Жанр: Драма
Происшествие в никольском
...га во время операции возникнут новые идеи и он отважится их сейчас же и
опробовать. Не оказался ли Виктор Сергеевич Шаталов в никольском деле подобным
хирургом? Шаталова и раньше увлекали идеи, правда чаще связанные не с самой уголовной
ситуацией, а с устройством дальнейших судеб его подследственных. Иногда он заблудшим
подросткам и действительно помогал. Честь ему за это и хвала. Но не повлияли ли теперь
педагогические соображения, возникшие у Шаталова в ходе следствия, на само следствие?
Такие мысли пришли в голову районному прокурору.
Никольская история была серьезной, дела подобного рода находились в ведении
областной прокуратуры, и материалы дела должны были поступить теперь туда. И в том случае,
если бы Колесов согласился с мнением Шаталова, и в том случае, если бы он посчитал выводы
Шаталова неверными и попросил у области разрешение передать дело другому следователю.
Три дня Колесов никольские материалы не отсылал в Москву. Сам он уже был убежден в том,
что оснований для прекращения дела нет. Однако мало приятного было поставить под
сомнение действия следователя, к которому Колесов ощущал приязнь. Но что же было делать?
Наконец Колесов вызвал Шаталова к себе и объявил о своей позиции.
- Я прошу тебя, Виктор Сергеевич, - сказал Колесов, - отнестись к моему решению со
всей серьезностью и без обид. Как тут быть иначе? Такая у нас профессия. Мнение свое о тебе
как о работнике я, естественно, не меняю. А никольское дело очень тонкое и сложное.
- Если не секрет, Анатолий Васильевич, - спросил Шаталов, - кому вы поручите
доследование?
- Ну, а может, доследования и не будет? Может быть, областная прокуратура посчитает,
что ты прав, а не я? Если же посчитает теперь, что не прав ты, именно теперь, а не после
каких-либо жалоб и пересмотров, то, думаю, выйдет меньше бед и для меня, и для тебя, а
возможно, и для героев никольской истории. Ты понимаешь меня?
- Понимаю... - неуверенно сказал Шаталов. - Однако вряд ли буду глядеть на дело
иначе при любых обстоятельствах... И все же, кто будет вести доследование?
- Полагаю, что Стрепетов или Десницын. Как ты к этому относишься?
- Десницын - хороший следователь.
- Он редко работает с подростками. Но ведь и никольские, судя по их делу, не совсем
юнцы.
- Да, они во многом взрослые, - кивнул Шаталов.
21
Еще в коридоре отделения к Вере быстро подошла знакомая сестра и шепнула: "Анализ
хороший. Но ты от меня ничего не слыхала". - "Да?" - только и сказала Вера. И лишь в
кабинете Михаила Борисовича она ощутила смысл известия.
- Ну что ж, - сказал Михаил Борисович, - хочу вас обрадовать. Утром получили
заключение московской лаборатории. Опухоль была доброкачественной. Но хорошо, что ее нет.
Я доволен, что операция сделана, поверьте мне!
- Слава Богу! - выдохнула Вера. - Спасибо вам!
- Мне-то за что? - сказал Михаил Борисович.
Сердце у Веры колотилось, минут пять она стояла у окна на лестничной площадке,
успокаивала себя. "Да что я разволновалась? - ругала себя Вера. - Весть добрая, а я
психую..." Тут она подумала, что вот так же, в секунду, она могла бы узнать сегодня о
приговоре матери. Именно мысли о том, что она могла услышать и от сестры в коридоре, и в
кабинете Михаила Борисовича, и испугали ее сейчас.
Настасью Степановну Вера нашла возле ее двадцать второй палаты. Матери было велено
уже ходить, она и ходила. Вера бросилась к ней, обняла ее, об анализе мать, оказывается, уже
знала. "Ну вот, видишь, видишь!" - повторяла Вера. "Теперь домой бы скорее", - говорила
мать. "Нет уж, отдыхай, отсыпайся..." - "Может, и вправду отдохнуть?" - сказала мать с
робкой улыбкой. "Ну, а то нет!" Очень скоро Вера поняла, что мать в радости принялась за
свои прежние "ходячие" хлопоты - помогала кормить двух старушек, носила передачи и
записки, опекала деревенскую девочку с дурным анализом, как бы чувствуя себя виноватой
перед ней за свой хороший анализ. Но по сравнению с домашними хлопотами и стирками
больничная жизнь была для нее отдыхом. Она тут могла и читать, и потихоньку училась вязать,
путая петли и ворча, но с наследственным терпением.
