Жанр: Драма
Происшествие в никольском
...занесло тебя.
- А разве не так? - спросила Клавдия Афанасьевна. - Чего скромничать-то? Что было,
то было!
- Тетя Клаша правильно говорит, - сказала Нина. - И мы выпьем за вас.
- Ох уж, ох уж! - покачала головой мать. - Эту тетю Клашу хлебом не корми, только
дай речь произнести.
Однако ирония матери была шутливой. И она, Настасья Степановна, приняла слова
приятельницы всерьез. Выпив, все сидели тихо, даже Надька не егозила, и никто не
осмеливался нарушить молчание.
- Ну, что загрустили? - сказала Клавдия Афанасьевна. - Что уж я такого печального
наговорила? А?
- Да ничего, - глядя в пол, сказала мать.
- Эх, сейчас бы сплясать, - сказала Клавдия Афанасьевна. - Да не подо что. У вас
небось и пластинок-то порядочных нет. Небось одни твисты да буги-буги?
- Раньше были, - сказала мать, - да Лешка их все раздарил.
- Ох уж этот мне Лешка!
- Господи, - вспомнила мать, - у нас же в чулане его мандолина валяется!
- Что ж ты раньше-то думала, голова садовая! Разве б такие у нас были песни!
- Вот ведь из головы напрочь! Соня, Сонечка, сходи, милая, найди...
Извлеченная из чулана мандолина была плоха и ободрана, перламутр на шейке обсыпался,
и коричневая краска изошла морщинами.
- Знакомый, знакомый инструмент! - обрадовалась Клавдия Афанасьевна, забасила
ласково. - Утиль-то, ну и утиль! Двух струн нет. И медиатор потеряли? Ну конечно. Ну-ка,
Надька, принеси от поломанной куклы кусочек пластмассы. Не жадничай. Вот такой. Мы его
обрежем.
Однако Клавдия Афанасьевна скоро поняла, что мандолину ей не настроить, хотела уже с
досады отправить ее обратно в чулан на вечную ссылку, но тут подошла Нина и попросила дать
ей посмотреть инструмент. "А ты сумеешь?" - с сомнением спросила Клавдия Афанасьевна.
"Попробую. Может, что и получится..." - "А-а! - проворчала Клавдия Афанасьевна. -
Придется уж плясать всухую... Или разве Нюрка сыграет нам на гребешке... А, Нюрка? Бери
гребешок и тонкую бумагу, подуди нам". Вера сидела на диване, смеялась, она видела, что
Клавдия Афанасьевна уже раззадорилась и ничто ее не могло остановить или утихомирить,
руки и плечи ее уже ходили в нетерпении, и ноги не стояли на месте, а в тишине она, казалось,
слышала не доступную более никому музыку плясовой. Тут и Тюрина наладила свою гребенку
и, на потеху девочкам, бойко заиграла "Светит месяц...", а Клавдия Афанасьевна, подперев
руками гладкую свою талию, шелком затянутую, боком-боком выскочила на свободное место у
двери и пустилась в пляс. "Платок дайте мне, платок! - кричала она и на ходу пальцем грозила
Настасье Степановне. - Настька, готовься!"; и вот с платком в руке она уже подскакивала к
матери, выманивая ее в круг, а та отказывалась: "Нет, да что ты, да куда я...", а тетя Клаша все
звала, мать же смотрела на нее с испугом, краснела, и Вера понимала, что мать не ломается, а и
впрямь боится пляски, отвыкла от нее, боится конфуза и даже и среди своих, да куда ей, в ее-то
возрасте! Клавдия Афанасьевна рассердилась, встала, сказала Тюриной: "Играй сначала", - и
властно потянула Настасью Степановну за собой, приказала ей: "Танцуй! Тебе говорят!" И
опять она начала русского, левую руку в бок, платок запорхал в правой, опять подлетела она к
приятельнице с сердитыми глазами, наконец мать не выдержала, решилась, как решаются,
досчитав до трех и закрыв глаза, прыгать в ледяную воду, оглянулась на дочерей, ища
сочувствия, и пошла, и пошла, и пошла, и поплыла лебедушкой мимо Сухановой с серьезным и
чуть кокетливым выражением лица тихой скромницы, знающей себе цену, а Клавдия
Афанасьевна возле нее притопывала да прикрикивала, как бы дразня ее и раззадоривая, но и
мать не сплоховала, хотя и помнила, что вернулась из больницы; на дробь каблуков Клавдии
она, прикусив нижнюю губу, тут же ответила движением рук и плеч. И потом Клавдия
Афанасьевна петухом наскакивала на нее, озорничала, выделывала фигуры лихо и с шумом, и
мать не терялась в ответах, не меняя при этом маски скромницы. С места почти не сходила из
осторожности, не приплясывала, как в прежние годы, но и ее движения были красивы и легки.
