Жанр: Драма
Происшествие в никольском
...займется прокуратура...
Мать все еще стояла в растерянности, прокуратура была для нее далеким и неясным
учреждением, по всей вероятности незначительным и слабосильным, не имевшим погон и
револьверов, которое уж никак не могло заменить милицию или сравняться с ней, а скорее
всего было у милиции на побегушках и занималось делами, с точки зрения милиции,
бросовыми и пустяковыми.
"Как же так..." - с жалостливой улыбкой, все еще на что-то надеясь, заговорила мать, но
Вера сказала: "Пошли, пошли".
Пыткой был осмотр у врачей, хоть те и оказались людьми порядочными и добрыми, и
вроде даже верили ей и сочувствовали; сочувствие это вызвало вдруг в Вере ненависть к самой
себе: ведь не кто иной, а она допустила такое, не смогла соблюсти себя, погубила себя,
погубила свою жизнь, а может быть, и жизнь матери. И хотя врачи успокаивали ее напоследок
и просили не отчаиваться, она уже не могла остановиться, казнила, казнила себя...
Солнце опалило их на улице, хотелось пить, Вера потянула мать к киоску
прохладительных напитков, та шла за ней, вконец расстроенная.
- Ну что ты? - остановилась Вера.
- Плохо, дочка, - безнадежно сказала мать.
- Чего уж хорошего...
- Нет. Я насчет прокуратуры.
- Тут ты зря. Все едино - милиция, прокуратура...
- Не-е-ет, - протянула мать убежденно и взглянула на дочь с сожалением: неужели та
не может понять столь очевидной вещи? - Нет. Тут что-то не так... Деньги, небось, надо было
нести...
Но и в Никольском, и после того, как оперативники, или кто там они, осмотрели место
происшествия и составили протокол, изменить мнение матери, что с милицией дело у них
вышло плохо, Вера не смогла. Мать сникла, опять выглядела забитой и жалкой, страдала от
того, что непременно надо было хотя бы посоветоваться со знающими людьми, Монаховыми,
например, а потом уж ехать в город. Поначалу Вера старалась мать успокоить, объяснить ей ее
заблуждение, но вскоре она поняла, что дело это безнадежное. Разговор в милиции опечалил и
ее, но, естественно, не тем, чем опечалил мать, просто произошло то, чего боялась и ожидала
Вера, - ее страдание и ее позор, ее погубленная жизнь превратились в дело, о котором
говорили чужие люди и которому теперь исписанными листочками предстояло копиться в
канцелярской папке. Эх, жизнь!..
8
Назавтра в Никольском появился следователь районной прокуратуры. Он и точно
оказался Шаталовым, как и предполагали в милиции. То есть он и вчера был среди людей,
приезжавших в Никольское, Вера даже говорила с ним, но ни ему самому и ни его вопросам
Вера во вчерашних волнениях не придала никакого значения. Теперь, после обеда, он пришел к
Навашиным, и Вере с матерью поначалу не понравился.
Был он уже не молод, но и недостаточно стар - лет этак тридцать пять, ну чуть больше
- и, стало быть, не воевал. Отец еще в пору Вериного детства внушал ей, что среди взрослых
только те стоящие и порядочные люди, которые воевали. Когда-то эту отцовскую истину Вера
считала безусловной, теперь, естественно, она не могла относиться к ней серьезно и все же при
знакомстве с новыми людьми по неискоренимой привычке прикидывала, воевали они с
немцами или не воевали, а иногда, особенно когда это было ей выгодно или облегчало в
сомнениях, позволяла себе верить в отцовский закон. Вот и нынче она сразу посчитала, что
следователь на войне не был и, значит, особого доверия вызвать не может. По крайней мере,
будь он серьезным человеком, он с утра пришел бы к Навашиным. А так небось ходил по
поселку.
Одет следователь был в светлый импортный костюм с голубой искрой, а в руках держал
черную гладкую папку. Он жаловался на жару и говорил, что предчувствует грозу: у него
ломило ноги, и к тому же он слышал, что в прогнозе погоды по "Маяку" не обещали осадков.