Вера вернулась домой успокоенной. О минутах своего волнения у лестничного окна в
больнице она уже не помнила. То, что анализ пришел хороший, она посчитала само собой
разумеющимся. Иначе, казалось, и быть не могло. Вера вообще теперь была успокоенной,
умиротворенной, как человек после сытного обеда. Все она любила и всему желала добра.
Ничто ее сейчас не пугало, не мучило, не раздражало. Раньше бы за Надькино непослушание и
вредничанье Вера раз десять уже отлупила сестру чем ни попадя - тряпкой или половой
щеткой - или хотя бы просветила ее уместными словами. Так нет, сейчас она смотрела на ее
проказы с непонятным для Надьки и Сони добродушием. Поворот в болезни матери,
возвращение Сергея изменили Верину жизнь. Но напряжение последних недель, горьких,
полынных, нервная суета дома и на работе, страх за мать обернулись теперь усталостью. Вера
надеялась отоспаться, однако и сон не помог. Движения Веры были сейчас медлительными,
говорила она лениво, будто потягиваясь. С Сергеем Вера встречалась каждый день. Вере опять
было хорошо.
В день, когда Вера узнала об анализе матери, она забежала к Нине поделиться радостью,
но Нины не застала.
- Она ушла в поход, - сказала Валентина Михайловна, Нинина мама.
- В какой поход? С кем?
- А-а-а! Одна. Придумала бог весть что! - махнула рукой Валентина Михайловна и
замолчала, будто бы в некотором смущении, но и загадочно, давая Вере понять, что пусть она
сама обо всем у Нины и выпытывает.
Назавтра вечером Вера опять зашла к Власовым. Дом Власовых славился чистотой, а на
террасе, на полу, было насорено. "Грибы, что ли, накрошенные?" - подумала Вера, азарт
грибной охотницы проснулся в ней, в Никольском считалось, что грибов пока нет, но, может
быть, они появились после дождей, и Нина обошла ее? Хороша подруга, ничего не скажешь!
Вера нагнулась, рассмотрела кусочки раскрошенных шляпок. Нет, не белые, не красные и не
поддубовики, в лучшем случае жидкие сыроежки, она даже на зуб не стала их пробовать,
только понюхала и ощутила знакомый горький запах. В прихожей на столике в зеленом
эмалированном ведерке увидела красные шляпки с белыми горошинами, так и есть -
мухоморы. Нина сидела в комнате, ноги парила в ведрах с бледно-розовой водой, а Валентина
Михайловна, надев очки, рассматривала старые альбомы, разложенные на столе.
- Знаешь, Верк, как я рада, что у вас все хорошо! - сказала Нина.
- За грибами ходила?
- Нет. Это мухоморы. Ноги лечу.
- Как бы ты после такого лечения не угодила в больницу! - сказала Валентина
Михайловна.
- Ты все споришь! - возмутилась Нина. Потом добавила для Веры: - Я тебе
рассказывала, у нас в городе, в танцстудии, все старое - мазурки, полонезы и все прочее -
показывала Серафима Ильинична Чернецкая, бывшая балерина Большого, старушка, за
шестьдесят, но вся такая... ах-ах-ах, за ней идешь - будто девушка! - Нина, не поднимаясь со
стула, плечами повела и бедрами, воду возмутив. - Я ей не раз собирала мухоморы. Она
говорила: балерины боль в ногах и мышечную усталость снимают отваром мухоморов.
- Так небось отваром сушеных мухоморов, - сказала Валентина Михайловна, - голова
садовая.
- И сушеных, и свежих.
- Я сейчас домой схожу, - предложила Вера, - мазь принесу. У матери много мазей от
ног.
- Такие мази и у нас есть, - сказала Валентина Михайловна.