Однажды не удержалась и дробью, хлесткой и звучной, ответила на дробь Клавдии
Афанасьевны. Вера не переставала удивляться матери, давно она ее такой не видела.
Тихоня-тихоня - и вдруг разошлась, откуда в ней эта прыть, откуда явились к ней ловкость и
умение - она не сделала ни одного неуклюжего или грубого жеста и была хороша собой, годы
сбросила да и платье-то эпонжевое уже не висело на ней, будто вчера его и сшили. А женщины
не останавливались, гребенку Тюриной поддерживала теперь мандолина, Нина подтянула
струны и самодельным медиатором не то чтобы выводила мелодию, а просто обозначала ритм.
Но и это было музыкой.
Умаялись наконец плясуньи. Клавдия Афанасьевна вытерла пот платком, отдышалась и
сказала: "Ну, теперь давай хороводы". - "Какие еще хороводы? - удивилась мать. -
Вдвоем-то хороводы? Да и хватит мне..." - "Поднимай девчонок. И Нюрка теперь у нас
свободна - Нина при мандолине". Сказала это Клавдия Афанасьевна властно, не стала бы
принимать возражений, и хотя какие тут действительно могли быть хороводы, Тюрина
поднялась, и девчонки с радостью подлетели к взрослым. Одна Вера не встала с дивана. "А ну
вас к лешему!" Хоровод между столом и дверью Веру веселил, толкались девчонки, мешали
матери с Тюриной, и те неуклюже топтались на месте, а Суханова ругала их сердито или делала
вид, что сердится. Но вот движение успокоилось, женщины и девочки, взявшись за руки, стала
плавно кружиться у двери, при этом мать с тетей Клашей напевали что-то вполголоса.
Движение убыстрялось, тут Тюрина принялась припрыгивать, да еще и с залихватским
оханьем, - в их белгородской деревне выше всего ценилось в танце ритмичное припрыгивание
и приплясывание, однако Клавдия Афанасьевна ее тут же приструнила, обозвав негром.
Выждав положенное время, тетя Клаша голосом умелой хороводницы, громко и на публику,
как торговец книгами в подземном переходе, стала объявлять фигуры: "Заплетаем плетень!",
"А-а, теперь завьем, завьем капустку!", "А-а-а теперь ворота!" - и довольные Соня с Надькой
прошмыгивали в "ворота" под руками матери и тети Нюры Тюриной и сразу же сами,
приподнявшись на цыпочки, ставили "ворота". Понятно, что и "плетень", и "капустка"
выходили мелкими, а "ворота" и вовсе были без забора, однако мать и Тюрина команды
Сухановой выполняли старательно. "Косой столб!" - объявила Клавдия Афанасьевна, и
женщины стали проплывать друг перед другом, чуть касаясь соседок руками, были бы у них
платья до пят, и точно они бы плавали, как барышни из "Березки". Мать с Тюриной запели
тоненько и ласково: "Сашенька, Машенька, вот какое дело... Сашенька, Машенька, вот какое
дело..."; пели они и иные слова, но Вера их не разобрала. Женщины и девчонки, им
подражавшие, теперь как будто бы обтекали друг друга, а в голосах их и в движениях была
нежность и еще нечто такое, что Веру и умиляло, и печалило... "Сашенька, Машенька, вот
какое дело, Сашенька, Машенька..."
