Жанр: Драма
Происшествие в никольском
...я Афанасьевна. - Надо откладывать. Рублей сто
пятьдесят.
- А не мало? - засомневалась Настасья Степановна. - Я считала - рублей двести.
- Хватит, - махнула рукой Суханова. - Это в Москве двести, а у нас сто пятьдесят.
Тут вступила в разговор Тюрина, она держала сторону Настасьи Степановны. Суханова
же стояла на своем, горячилась, доказывая неправоту приятельниц, Нина смеялась, выслушивая
доводы женщин, Надька потихоньку тянула квас, Вера поначалу отнеслась к спору
добродушно, даже улыбалась, но, взглянув на Соню, поскучнела. Она знала, что дальше
разговор непременно пойдет о местах на кладбище, какое кому обещано, и сказала:
- Хватит. И не стыдно вам? Вы хоть на Соньку поглядите. Девчонка вся побелела от
ваших разговоров!
- Да, да, - расстроилась мать, - давайте уж про другое. Что уж мы...
- Верно, - сказала Суханова. - Выпить надо.
- Вы у меня весь аппетит отбили, - покачала головой Вера, выпив. - И не стыдно вам,
тетя Клаш, старухой прикидываться? В сорок-то семь лет!
- Откуда же сразу и сорок семь лет! - возмутилась Суханова.
- Мать говорила, что вы...
- Мать тебе наговорит. Прибавит годов от зависти...
- А сколько вам по паспорту?
- Мало ли сколько по паспорту!
- Я и говорю, что вы женщина не старая, - сказала Вера, - небось у Нины сейчас
будете спрашивать, какие фасоны модные, а сами про гробы.
- Одно другому не мешает, - сказала Клавдия Афанасьевна. - Надо иметь здравый
взгляд. Это если до пенсионного возраста дотянешь, тогда еще долго будешь жить. Пенсионеры
живучие. А наш возраст сомнительный... Насчет фасонов с Ниночкой я, конечно, поговорю...
- Она у нас всегда была франтихой, - улыбнулась Настасья Степановна.
Была и осталась. Это Вера знала. Иногда, глядя на вырядившуюся по случаю Клавдию
Афанасьевну, Вера с Ниной прыскали в кулак, - до того, по их понятиям, никольская
хлопотунья и сваха одевалась смешно и старомодно. В сердцах, случалось, мать говорила Вере:
"Во, нафуфырилась!" С точки зрения Веры и ее ровесниц именно Клавдия Афанасьевна ходила
нафуфыренная, да еще и за версту приманивала пчел крепкими дорогими духами. Мать же,
напротив, нарядами и прическами приятельницы чуть ли не любовалась и очень одобряла
верность Клавдии вкусам и привычкам их послевоенной юности. Не одобряла она того, что
Клавдия чересчур молодится и красится, не одобряла она и ветрености приятельницы.
- Нет, мне все не верится, что я дома, - сказала Настасья Степановна. - Теперь можно
будет и в деревню написать.
- А ты не писала? - удивилась Тюрина.
- Зачем же писать-то было? - сказала Настасья Степановна. - Только людей
волновать. Дуся небось тут же бы приехала. А легко ли ей семью-то оставить? Да и затраты
какие! Небось деньги на что-нибудь полезное отложены, а тут их трать... Теперь-то напишу,
что все хорошо, - и ладно...
В Тамбовской области, в Рассказовском районе, в родной деревне Настасьи Степановны,
жили ее старшие сестры - Евдокия и Анна. Жил там и брат Василий, но после армии он
устроился железнодорожным рабочим на станции Мичуринск-2, там и осел, сестры привыкли в
августе получать от него посылки с яблоками, хотя своих хватало и на продажу. О деревне, об
отцовском доме, который нынче занимала тетя Дуся с мужем и детьми, мать вспоминала чуть
ли не каждый день с печалью или радостью, как о некоем рае или уж, во всяком случае, как об
идеальном людском общежитии. Все там было вечно, единственно правильно и ей теперь
недостижимо. Возвращаться в деревню Настасья Степановна по многим причинам не
собиралась, погостить же там давала себе обещания часто.
Мать вечно чувствовала себя виноватой перед сестрами и ровесницами, оставшимися в
деревне, и им, и ей казалось, будто она в московском пригороде по сравнению с ними живет
легкой жизнью, у молочной реки, на кисельном берегу. А в чем, собственно, можно было ее
винить? Семнадцатилетней девчонкой она убежала из деревни, пытаясь попасть на фронт, и
попала, окончив курсы связисток. Воевала год, а потом, после ранения, была отправлена в тыл,
посчитала, что полезнее всего пойти на оборонный завод, маялась по общежитиям. Только
после замужества переехала в Никольское, в свой дом.
В последние годы Настасья Степановна ездила на родину дважды. Четыре зимы назад
хоронила мать, умершую от рака на семьдесят втором году; а позапрошлой осенью, узнав из
телеграммы, что Анну положили в больницу с инфарктом, взяла отпуск без содержания,
собралась за день и уехала.
- И Алексею, в Шкотово, не писала? - спросила Тюрина.
- Нет, - сказала Настасья Степановна.
- Ему-то зачем? - нахмурилась Вера.
Слова Тюриной не зажгли любопытства в глазах Сухановой, и Вера поняла, что тетя
Клаша с матерью в больнице уже обсудили, писать или не писать отцу.