- Нужны мне ваши мази! - сказала Нина. - Тут сама природа лечит. Попарила полчаса
- и легче...
- А куда ты ходила? - спросила Вера.
- Да так... прогулялась... - сказала Нина и покосилась на Валентину Михайловну. -
Ты, Вер, включи радиолу. Я на днях купила пластинку Ободзинского. Не Карел Готт и не
Рафаэль, но терпимый.
Вера подошла к радиоле, нажала на клавишу, опустила звукосниматель на черный диск.
На столике возле радиолы в тонком стакане стояли в воде три мухомора на длинных
болезненных ножках, печальные перья папоротника и глянцевые листья ландыша. Опять
красное с зеленым.
- Тенор, - поморщилась Вера, услышав Ободзинского. - Плачет.
- Ты его знаешь. Его сейчас все крутят. "Эти глаза напротив..." Потом еще "Играет
орган".
- Так где же ты ножки-то натрудила? - спросила Вера.
- Ходила в одно место, - сказала Нина серьезно. - Я еще посижу минут пятнадцать, а
ты пока погляди альбомы. Видишь, сколько я хлама достала? Между прочим, нашла одну
тетрадку. Узнаешь?
Тетрадка, общая, в клеточку, была и вправду чрезвычайно знакома Вере.
"Батюшки-светы! - обрадовалась Вера. - Неужели ты ее бережешь!" И у Веры была такая
тетрадка. Где она сейчас, Вера не знала, - может быть, выброшена и сожжена на огороде
вместе с мусором и сухой ботвой, а может, еще валяется в чулане, среди рваных, изношенных
платьев, негодных даже на кухонные тряпки, среди стертых, вымерших калош и изрисованных
от скуки учебников. Тетрадки эти, по примеру некоторых старших учениц Никольской школы,
Вера с Ниной завели давным-давно, года четыре назад. Помнится, волновались, тянули жребий,
кому чью фотографию клеить на обложку. По неписаной традиции полагалось, чтобы в классах
одного возраста на тетрадках у девочек фотографии были обязательно разные. В тот год
особенно ценились Жаклин Кеннеди, Муслим Магомаев, Бруно Оя, Софи Лорен и хоккеист
Рагулин. Нине, как и обычно, повезло - ей выпала Софи Лорен. Нина тут же исхитрилась
выменять где-то удивительную фотографию Лорен, посрамившую старшеклассниц, не
черно-белую, как у них, а цветную, да еще на прекрасной бумаге. Вере же достался Евгений
Леонов.
Вера не могла успокоиться, плела интриги, чуть было не уговорила обжору Мартынову
согласиться на обмен Леонова с доплатой домашними пирожками хотя бы на ее Смирнитского.
Однако сделка не вышла оттого, что накануне мать испекла пирожки не с мясом и не с ливером,
а с капустой, и Вера с досады приклеила к тетрадке не Леонова, а Иосифа Кобзона, вовсе и не
значившегося в списке. Тот хоть был с волосами. Но и Кобзон тут же стал ее раздражать, она
стыдилась своей тетрадки и вела ее небрежно. Зато Нинина тетрадь вызывала у ровесниц
зависть, и сейчас Вера, несмотря на свое взрослое, ироническое отношение к пустой детской
затее, не могла не оценить изобретательных усилий подруги. Ей было приятно рассматривать
разрисованные карандашами странички.
Тетрадь Нины, как и прочие из этой серии, на первом листе имела название "Альбом для
души, или Возраст любви и дружбы" с меленько подписанным эпиграфом, раздражавшим
Нину, но обязательным: "Эта книга правды просит. Не люби, который бросит". Дальше шли
стихи, взятые из книжек и тетрадей подружек и записанные с пластинок слова модных в ту
пору песен: "Ты не печалься, ты не прощайся...", "Быть может, ты забыла мой номер
телефона...", "Там, где всегда метели, там, где скрипит мороз...", "Честная измена лучше
сладкой лжи..." и прочие увлечения детства. Через каждые несколько страниц текста
попадались подклеенные фотографии артистов и подходящие к месту кадры из "Советского
экрана". После стихов и песен шли разделы о поцелуях, о дружбе, о любви и о различиях
между любовью и дружбой. Аккуратно были списаны Ниной образцы посланий к мальчикам. И
на случай любви удачной, и на случай любви неразделенной.