"Фу ты! - сказала Тюрина. - Не могу больше. Ты нас замучила, Клавдия". - "Ну
вот, - огорчилась Суханова, - сломала, дуреха, хоровод..." Она постояла немного,
отражались в ее глазах какие-то соображения, видно, придумывала, что бы еще этакое
устроить. "Ладно, - сказала она, - идите ко всем чертям. Я беру мандолину, и пусть нам
молодые покажут, на что они годятся". Вера ворчала для виду, Нина отказывалась деликатно и
с улыбкой, но обе они понимали, что им не увильнуть. Да и стыдно было бы теперь
отказываться. Но Вера точно знала, что русского она не сможет, ладно уж, чем-нибудь потешит
женщин. "Расступись, народ, - шумела Клавдия Афанасьевна, - Вера в пляс идет. И Нина за
ней..." Нина-то уже плясала, ей что, она и пешком-то ходит так, что заглядишься, будто
балерина, тонкая, гибкая, в городе, в танцевальной студии училась не зря, она и присядку
исполнит, она и павой проплывет, она и свое придумать может, а мы чем хуже, и мы
попробуем, и так, и вот так, и вот этак, получается, а? Получается, конечно, не все чисто,
нет-нет, а бедра и ноги пойдут по привычке, как в шейке или французском казачке, но ничего,
все равно хорошо, все равно весело, не жалейте, каблуки, пола, как я вас не жалею!.. Ух, жарко!
Хватит. Все.
- Ну что ж, - заключила Клавдия Афанасьевна, - барышни-то у нас выросли
авантажные!..
И положила мандолину.
Потом Вера сидела одна в тихом блаженстве, руки раскинув по спинке дивана. Соня
выносила посуду на кухню, освобождая стол для чаепития. Нина шумно возилась с Надькой. А
старшие женщины, усевшись на стульях у стены, говорили вполголоса о своем. Вера видела,
как Клавдия Афанасьевна достала из сумочки колоду карг и, надев очки, с ученым видом
принялась раскладывать карты на столе; гадала она матери или Тюриной, а может, решила
прояснить далекую жизнь Алексея Навашина. Нина с Надькой тут же подсели к тете Клаше с
интересом, а Веру и карты не подняли с места. Ей и тут было хорошо.
Ей вообще было сейчас хорошо. Оттого, что мать выздоровела и удивила, успокоила
дочерей своим сегодняшним счастливым вечером. Оттого, что Сергей мог сидеть сейчас рядом
с ней, Верой, позови она его днем как следует. Оттого, что сама она снова ощущала себя
здоровой, красивой и удачливой женщиной и не прочь была бы постоять, как и утром, перед
зеркалом, поглядеть на себя, да лень и гости мешали. Оттого, что в их доме снова плясали и
водили хороводы, снова пели "Лучину" и "Златые горы", снова все были сыты праздничными
материными пирогами. Да мало ли отчего ей было хорошо. Вера и не разделяла на частности
свое теперешнее состояние, она просто благодушествовала - и все. Она верила в то, что жизнь
ее будет спокойной и счастливой, пусть она уже не та беспечная девочка, какой была два
месяца назад, пусть она и стала взрослой, но и взрослой быть не худо. Утром, на поляне у
Поспелихи, ей тоже было хорошо. Она была в мире со всем на свете и, лежа в траве, просто
радовалась жизни на земле. Но там ей было хорошо одной. Сейчас же она и представить не
могла своей жизни без женщин и девочек, сидевших с ней рядом в комнате. Они были с ней
одно, как минутами раньше в печальной и веселой песнях. Она всех любила сейчас и всем
желала добра. И ей казалось, что все тоже любят и желают ей добра. И не только эти женщины
- мать, тетя Клаша, тетя Нюра Тюрина, Нина, Соня с Надькой, - не только они, а все-все
люди на свете, и в Никольской, и в Вознесенской больнице, и в городе, и в электричках, и в
Москве, и повсюду, все-все любят ее и желают ей добра. И так будет всегда.
- Нет, карта идет сегодня чужая! - прервал Верины думы громкий от досады голос
Клавдии Афанасьевны. - Как только казенная постель, так трефы. Стало быть, и нечего
раскладывать...
Вера открыла глаза. Клавдия Афанасьевна, сердитая, серьезная, собирала карты со стола.
- Нет, - сказала она, - три раза разложила для пробы - и все одни черненькие. Так не
может быть... Но у меня на этой неделе везения нет. И не будет... Мне в понедельник зверь
приснился. С часами на руке...