При этом следователь - звали его Виктором Сергеевичем - проводил ладонью по мокрому
лбу и теребил пальцами жесткие белые волосы. Волос осталось у него на голове немного,
острижены они были коротко и зачесаны вперед. Росту Виктор Сергеевич был среднего, широк
в плечах и квадратен, шею имел короткую и, разговаривая, прижимал подбородок к груди,
отчего казался обороняющимся, но и в то же время готовым ответить ударом на удар. Удивляли
его вялая, вроде бы расслабленная, манера говорить и неожиданно тонкий для такого атлета
голос. Тенор Виктора Сергеевича поначалу раздражал Веру и даже смешил ее, но потом Вера
привыкла к нему.
Разговор Виктор Сергеевич вел неспешный, о заявлении Верином пока не напоминал, и
Вера не могла понять, к чему он клонит и чего хочет от нее. Возможно, пока он лишь
приглядывался к ней и проверял, стоит ли верить ей или нет. "Ну и пусть, - думала Вера, - ну
и пусть, а мы тоже к нему приглядимся, что он за гусь". Мать сидела рядом тихо и мирно, хотя
Вера и чувствовала, что следователь не нравится матери и расстраивает ее даже своим видом.
Мать лишь иногда вступала в разговор, желая дополнить Верины слова, и все выходило
невпопад.
Виктор Сергеевич интересовался, где и как Вера учится, что приходится ей делать на
работе в Вознесенской больнице и сколько она получает, сколько вообще имеет средств их
семья и как живет Верин отец на Дальнем Востоке. Многие вопросы казались Вере
никчемными и досужими, но Вера отвечала на них терпеливо.
- Да, - сказал Виктор Сергеевич, - вот, знаете... Говорят, накануне вы подрались с
подругой.
- Было такое, - сказала Вера.
- Из-за чего, можно узнать?
- Ни из-за чего. Так. По глупости.
- Ну хорошо, по глупости. Допустим. А дрались крепко?
- Не так чтобы очень.
- Говорят, и туфлями?
- И туфлями.
- А не остались ли после этой драки у вас на лице и на теле ссадины и синяки?
- Остались...
- Какие именно?
- Не знаю. Не помню.
- Угу, - сказал Виктор Сергеевич. - Это мы потом с вами уточним... А врачам почему
вы не сказали об этой драке? Они тогда бы по-иному написали заключение.
- Не знаю, почему. Меня никто не спрашивал. Я и не сказала.
Вера произнесла эти слова обиженно, усмотрев в напоминании о драке с Ниной недоверие
к ней и ее ответам, она действительно не рассказала врачам и в милиции о драке, но без всякого
умысла и корысти не рассказала, просто потому, что посчитала эпизод этот несущественным и
вовсе не связанным с ее делом. Да и стыдно было рассказывать. Следователь, видимо, имел по
этому поводу свои соображения, может быть ошибочные и невыгодные для Веры, но он их не
высказал, а вопросы прекратил. Это Веру насторожило и обидело. Кто ж, интересно, наболтал
ему про эту драку и какими словами? Могли ведь и наврать, да еще и расцветить ложь
никольскими фантазиями.
- Вы надумайте, - сказала Вера, - ничего лишнего я не хочу никому приписать.
Поругались мы с Ниной, и синяки были. Ну и что? Разве это меняет дело?
- Нет, - сказал Виктор Сергеевич. - Просто мне надо знать все обстоятельства. Вам уж
придется привыкнуть к моему интересу. Ничего не поделаешь.
- Да нет, мы ничего, - вступила мать.
- Знаете что, - улыбнулся Виктор Сергеевич и пальцами вновь провел по мокрому
лбу, - не откажите в любезности... водички какой-нибудь, а то ужарел совсем.
- Квас у нас есть, - обрадовалась мать, - свой, правда, не покупной. Если не
побрезгуете...
- Ну отчего же...
- Вера, сбегай в погреб, принеси.
- Ну вот, я вам хлопоты причиняю, - огорчился Виктор Сергеевич.