Вера, покачав головой, снова перелистала тетрадку, наткнулась на знакомые ей пункты
отличий любви от дружбы, много их было, и все схожие: "Если мальчик может делать уроки,
оставшись в одной комнате с девчонкой, значит, это дружба. Если же уроки у них не
получаются, значит, это любовь". Дальше шли якобы лекции якобы профессора Соколова о
сексе и его разнообразии.
Боже ты мой, какая это была чушь! Теперь-то Вера знает, что это чушь, а тогда они
верили во все и ничего другого не ведали, волновалось, перечитывая свои глупые тетради,
выдумывали бог весть что.
- Я свою, наверное, выкинула, - сказала Вера. - Какие же мы были дуры!
- А я не выкину. Иногда стоит оглянуться на самое себя. Чтобы не повторяться.
- Ну, и куда ты ходила? - спросила Вера.
- Далеко, - сказала Нина. - Вон посмотри у мамы фотографии. Там увидишь один
дом... Только сначала, будь добра, кинь мне полотенце и красные босоножки, вон там, под
столом... Спасибо.
Вера подсела к Валентине Михайловне, та протянула ей пачку фотографий, и Вера
принялась их потихоньку рассматривать. Она знала эти фотографии. Но не так часто доставали
в доме Власовых, как, впрочем, и в любом никольском доме, семейные хроники в картинах,
иногда удачных, хоть неси на выставку, а чаще любительских, передержанных, потемневших
или рыжих, в пятнах закрепителя, неясных, но одинаково дорогих и трогательных. Стены по
деревенской привычке фотографиями не увешивали, московские нравы брали верх, альбомы
же, хорошие по цене, лежали в комодах или шкафах, а чтобы появиться на свет божий, ждали
случая. Какой нынче случай у Власовых, Вера пока не поняла. Но она рассматривала
фотографии с интересом, в особенности если на карточке была она сама, спокойная и пухлая,
рядом с тощей озорной Ниной.
Нина вытерла полотенцем ноги, тяжело и медленно ступая, вынесла ведра, потом
вернулась, скинула, морщась, босоножки, легла на диван.
- Ты хоть натертые-то места намажь мазью, - сказала Валентина Михайловна, - не
дури.
- Вот еще. Вонять будет!
- Тебя разве с твоими мухоморами переспоришь, - вздохнула Валентина Михайловна.
Потом шепнула Вере: - Вот в этот дом она ходила.
На маленькой продолговатой карточке, в два спичечных коробка, перед одноэтажным
кирпичным домом стояли четверо военных в пилотках, с ромбами в петлицах, и один из них
был Нинин отец - Олег Николаевич Власов. Олег Николаевич умер лет пять назад, Вере было
жалко его и жалко Нину с Валентиной Михайловной, однако к этой смерти Вера отнеслась
легко, она ее не потрясла и не испугала. И не только потому, что Вера была тогда несмышленой
девчонкой, но и потому, что ей, как и многим в поселке, смерть Олега Николаевича показалась
естественной и необидной. В Никольском все считали, что Олег Николаевич давно уже не
жилец и теперь, слава богу, отмучился. Олег Николаевич пришел с войны инвалидом, ранен
был четырежды, контужен и сорвал сердце. Многие сердечники полнеют, его же болезнь
сушила. Вере он запомнился худым, невысоким, неловким, с тонким, желтым лицом, со
скулами, обтянутыми кожей, с вечно поднятым подбородком - под Корсунью осколок угодил
ему в шею. В остром облике его было что-то птичье, и ребятишки из его класса называли Олега
Николаевича Пернатым, - впрочем, без ехидства.
Институт, из которого он ушел на фронт добровольцем, ему так и не удалось окончить.