- Какой зверь? - спросила Нина.
- Большой. С мужика ростом.
- Нет, а породы-то какой?
- Какой породы! - Клавдия Афанасьевна поглядела на Нину как бы с обидой. - Зверь
- он и есть зверь. Шерсть короткая. Как на шубе под этого... под жеребца. Хорошо, что не
железный. Мне бабка всегда говорила: "Смерть, она, Клаша, железная..." Много мы над бабкой
тогда смеялись, пока до войны не дожили... Да-а... А этот зверь не страшный. К невезению, но
мелкому...
- Откуда ты знаешь, - сказала Тюрина, - что он про тебя приснился?
- Все мои сны про меня, - категорично сказала Клавдия Афанасьевна.
- Вот вы, тетя Клаша, общественница, во всем состоите, - сказала Нина с наивностью
во взгляде, - а каких-то зверей необыкновенных видите, да еще верите в них, как же так?
Клавдия Афанасьевна ничего Нине не ответила, а просто посмотрела на нее выразительно,
она и пожалела Нину молча: "Жизнь-то тебе еще покажет, несмышленой, что к чему", -
одновременно она и как бы погрозила Нине пальцем: "Я тебе язычок-то твой ехидный
укорочу!"
- Ну и что, что, Клаш, зверь-то? - спросила Тюрина.
- А что зверь... Ровный весь. Прямой. Подходит. Я глянь - часы у него на руке. Я уже
говорила про часы, что ли? Ну да. Позолоченные часы. Хорошие. И тут он меня спрашивает, а
сам голову отвернул: "Скажите, пожалуйста, сколько сейчас минут?" Я отвечаю. А сама
соображаю, раз лицо отвернул, везти мне не будет. А раз не который час спросил, а про
минуты, значит везти не будет по-мелкому... То есть это я потом сообразила, утром...
Она и дальше рассказывала про зверя, причем уже не деловито, не сердясь на него, а
скорее мечтательно, словно бы вспоминать о звере ей было теперь приятно, и еще приятнее
было мечтать об ином звере. А может, Клавдия Афанасьевна и шутила сейчас, дурачила
приятельниц, вряд ли она верила всерьез в сны и зверя с короткой шерстью, как на шубе под
жеребца. Хотя, впрочем, наверное, краешком души она и верила и в сны, и в зверя. Нина
приправляла по-прежнему ее рассказ лукавыми словами, однако слова эти Клавдию
Афанасьевну не злили. Вере тоже захотелось поязвить над тетей Клашей, но она находилась
теперь в таком состоянии душевною покоя, что и звука произнести не смогла. А Клавдия
Афанасьевна опять порадовалась, что вопрос зверя был не к болезни, и тут же вспомнила о
болезни Настасьи Степановны.
- Да, Настенька бедная, натерпелась ты там, - говорила Клавдия Афанасьевна. - Но и
мы напереживались за тебя. Я и Нюрка сами не свои были. Скажи, Нюрк, а? Старые подруги -
они верные. Это дети еще неизвестно кто. Дочки-то твои, поди, по тебе и не беспокоились?
Тут Клавдия Афанасьевна подмигнула Вере и младшим девочкам: мол, давайте покажите
матери, как вы ее любите и как тяжко вам было без нее. Соня с Надькой приняли ее укор
всерьез, зашумели, обиженные, бросились к матери, стали обнимать ее, а Вера не сдвинулась с
места, только улыбнулась. Она вспомнила, как стояла в церкви и какие слова шептала в
отчаянии и надежде, ей захотелось рассказать матери о тех горьких и высоких минутах, но
сразу же Вера поняла, что теперь, в благополучные дни, она не только никому не расскажет о
них, но и сама постарается забыть о них, как о чем-то стыдном и несуразном. Клавдия
Афанасьевна все еще поддразнивала сестер, а Вера смотрела на нее мирно и великодушно,
сладостная дремота - от вина, от пирогов, от нынешнего спокойствия - забирала ее,
закрывала ей глаза. И вдруг, потом - через двадцать минут или через полчаса - что-то словно
кольнуло ее, и она вздрогнула, подалась вперед, скинула руки со спинки дивана.