Бежать Вера не побежала, пошла за квасом, намеренно степенно, давая следователю
понять, что просьбу его она выполняет без особой охоты и что вообще они, Навашины, люди
гордые. Веру раздражала суета матери, ее унизительное старание оказать на всякий случай
любезности малоприятному гостю, - впрочем, какому гостю? - так, должностному лицу,
которое могло бы и не тратить свое драгоценное время на дальнюю дорогу, а опросить
потерпевшую в служебном кабинете. Пока Вера ходила, следователь все извинялся перед
Настасьей Степановной за доставленные хлопоты, просил вернуть Веру, если бы он звал, что
хозяевам придется беспокоиться, он бы и не заикнулся о воде. Но когда Вера принесла
запотевшую трехлитровую банку, он не стал отказываться от кваса, а принялся пить его стакан
за стаканом, да притом делал это так аппетитно и шумно, ухая от удовольствия, словно бы
хлебный напиток помогал ему ощутить полноту жизни. Вера заулыбалась: "Вот дает, как
рассол с похмелья..."
- Прекрасный квас, - сказал Виктор Сергеевич.
- Пейте, пейте на здоровье, - радовалась мать.
- Спасибо, хватит. Как вы его готовите? Наверное, покупаете экстракт?
- Нет, из ржаных сухарей.
- А то вот сейчас экстракт хороший продается...
- Вы дома тоже делаете квас? - спросила мать.
- Нет. Вы знаете, - засмеялся Виктор Сергеевич, - нас, мужчин, больше пиво волнует!
- У нас пива нет, - развела руками Настасья Степановна, расстроилась, будто допустила
губительную оплошность, которую теперь уж и не исправишь. - Кабы мы знали...
- Нет, вы меня не так поняли, - нахмурился Виктор Сергеевич и еще сильнее прижал
подбородок к груди.
Теперь он сидел молча и теребил пальцами жесткие белые волосы надо лбом. Вера
держала в руке стакан и отпивала квас глоточками, словно это был кипяток.
- Вы, Вера, на самом деле, - сказал Виктор Сергеевич, - не обижайтесь на мои
вопросы. У меня профессия такая. Вы уж терпите.
- А я терплю, - сказала Вера.
- Ну вот и ладно. А то я еще один вопрос приготовил, а спросить не решаюсь. Про одно
деликатное обстоятельство... Можно спросить?
Тут Виктор Сергеевич остановился и посмотрел на Веру своими голубыми глазами, и в
них Вера почуяла намек: мол, сами знаете, какие такие деликатные обстоятельства, и если не
хотите сейчас говорить про них, так и не надо. Намек Вера не поняла, пожала плечами, сказала:
- Если надо, так спрашивайте.
- Мне в Никольском уже пришлось кое-что услышать. Возможно, что многое из того,
что я услышал, сплетни и так, пустое... Но одну вещь мне хотелось бы уточнить. Слышал я, что
вы находитесь... как бы это сказать... находитесь в близких отношениях с неким Сергеем
Ржевцевым. Так ли это?
Вера вспыхнула, поставила стакан, покосилась на мать.
- Ну и что? - сказала Вера угрюмо. - Я дружу с Сергеем... Ну и что из этого? Кто вам
чего наболтал?.. Я с ним дружу... Ну и что из этого?
- Ничего, - сказал Виктор Сергеевич.
Он видел, как Верин испуганный взгляд метнулся в сторону матери и как насторожилась,
утеряла вежливую улыбку Настасья Степановна, он видел это и, замолчав, опять прижал
подбородок к груди. Настасья Степановна теперь смотрела на дочь и ждала от нее объяснений,
и следователь со своими вопросами ее не интересовал, то есть интересовал, но как некое
подсобное средство, которое могло бы прояснить неизвестные ей стороны жизни дочери. Вера
же сидела воинственная и надувшаяся.
- И все же, Вера, вы обязаны мне ответить, - строго сказал Виктор Сергеевич, - была
ли у вас с Сергеем Ржевцевым половая связь?
- Да! Я жила с ним! - с вызовом выговорила Вера. - Ну и что?
- Ладно... А какого числа вы родились? - спросил Виктор Сергеевич.
- В декабре, семнадцатого числа, - сказала Вера. - Была холодная погода и еще что-то
было. Дождь не шел.
- Угу, - кивнул Виктор Сергеевич, не оценив ее дерзости.