После войны Олег Николаевич был совсем плох, врачи советовали ему не работать и быть на
воздухе. Чтобы прибавить денег к пенсии - Нина еще не появилась, но надо было кормить
немощного отца, - он занялся ловлей кротов. Ставил капканы в рощах и оврагах у
Никольского и Алачкова, и перед его домом на веревках сушились шкурки кротов, а в удачные
дни и ласок с белыми мордами и животами - за них закупщики платили больше, чем за
слепышей. Он немного окреп на воздухе и пошел учительствовать в Никольскую школу, вел
арифметику в младших классах. Подолгу лежал в больницах, но потом, несмотря на уговоры
Валентины Михайловны с обещаниями прокормить шитьем и себя, и его, и Нину, возвращался
в школу. Вера видела его и веселым, энергичным, но редко, а в памяти ее он остался человеком
нелюдимым, печальным, на лице его часто отражалось некое усилие, будто бы он перебарывал
внутреннюю боль. Вера его боялась, - впрочем, она знала его плохо, и то, что он учитель,
пусть и в соседних классах, и то, что он больной, отстраняло ее от Олега Николаевича. Отец же
Верин относился к Олегу Николаевичу с уважением, слова дурного не давал о нем сказать. А
Нина твердила, что отец ее добрый и хороший.
Теперь Олег Николаевич смотрел на Веру с маленькой фотографии. Дом, перед которым
стоял на карточке Олег Николаевич, был известен Вере по семейному преданию Власовых. В
июле сорок второго никольский житель Волошников, ныне покойный, имевший броню как
рабочий оборонного завода, был в командировке в Серпухове и увидел там Власова. Возле
Владычного монастыря, за Нарой, в бывшем общежитии, расположили на время артиллеристов.
Волошников шел мимо, Власов окликнул его из-за изгороди и передал жене записку. В субботу,
набив рюкзак продуктами из своего подпола и выменянными на цигейковую шубу консервами,
салом, водкой, вареньем, Валентина Михайловна отправилась в Серпухов. Паровики в тот день
на Серпухов не ходили, а времени терять было нельзя. Пробыла Валентина Михайловна в
Серпухове выходной, ночевала в стогу сена на лугу у Оки, а с утра пошла домой. Рюкзак был
пустой, лишь танкетки со стесанными каблуками лежали в нем. Босыми ногами ступала
Валентина Михайловна по мокрой и рыжей земле. Впрочем, кто называл ее тогда Валентиной
Михайловной? Для матери она была Валькой, а для Олега Власова - Валюшей...
- Ты чего, в Серпухов, что ли, ходила? - спросила Вера.
- В Серпухов, - кивнула Нина.
- И дом нашла?
- Нашла.
- Все такой же?
- Общежитие там опять...
- А ночевала где?
- На вокзале. На скамейке.
- Обратно на электричке?
- Нет. Пешком.
- Сколько километров до Серпухова?
- Почти сорок. Туда шла часов девять. Оттуда на час больше. Хорошо, дождь не все
время лил. И прохладно было.
- Могла бы и попутную остановить, - сказала Валентина Михайловна. - Я от
Серпухова до Авангарда ехала на попутной. С прожектором в кузове.
- Мало ли чего я могла, - сказала Нина.
- Чегой-то ты вдруг? - спросила Вера.
- Вот-вот, ты ее спроси, - кивнула Валентина Михайловна.
- А ничего. Просто захотелось сходить - и все, - мрачно сказала Нина. - Цветов
нарвала в поле под Серпуховом, ромашек и колокольчиков, и положила на подоконник вон того
окна, что на карточке.
- Могла бы и на электричке туда съездить, - сказала Валентина Михайловна.
- А я вот захотела узнать, смогу ли без электрички... - сказала Нина. - Ты-то не
думала ни о паровике, ни об электричке.
- Мало ли что я... Мало ли что мы... - нервно сказала Валентина Михайловна. Слезы
появились вдруг на ее глазах, она посмотрела в тихой печали на Нину и на Веру, поднялась тут
же и быстро вышла из комнаты.
- Ну вот, - указала Вера растерянно. - Я же ничего не хотела...
- При чем тут ты? - сказала Нина. - Это я. Изверг рода человеческого... - Потом
добавила: - А может, и не я, и не ты...
- Отец-то твой, - сказала Вера, - молодой-то на тебя похож. Рот, губы, нос у тебя
отцовские. Нос уж точно...
- Утиный...
- Так уж он у тебя и утиный!