- Что-что? - спросила Вера.
- Да я говорю, - продолжала мать, - как мы с тобой в милицию в первый раз неудачно
сходили, я сразу почувствовала, что толку из нашего дела не будет. Ну и бог с ним...
- С чего ты вдруг о милиции?
- Да вот Клавдия тут рассказывает... - Мать неуверенно покосилась в сторону
приятельницы.
- Не хотела я сегодня говорить, настроение портить, - сказала Клавдия Афанасьевна, -
да вот проболталась.
- Ну и что? - нахмурилась Вера.
- Соня, Надя, идите на кухню, - сказала мать.
- Что, что! - сказала Суханова. - А вот что. Болтать о тебе стали. Некоторые. После
того как следователь решил прекратить дело. Будто ты во всем виноватая, оттого, мол, и решил
прекратить.
- Ну и пусть болтают! Я-то знаю правду.
- Дело твое, - сказала Клавдия Афанасьевна, затихая. - А вот если бы тогда деньги
приняла, не болтали бы. И тебе с матерью польза была бы. Нескладно все получилось... Ты
хоть точно знаешь, что дело прекратили? Или только собираются прекратить?
- Не знаю, - нервно сказала Вера. - Должны были прекратить... Я его сама для себя
прекратила, и все.
- А вот я от кого-то слышала, что и не прекратили, а будет вроде доследование.
- Какое еще доследование?
- Поеду на днях в город, зайду в прокуратуру, все узнаю.
- Да зачем доследование! Не нужно мне ни следствия, ни суда! Для меня, поймите, для
меня - дело конченое! И все! - махнула рукой Вера. - Может, чай наконец пить будем?
За чаем веселье вернулось в дом Навашиных. Снова шумели, шутили за столом, Вера
теперь хозяйничала, суетилась, подносила чашки и стаканы, наполняла розетки прошлогодними
вареньями, обхаживала гостий, бессовестную Надьку, напавшую на общие лакомства, осадила
вежливыми словами, смеялась с Ниной, и та, встревожившаяся было за подругу, успокоилась. А
на душе у Веры было скверно. И на ум являлось одно: "Вот оно... Вот оно... Опять...
Началось..." И отчего-то печальное лицо девочки, занявшей в больнице материну кровать,
стояло перед глазами.
24
В четверг Вера выходила на работу после обеда. Сергей имел отгул, и Вера попросила
Сергея проводить ее в Вознесенское.
День выдался солнечный, тихий и прохладный. Было в нем нечто спокойное, осеннее,
обещающее зимний сон, будто бы день этот, перепутав календарь, попал в зеленые
подмосковные места из бабьего лета. Впрочем, стоял уже август. Случись такой день в начале
июня, он бы не вызвал печали - эко сколько жарких недель впереди, - а теперь было в нем и
нечто грустное. И запахи земли, и листьев, и черных, отмерших ветвей, сбитых ветром, и даже
запахи леса, садов и полей казались как будто бы уже и не летними, свежесть воздуха
заставляла думать о заморозках и о том, что росы скоро обернутся инеем, а чуть белесое небо
предупреждало с горечью: "Лето-то, братцы, кончается". Ну да ладно, рано было еще
печалиться, вот подуют южные ветры, погонят холодный воздух к студеным морям, вернутся
напоследок тепло и лето.
Сошли с электрички на станции Столбовой. Летом в пятницу и в выходные дни здесь на
платформах случались столпотворения, бег с препятствиями - через шпалы, через рельсы,
через лужи к автобусным остановкам, а у дверей машин крики, обиды, толчея. Отчего станция
и была прозвана местными уравновешенными наблюдателями Спортивной. Подойдет
электричка, постоит, тронется дальше, а на платформе оставит народу как на московском
вокзале. Деятельных и громких грибников с корзинками и рюкзаками, в выгоревших
штормовках и сапогах, мучеников дачников с пудовыми сумками и сетками, озабоченных
посетителей больниц с гостинцами для печальных родственников. А уж автобусы увезут народ
в зеленые дачные сады с коллективным уставом, в большие соседние села - Любучаны,
Мещерское, Троицкое, Добрыниху, Вознесенское, увезут, растрясут на лихих поворотах. Вера
заранее пошла к выходу из вагона, и хотя на станции было тихо, по привычке она не стала
обходить платформу, а на всякий случай спрыгнула с нее на полотно дороги и, позвав Сергея,
бросилась напрямик к автобусам. "Место тут берут с боем!" - объяснила она Сергею на бегу.