Потом он еще что-то спрашивал, о каких-то пустяках, говорил опять вяло, словно стараясь
успокоить Веру, а она не успокаивалась, думала о Сергее и о том, что о ней судачат сейчас в
Никольском, досадовала, что сказала: "Я дружу с Сергеем", - может быть, сглазила их с
Сергеем отношения, надо было сказать: "Я дружила с Сергеем до вчерашнего дня"; она боялась
новых вопросов о Сергее, но и хотела, чтобы следователь спрашивал ее о нем.
- Ну, хватит на сегодня, - сказал Виктор Сергеевич. - Остается мне составить
протокол, а вы прочтите и подпишите.
Когда Настасья Степановна подписала протокол, он встал, и лицо у него было такое, что
неизвестно еще, кто кому надоел, он ли Навашиным или Навашины ему. Папку свою из
гладкого черного кожзаменителя с незастегнутой "молнией" он взял со стола неаккуратно, и из
нее на пол посыпались бумаги, ни одной из которых во время разговора Виктор Сергеевич не
вытаскивал. "Вот черт!" - проворчал Виктор Сергеевич и неуклюже присел к своим
бумажкам, стал запихивать их в папку. Вера не сдвинулась с места, а мать тут же нагнулась в
ретивом стремлении помочь. "Ну что вы, Настасья Степановна, я уж сам, я сам!"
Потом Виктор Сергеевич долго стоял у двери, не говоря ни слова и как бы вспоминая, все
ли он задал вопросы и все ли поднял бумаги.
Вера с матерью проводили Виктора Сергеевича до калитки, руку ему пожали, обменялись
вежливыми словами.
- Вот уж, - сказала мать, вернувшись в комнату, - как одно началось, так все и пойдет.
- Что? - рассеянно спросила Вера.
- Непутевый следователь-то. Хитрый не хитрый, а непутевый.
- Откуда ты сразу поняла?
- Сразу-то и поймешь...
- Брось ты это.
- Я тебе вот что скажу. В милицию мы опоздали. Там уж побывал кто-то до нас. Может,
от Колокольниковых, может, от Чистяковых. И с деньгами. Вот и сунули тебя в прокуратуру, и
следователя подобрали на ихнюю сторону...
- Опять ты за свое.
- А за чье же, как не за свое! К нам он явился только к вечеру, а с утра облазил
Никольское да все, что ему хотелось, повыспросил.
- Напрасно ты...
- Что ж я, слепая, что ли, или еще какая? Я вижу... А ведь ему такое могли
навыдумать... Одних Монаховых возьми. Или Чугуновых. Или Творожиху!
- Мне бояться нечего. Я не виновата.
- Виновата не виновата, а так все повернут, так ославят! Им своих защищать надо...
- Мать, я тебя прошу, давай кончим думать об этом следователе. Ну его к лешему. Хуже,
чем есть, мне не будет. Выкарабкаемся как-нибудь. Главное - нам с тобой живыми быть. И
здоровыми. Ты меня поняла?
- Поняла, - печально сказала мать.
Потом она спросила:
- Может, отцу написать?
- О чем?
- О тебе. Может, приедет или поможет. Он хотя и беспутный, но деловой...
- Не надо, - нахмурилась Вера. - Нечего унижаться. Слушай, мне эти разговоры
надоели. Хватит мне следователя. Я ни в чем не виноватая, и мне на все наплевать. А как тех
накажут, посмотрим, спешить некуда. И хватит. Нервы побереги, поняла? И давай перекусим.
Девки под окном как голодные кошки ходят...
Мать проворчала что-то в ответ, может быть, Верин резкий тон обидел ее, но спорить она
не стала, а вздохнув, пошла на кухню. Жара томила по-прежнему, грозовая туча, обещанная
следователем, так и не явилось. Ужинали молча, и младшие сестры молчали, даже Надька, хоть
она и ерзала нетерпеливо на стуле и поглядывала со значением на Веру с матерью, будто знала
то, о чем они не знали, однако побаивалась открыть рот - вдруг старшая сестра своей тяжелой
рукой оборвет ее высказывания. В глазах Надьки были ехидинки, и Вера понимала, что Надька
слышала какой-нибудь разговор про нее, но расспросить младшую сестру следовало где-нибудь
наедине.