- Утиный... - рассеянно повторила Нина.
Прошептав что-то неслышно, не глядя на Веру, будто бы и забыв о ней, Нина повернулась
лицом к стене и лицо закрыла рукой. "Не заплакала ли она?" - обеспокоилась Вера, встала
было, но раздумала, сообразив, что ее дело сейчас сидеть тихо и не мешать ни Нине, ни
Валентине Михайловне. Что-то произошло между старшей и младшей Власовыми, может быть,
вышел у них разговор перед появлением Веры, а может быть, Нинин поход вызвал у матери с
дочерью воспоминания и мысли, от которых теперь им обеим было тяжело. Вера, затаившись,
перелистывала альбомы, иные из карточек были ей малознакомы. "Валентина-то Михайловна
какая тут фасонистая и молоденькая, сорок второй год, вздернутые плечи на вате, юбка до
колен... А Нинка-то, Нинка-то, вырядилась в матроску, хвост распустила, гагара!.."
"Что-то случилось с ней и со мною, что-то случилось этой весною..." - нервно, страдая
от своей беды, пропел Ободзинский. Вере показалось, что голос его слишком громок. Она
подошла к радиоле и утишила звук.
А Нина, закрыв глаза, видела перед собой дорогу. Шпалы, шпалы, шпалы, серые,
бетонные, горбатые на краях, потом асфальт, то мокрый, то сухой. Потом размякшая земля
обочины, потом ноги, то в кедах, то босые, шагают, шагают, а асфальт плывет и будет плыть
всегда. Откроешь глаза - перед тобой неподвижная стена, белые разводы на бледно-лиловых
обоях, закроешь - опять все плывет. Стена нереальна, а реально движение усталых ног,
бесконечность мелькающих шпал и плывущего асфальта. Перед тем, как пойти в Серпухов,
Нина как бы невзначай повыспросила у матери все подробности ее похода к отцу, потом на
охотничьей дотошной карте Подмосковья разглядела все большие и проселочные дороги,
ведущие в Серпухов, а решила, что отправится туда прямо по железнодорожным путям. Но так
она прошла километров пять. Были бы у нее ноги подлиннее, она бы перешагивала со шпалы на
шпалу, ей же приходилось мельчить, она сбивалась с ритма, щебенка оползала под ногами и
заставляла их отталкиваться сильнее, чем надо было бы на земле. А главное - поезда неслись в
южные края через каждые несколько минут, и Нина с досадой пропускала их. Тропинка же,
бежавшая было вдоль полотна, под кустами желтой акации, кончилась. Потратив больше часа
на пять километров, Нина свернула влево и вышла на Симферопольское шоссе. Машины летели
там одна за другой, и надо было все время быть в напряжении, запретив себе к тому же и
думать о попутной. Но тут уж дорога была верная, хотя и на несколько километров длиннее
железной.
Остановку Нина сделала в Чехове. Там и обедала. Уселась на траве в скверике возле
знакомого магазина и съела пару яиц вкрутую, ломоть черного хлеба и пять вареных картошин
с солью. Таким был и обед матери в сорок вторым году. Выпила за копейку простой
газированной воды из автомата, покосилась на мороженое, но мороженым в сорок втором году
не торговали. Вздохнув, пошла дальше. За плечами ее был военной поры рюкзак, найденный в
чулане, не очень полный, но и не пустой. В рюкзаке лежали книги, Нина подбирала их по весу
- ношу она хотела нести такую же, какую когда-то несла мать. Навстречу ей неслись машины
с юга, "Волги", "Москвичи", "Запорожцы" с ленинградскими и столичными номерами, а
иногда и иностранные, ехали в них загорелые, обласканные морем люди, везли сумки и
фанерные ящики с фруктами, резные и тряпичные фигурки-талисманы зверюшек и гномов
раскачивались у ветровых стекол, но Нине они были неинтересны. Она старалась представить,
что видели по дороге в Серпухов глаза матери. Наверное, тогда шоссе было пустым, а может,
по нему медленно, с гулом, слышным в ближних деревнях, ползли танки или тягачи с пушками,
а сами деревни были тихими, словно вымершими... Но все картины прошлого, возникавшие в
Нининой голове, были похожи на кадры из виденных ею фильмов - и только. Это ее печалило.