Однако автобус был пустой и боя не случилось.
Двенадцать километров до места с остановками проехали минут за двадцать. "Ну вот. И
от Столбовой до Москвы час десять - час двадцать", - прояснила Вера для Сергея положение
села Вознесенского и ее больницы. "Да", - кивнул Сергей. И по дороге она то и дело
указывала ему пальцем на что-либо примечательное с ее точки зрения: "Смотри, смотри!" - и
он, как бы подтверждая, что видит это примечательное, говорил: "Да", - и кивал. Как это
обычно и бывает, Вера, стараясь быть для Сергея экскурсоводом по здешним местам, и сама
поневоле смотрела на них так, словно ехала от Столбовой к больнице впервые. Она то и дело
косилась на Сергея, опасаясь, что ему дорога покажется скучной, самой же ей окрестная
местность сегодня определенно нравилась. "Смотри, стадо-то какое. Два пастуха на лошадях и
жеребенок с ними, вон..."; "Смотри, смотри, три крохотных прудика, в них ребятишки
купаются вместе с утками, прохладно, а купаются..."; "А вот Сады московские, и с той, и с
этой стороны шоссе. За заборами, видишь, домики какие аккуратные, крашенные все
по-разному. Люди тут городские, отдыхающие. Огурцы и помидоры возят из Москвы,
картошку и вовсе не сажают, разводят всякие диковины. Цветов у них видимо-невидимо.
Лопухи какие-то южные, особые, держат для красоты..."
За Садами грибные березовые рощи отступили от дороги, и места пошли совсем красивые
и просторные. К востоку уходила неширокая долина реки Рожайки, речушки самой не было
видно, лишь изгибы кустарников и верб километрах в двух от дороги выдавали ее. У
Никольского земля была ровная, точно степь, здесь же края долины пологими увалами
поднимались к верхним террасам, пестрые поля черными, желтыми, зелеными, рыжими
лоскутами деревенского одеяла покрывали ее вблизи Садов, увалы находили на увалы,
толпились живописно, а дальше долина становилась все уже и уже, ее сжимали леса, синие у
окоема, сводили ее на нет, но все равно из окна автобуса казалось, что впереди все видно на
двадцать километров, до самой Павелецкой дороги. От распахнутости, открытости здешней
земли, будто бы впервые увиденной Верой, на душе у нее стало вольнее и беспокойнее.
"Хорошо здесь", - шепнула она Сергею. "Да, - кивнул Сергей, - красивые места. - Потом
он добавил: - И простор. Не то что вдоль железной дороги. Там и природы-то нет. Дом за дом
цепляется..."
Места вдоль дороги он одобрил не из вежливости, а искренне, Вера это почувствовала. Но
одобрил вяло и рассеянно. Вера покосилась на Сергея. "Чтой-то он? - подумала она. -
Может, уставший после вчерашней работы? Или его так расстроил утренний разговор?"
Утром Вера рассказала Сергею о никольских пересудах. Она говорила ему, что все это
пустяки, ерунда, но пусть он обо всем знает. И сама она хотела считать уличную болтовню
пустяком, да так оно не выходило. От матери, Нины, сестер и Клавдии Афанасьевны она
узнала, кто и как высказывался о ней. Больше сплетничали по незнанию и без всякой злобы. Но
родственники Колокольникова теперь старались обелить Васеньку и шепотом, с оглядкой
пускали о ней, Вере, в ход крепкие и злые слова. И Чистяковы, видно, не прочь были поправить
семейную репутацию. Однажды Клавдия Афанасьевна явилась к Навашиным взволнованная,
победная, рассказывала шумно, как она при народе отчитала бабку Творожиху за сплетню о
Вере. Вера смеялась вместе с ней, обещала: "Ужо я этой бабке устрою!" - и все упрашивала
себя не обращать на болтовню внимания, а приехала в больницу на дежурство, зашла в пустую
докторскую, села на стул и расплакалась. Тут появилась Тамара Федоровна, успокоила ее,
сумела обо всем развыспросить и сказала под конец: "Надо мне с твоей матерью поговорить.