Вера, стараясь успокоить мать, в конце концов и себя убедила в том, что следователь не
такой уж плохой человек, и никто его не подкупал, не натравливал на нее, просто разговор у
него с ней был предварительный, несерьезный, ради знакомства, а главное и существенное
Виктор Сергеевич скажет ей у себя в кабинете, куда он обещал ее в скором времени вызвать. И
все же неприятный осадок остался на душе у Веры, особенно от вопроса об их отношениях с
Сергеем, и, чтобы освободиться от него вовсе, Вера упрашивала себя забыть о следствии и
суде, а думать о матери и ее здоровье и о Сергее.
Она теперь не знала, чего ей хочется - явился бы Сергей в их дом сейчас же или пусть он
задержится в Чекалине еще на месяц. И того, и другого она боялась. По ее подсчетам выходило,
что Сергей должен вернуться из командировки завтра. Но наступило завтра, а Сергей не
приехал.
Не дождавшись его, Вера сказала себе с отчаянием: "Ну и пусть, ну и ладно, и без него
проживем, если уж у него нет совести. Хоть бы он мне на глаза не попался теперь", и
отправилась в город. Ей надо было в поликлинику, на процедуры и на укол, а главное -
попасть к врачам, смотревшим мать, и вызнать у них все.
Она побывала у онколога, у других врачей, волновалась перед их кабинетами, ожидая
приема, дрожала и, несмотря на свою сознательность, готова была молиться, чтобы у матери не
было страшного. Врачи ее немного успокоили, сказали, что они ничего не утаили от матери, а
какого свойства опухоль, покажет гистологический анализ, они надеются, что анализ будет
хороший ("На плохой, что ль, им надеяться!"), но операцию следует делать в любом случае, и
Вера, как будущий медик, должна это понять. "Да, конечно", - кивнула Вера. Здоровье матери
вообще нашли не ахти каким - и сердце, и сосуды, и нервы, - и Вере ("Отец с вами не живет,
да?"), как человеку уже взрослому и вставшему на ноги, нужно было стараться, чтобы жизнь
матери шла сытая и спокойная. "Да, да, я понимаю", - сказала Вера.
На улице она снова жалела мать и кляла себя, обещала уберечь мать от любых волнений.
"Выросла скотина, - казнила она себя, - скотина и есть. Муж у матери хорош попался, а
теперь и дочка выросла!.." Сейчас она сама подумала, не написать ли отцу в Шкотово, не
упросить ли его со слезами вернуться ради матери и младших дочек, но тут же решила, что и
вправду не стоит унижаться, да и вряд ли бы возвращение отца сделало жизнь Навашиных
благополучной. В Никольском долго гадали, отчего это человек надумал завербоваться куда-то
на Тихий океан, в дыру, провонявшую рыбой, да еще и из сытого поселка, что у столицы под
теплым боком. Почти из самой Москвы. Длинный рубль в расчет не брался, потому как и на
месте при желании можно было иметь любые деньги. Посчитали, что Навашин, мужик в самом
соку, просто-напросто сбежал от жены, поскольку она женщина стала уже никакая. Якобы
спьяну он болтал так одному из своих приятелей, и слов этих, возможно и приписанных ему, но
вполне вероятных, Вера не могла простить отцу. Разводиться он не стал, может, по лени, а
скорей всего, чтобы при нужде было к кому вернуться в Подмосковье. Дочерей он, видимо,
любил и скучал по ним, но деньги посылал не по правилам, редко был щедрым, а подавать на
него в суд мать по доброте своей не хотела. Наверняка были теперь у него в Шкотове женщины
или одна постоянная баба, хитрая или, как мать, несчастная, и писать ему о тяжком положении
матери и ее болезнях было бы сейчас нехорошо, унизительно и даже стыдно. Вера не хотела
сообщать отцу про свою беду, не желала ни сочувствия его, ни совета, она вообще не хотела,
чтобы он узнал о случившемся. Они жили кое-как без него, проживут без него и теперь.