К тому же никуда не исчезали и самоуверенные блестящие машины, кресты телевизионных
антенн, старушки на скамейках у ярко покрашенных заборов, вся шумная, суетливая жизнь
придорожных поселков и деревень. Нина завидовала матери. Для матери тот поход был
жизнью, страданием и надеждой. Она же, Нина, шагала нынче туристкой. Впрочем, иногда в
лесах, в березах и дубах, окружавших дорогу, Нина как будто бы слышала те далекие голоса и
звуки военных машин, они волновали ее, и ей на мгновение казалось, что все происходит с ней
в сорок втором году. А когда в тишине сумерек она нашла в Серпухове знакомое ей кирпичное
здание и положила цветы в распахнутое окно, возле которого сфотографировали ее отца, она и
впрямь поверила в то, что сейчас война, а она пришла сюда к близкому человеку, чтобы
взглянуть на него в последний раз. Нина, разбитая дорогой, голодная, долго стояла,
прислонившись к столбу забора, и все думала об отце с матерью, о том, как они жили, и смогла
бы она в пору их молодости быть не хуже их. Ей было тревожно и печально. Но при этом она
испытывала и некое высокое чувство, которому она вряд ли бы нашла название. Может, это
было чувство равенства с матерью и отцом...
Потом кто-то заметил ее цветы на подоконнике. "Ба! - услышала Нина ленивый и
ехидный девичий голос. - Опять Таньке букет подкинули. Теперь-то, наверное, Глухов!"
Слова эти вызвали шумный смех, обрадованные девушки выглянули из окна в надежде
обнаружить Глухова, а Нина, испугавшись, что ее увидят, быстро пошла вдоль забора, будто бы
проходила мимо.
Когда Нина проснулась на желтой лавке в зале ожидания вокзала, она машинально, еле
двигая ногами, направилась к электричке. Но тут все вспомнила. Пошла пешком. Дорога назад
давалась ей тяжело, она уже не думала ни о матери, ни об отце. Надо было только дойти до
дома, все вытерпеть, а добрести...
- Пластинка, что ли, кончилась? - подняла голову Нина.
- Да? Кончилась? - спросила Вера.
- Ты не слушала? Сними иголку-то. Чтобы не затупилась.
- Сняла... Так ты ничего и не ела, что ли?
- Когда?
- От Серпухова до Никольского.
- Ела, - сказала Нина виновато. - Не выдержала и в Чехове зашла в столовую. И еще в
палатке купила зефиру. Не надо было мне брать денег...
Она, морщась, подошла к столу, села.
- Намаялась ты, - сказала Вера. - Я, наверное, столько бы и не прошла.
- Чего там! - махнула рукой Нина. - Приспичило б - и прошла бы... Раньше-то по
скольку люди пешком ходили! Это мы отучились.
- Довольная, что сходила?
- Довольная... - сказала Нина неуверенно. - Сначала была довольная, что дошла. А
потом почему-то расстроилась. То есть знаю почему. Матери позавидовала. Я-то шла так, к
кирпичному дому, а она - к любимому человеку.
- Но и тебе чего-то нужно было, раз пошла?
- Нужно, наверное... Я и не жалею, что сходила. Только вот если бы и я, как мать
когда-то, пришла к любимому человеку...
Нина замолчала. Глаза у нее были грустные.
- А он у тебя есть? - спросила Вера.
- Нет.
- Все ждешь кого-нибудь с московской пропиской? - Вера хотела пошутить.
- Да на кой черт нужна мне эта прописка! - сказала Нина резко, обиженно. - В
прописке, что ли, счастье! Мало ли чего я могла насочинять в детстве!
- Я ведь так, в шутку, чего горячишься-то?
- Прописка, - проворчала Нина, - нужна мне твоя прописка...
- Слушай, - сказала Вера, - а к Сергею ты серьезно относилась, раз драться стала? Или
как?
- Нет, - сказала Нина. - Минутное настроение. Блажь. Так, показалось что-то на
мгновение. А потом прошло...
- Ну конечно, - сказала Вера,
...Закладка в соц.сетях