Продали бы вы в Никольском дом, а у нас купили б новый. Ведь тебе здесь работать и
работать". - "А-а, - махнула рукой Вера. - Как же это мы переедем все?.." - "Для девочек
здесь школа есть, а мать найдет работу при больнице". - "Нет, - покачала головой Вера. -
Что же мне бежать-то..."
Однако сегодня она попросила Сергея съездить с ней в Вознесенское.
Автобус остановился под липами, высокими, парковыми, недалеко от ворот больницы. А
вокруг словно и был парк - огромные вековые дубы и липы росли вольно, в густой, немятой
траве бежали тропинки к жилью и магазинам. "Видишь, - сказала Вера, - забор нам
поставили новый, старый был как крепостная стена". Но и новый забор метра в четыре высотой
из гладких, без единой щербинки, бетонных плит и свежих кирпичных столбов был внушителен
- попробуй перелезь. Вера провела Сергея в главный больничный двор и объяснила, какие
корпуса стоят вокруг. И здесь росли старые липы, цветы пестрели на клумбах, двор был
чистый, все соринки, казалось, метла поутру убрала с асфальта. На красном четырехэтажном
корпусе Сергей увидел большую доску с фотографиями и крупными словами поверху:
"Лучшие люди больницы". В иной день он бы непременно поинтересовался, что же это за люди
такие - лучшие больные или лучшие врачи? Но сейчас он сказал серьезно: "Хороший двор,
ухоженный". - "Еще бы не ухоженный! - обрадовалась Вера. - Ты бы поглядел, как у нас
внутри чисто. Это только корпуса здесь старые, дореволюционные, но они крепкие, хорошие, а
все оборудование у нас новое. Тамара Федоровна говорит - на европейском уровне".
Она бы и больничными корпусами поводила Сергея с удовольствием, да неловко было. У
нее еще оставался час времени, и она предложила Сергею погулять по Вознесенскому.
Вознесенское числилось деревней, но походило на поселок. Прошли мимо почты, потом мимо
церкви, поставленной на высоком месте, с березами на железной крыше ("Тамара Федоровна
говорила - ей почти триста лет, года три назад в ней была библиотека, теперь отдали под
квартиры"), потом посмотрели на двухэтажные солидные дома дореволюционной постройки, за
ними увидели два здания повыше, со стеклами во всю стену и выложенными под крышей
красным кирпичом цифрами "1931". "А вон Черемушки, - показала Вера. - Там от больницы
дают квартиры". Действительно, впереди виднелись шесть или семь одинаковых домов в пять
этажей, а чуть дальше над пустым пока местом стояли два крана. Побывали и в магазинах,
посмотрели, какие продукты есть и каких нет, в "Промтоварах" Сергей поинтересовался, не
продают ли, случаем, резиновые сапоги тридцать восьмого размера, но нелитые, - мать
просила. Выпили квасу у керосиновой лавки с замком на двери и пошли бродить по тихим
травяным улицам Вознесенского. Гуси спали в пыли, кусты золотых шаров толпились у
заборов. Улицы были тенистые, горбатые, спускались с холма к дороге на Столбовую и к
пруду, от пруда тянуло сыростью. Дома на улицах стояли обыкновенные, подмосковные,
полуизбы-полудачи, именно такие, в каких и жили Навашины и Ржевцевы. Вера шла и все
поглядывала на Сергея не без волнения: ей очень хотелось, чтобы Вознесенское и больница
понравились ему. А он молчал. Наконец она не выдержала и спросила: "Ну как тебе
Вознесенское?" - "Мне здесь нравится", - сказал Сергей не сразу.
В столовую возле больничных ворот не пошли, были сыты, присели отдохнуть в сквере на
скамейку у гипсовой вазы.
- Нет, жить тут можно, - сказала Вера. Сказала так, словно бы она рассматривала
кофту, только что купленную, и теперь успокаивала себя и отвергала сомнения: "Нет, носить ее
можно..." - Двадца
...Закладка в соц.сетях