Сергей так и не появлялся, Вера сидела дома. Продукты мать закупала сама, видно
стараясь уберечь дочь от появлений на людях и лишних разговоров, и Вера не противилась ее
старанию, хотя и обещала себе не избегать никольских жителей и не бояться их пересудов.
Дома было одно и то же - книги, телевизор, кухня, стирка, хлопоты на огороде, - и Вера
неожиданно для самой себя заскучала по Вознесенской больнице, красное генной, похожей на
крепость, и по своей несладкой службе санитарки.
Она представляла, как сердилась и расстраивалась Тамара Федоровна, главный врач
Вериного отделения, узнав, что Навашиной нет на месте, а потом, когда Нина ездила в
Вознесенское и рассказала о Вериной болезни, с какой неохотой поставила в Верину смену
Нюрку Слегину. Нюрка относилась к своему делу цинично, нянечкой работала без году неделю,
а уже набралась, как говорила Тамара Федоровна, равнодушия. Нюрка Слегина вела себя нагло,
знала, что медперсонала в больнице не хватает и никто ее не уволит, не боялась даже врачей и
выказывала себя чуть ли не главным человеком в отделении. Впрочем, врачей-то она не
боялась, зато боялась Веру, та могла ее и высмеять, и осрамить при народе. Поэтому сейчас
вряд ли для Вериных больных, особенно для тех, кого она привечала на Нюркиных глазах,
наступили лучшие дни.
Хотя ей-то, говорила Вера себе, что теперь до этого... И все же она думала о том, что
Нюрка наверняка обижает сейчас безответного тихоню Федотова, контуженного под
Клайпедой, к которому каждое воскресенье, пренебрегая мытарствами в электричках и
автобусах, добиралась из Мытищ с дешевенькими гостинцами в авоське мать,
семидесятилетняя старушка, - при виде ее глаза у Веры становились влажными, Федотову
нужны особые слова и ласковые руки, а Нюрке что он, что другие больные - уже и не люди
вовсе, а так, чокнутые, психи, которых все равно не вылечишь. Да разве Нюрка закупит все как
надо в Вознесенском гастрономе, куда санитарки и нянечки отправлялись каждый день в
мертвый час с наволочкой и списком заказов больных на клочках бумаги... Небось
Флорентьеву она возьмет "Прибой" вместо обязательного "Беломора", а Григоровичу забудет
варенье. И, наверное, в пятой палате не сменит белье, раз уж она, Вера, не успела этого сделать.
Да и рубли с больных потянет.
Вера понимала, что, может, и не Нюрка подменяет ее сейчас и, может, она преувеличивает
Нюркины пороки, и тем не менее мысли о больнице текли в прежнем русле - Вере все
представлялось, как там безобразничает без нее Нюрка. Вера никак не могла признаться самой
себе в том, что она скучает по Вознесенской больнице и по своей службе и что вообще она,
видимо, любит эту больницу и ее людей. Вера ругала Нюрку и этим как бы признавала, что без
нее, Веры Навашиной, ее больным сейчас, наверное, живется хуже. А значит, что-то у нее
получается, и это хорошо.
Даже Нине, навещавшей ее, Вера принималась рассказывать о своей больнице, чего
раньше никогда не делала. Расспрашивала она о подробностях Нининого визита в
Вознесенское, что она там видела, с кем говорила и как ей понравилась Тамара Федоровна.
Чувство нахлынувшей любви к больнице и своему делу удивляло Веру, но и радовало ее,
обнадеживая неким просветом в будущей мрачной жизни.
Нина приходила к ней, как всегда, ладная, ухоженная, одетая будто в театр, приносила
новости. Мать на Верины вопросы отвечала односложно, у сестер Вера и не желала ничего
выпытывать, а Нина все знала, умолчать же о чем-либо было выше ее сил.
- Рожнов, говорят, ходит в военкомат. Просит, чтобы его срочно забрали в армию. Он-то
единственный совершеннолетний...
- Этот сбежит... Кого хочешь обдурит...
- Никуда не сбежит, - категорически говорила Нина. - Сейчас на них характеристики
оформляют.
- Соседи, что ли?
- Ну да, соседи. На Колокольникова, скажем, сочинит Творожиха.
- Она неграмотная.
- Это я так, к примеру... Ну и что - неграмотная. У них соберется военный семейный
совет. И Творожиха, конечно, подаст голос из угла, как выручить ребеночка, а тебя очернить...
- Неужели так все и за них?
- Ну что ты! И родители-то их волками смотрят на своих парней. Но ведь жалко. Всех
жалко. И тебя жалко. И их. Ведь посадят. Жалко.
- Тебе тоже, что ли, их жалко?
- Могла бы и не спрашивать. Но вообще-то я жалостливая... А есть в Никольском
которые и против тебя. Есть. Кому твой папаша насолил, кто считает, что все зло от баб, кто
просто так.
- А мне на них наплевать, поняла?
- Чего ты на меня-то злишься!
Вера сердилась, однако, не на Нину. Хотя она и убеждала Нину с матерью и себя саму, что
ее нисколько не волнуют разговоры никольских жителей, они ее волновали, и Вера, стараясь
показать, что все высказывания о ней соседей, знакомых и малознакомых она принимает с
безразличием и даже с презрением, все же выспрашивала Нину, кто и что о ней говорит.
Каждый раз Вера ждала, что Нина скажет ей про Сергея, и каждый раз боялась этого.
Вдруг кто-нибудь видел Сергея в Никольском, или в городе, или в электричке... Вдруг он уже
вернулся из Чекалина, узнал о случившемся и не желает появляться в Никольском... Нет, Нина
Сергея не видела и ничего не слышала о нем, она, как и Вера, была удивлена его задержке, -
наверное, чего-нибудь недоделали, не поставили по забывчивости пять столбов, аврал в
последнюю минуту, и еще предложат остаться на месяц в Чекалине. "Может быть, может
быть", - кивала Вера.
Забегали и другие девчонки, приятельницы по школе и соседки, сочувствовали или просто
болтали, но никто из них не радовал своим приходом так, как Нина. "Хорошая она все-таки у
меня, - думала Вера о ней с теплотой, - добрая и хорошая". По-прежнему Нина удивляла ее
своими нарядами, новыми чуть ли не каждый день. Вера знала, что денег у Нины с матерью
немного, а вот из ничего, из старого и из дешевого, Нина умела шить такие платья, блузки и
юбки, что Вера чувствовала себя рядом с ней замарашкой. Нина была прежней, но и как будто
бы иной, изменившейся или, быть может, в чем-то изменившей себе. Порой Нина смотрела
рассеянно в пустоту, думала о своем, а в глазах ее молчала печаль и жалость - к кому,
неизвестно, возможно, к Вере, а возможно, и к себе самой. Нина ни разу не предложила подруге
съездить в Москву - развлечься на демонстрации польских мод, или посидеть в кино или
просто пройтись знакомыми магазинами. Вера отказалась бы, но Нина ни о чем таком разговор
и не завела, удивив Веру. "А впрочем, мне-то что, - подумала Вера, - мое-то дело
конченое..."
Но ведь могло с Сергеем и что-нибудь случиться.
Вряд ли, говорила себе Вера. Что уж там с ним такое может стрястись? С ней - да,
стряслось. И она не Нина. Это только в Нининой сентиментальной голове могли бы появиться
мысли о том, что если с ней случилось несчастье, то уж и на любимого ею человека в ста
двадцати километрах от Никольского в ту же самую минуту непременно упадет кирпич. Вера
же полагала, что, наоборот, раз уж у нее беда, то, значит, у Сергея все обстоит хорошо. Так она
успокаивала себя, упрашивала перестать думать о Сергее, перестать ревновать его неизвестно к
кому или к чему, перестать бояться того, что с приездом Сергея все изменится к худшему в ее
жизни, но и не надеяться на хорошее. Спокойствие и благополучие дома, жизнь и болезнь
матери, считала Вера, зависели только от нее одной. Вера рвалась уже на работу, уколы она и
сама могла делать себе, велика задача, она ведь училась на медсестру и колола в Никольском
больных. На работе она собиралась поговорить с хорошими врачами о матеря, а
...Закладка в соц.сетях