- Его кочергой погонять следовало, а ты добра, распустила его. Не по тебе он...
- А по тебе, что ли?
- А чего ж, по мне... Он и сам видел, что я его в руках держать буду, он потому и выбрал
из нас двоих тебя.
- Так уж он на тебя и глядел? - сказала Настасья Степановна.
- Глядел! Не только глядел...
- Ох-ох-ох, хвастать ты горазда...
Мать отвечала Клавдии Афанасьевне все еще с улыбкой, но Вера чувствовала, что слова
приятельницы ее задели, а может, и обидели. Это поняла и Суханова, неловкость возникла за
столом, тогда тетя Клаша положила Настасье Степановне руку на плечо, рассмеялась.
- Ну, шучу, шучу... Какие у меня тогда хахали были!.. Вечно ты все принимаешь
всерьез! Ты и тогда серьезная была, а я ветреная. Хотя тоже положительная... А Лешка,
конечно, за тобой бегал. Хорош он тогда был, после армии, ничего не скажешь. Красавец...
Клавдия Афанасьевна сказала именно "красавец", а по никольским понятиям слово это,
произнесеннное с ударением на последнем слоге, решительно отличалось от обычного
"Красавца". "Красавец" - это просто красивый человек, даже смазливый, "или губки на
улыбке, или глазком мигнет". А "красавец" - это прежде всего удалой человек, лихой человек,
червонный туз, не красота в нем главное, хотя и она есть, его люби, но и остерегайся, он как
водоворот, в нем и добрый Вакула, в нем и Ванька-ключник, но женщина слаба, она и
обругает-то такого с восхищением перед ним. "Красавцом" и глядел с давних фотографий на
Веру отец в военной форме, с погонами и без погон, в фуражке, сдвинутой набок, молодой,
сильный, рисковый, с лукавыми глазами конокрада. Тетя Клаша делала вид, что шутит, а ведь,
наверное, и вправду была влюблена в отца. Из-за него она, пусть и без надежды, видно, и осела
в Никольском. С матерью тетя Клаша познакомилась на курсах связисток, потом фронт их
развел, в конце войны с помощью Нюры Тюриной, подруги Сухановой, они списались, а позже,
после Победы, тетя Клаша приехала погостить к знакомым, да так и осталась в здешних краях.
Мать-то тиха-тиха, а вот именно на ней женился видавший виды разведчик Навашин. Чем она
его взяла и как сама не оробела?
- Ниночка, что ж ты так мало ешь? - забеспокоилась Настасья Степановна. - Пироги
вот остались, еще теплые.
- Талию, теть Насть, берегу.
- У девки суть в теле, - сказала Суханова, - а не в талии.
- Надька, сбегай за квасом, видишь, кончился... А что же у нас белое вино стоит,
мерзнет? Наливайте...
- Это можно...
- За здоровье!..
- Нет, я про Алексея ничего плохого говорить не хочу, - сказала Клавдия Афанасьевна
сыто и добродушно, - он хороший, хоть и будорага. Но ему бы всю жизнь Берлин штурмовать,
а не в Никольском копаться в грядках...
- Много он копался! - вздохнула Настасья Степановна.
- Да я не про твои грядки. Я вообще... Вот и считали скандалистом. А ведь он просто
озорник и фантазер был... Помнишь, как он повез в город клубнику и стал ее продавать в
десять раз дешевле, чем все? По два с полтиной на старые деньги. На него как на жулика
сначала смотрели, обходили за версту, а потом стали брать... Другие торговцы чуть его не
избили!
- Да уж... - улыбнулась Настасья Степановна давнему видению. - Шутка его нам
тогда рублями обернулась.
- Это еще при девочке было, - вставила Тюрина.
Девочкой Навашины и их приятели называли старшую Верину сестру Любу. Любе было
бы сейчас двадцать два года, но она умерла трехлетней от дифтерита. Хранился в альбоме
снимок ее похорон: мать с отцом в черном у гроба, толпа сочувствующих и любопытных перед
домом Навашиных, все застыли, глядят в аппарат, губы у ребятишек отвисли, а в гробу, в
цветах, Люба, ручки на груди, старше и спокойнее всех. Вера боялась этого снимка, но когда он
попадал ей в руки, отчего-то она не могла отвести от него глаз. Имя "Люба" в семье не
вспоминали, словно страшась вызвать дух первенькой, а говорили "девочка".
- Чтой-то, Верк, ты своего ухажера-то не привела? - спросила Клавдия Афанасьевна.
- Вот и я хотела спросить, - сказала мать.
- Да он у меня... - смутилась Вера.
- Он у нее стеснительный, - сказала Нина.
- Ну уж, и стеснительный! - засомневалась Суханова.
- Нет, правда, стеснительный, - сказала Нина, - а от ваших взглядов и словечек, тетя
Клаш, он бы весь красный сидел.
- Будто ты меня не знаешь! Я такую дипломатию повести могу!..
- Я его звала, - сказала Вера, - а он постеснялся.
- Вот ведь, - вздохнула Тюрина, - Насть, и дочка у тебя, глядишь, замуж выйдет.
Время-то летит...
- Не говори!
- А он у нее складный, - сказала Тюрина, - я его видала. Лицом чистый и в плечах уже
как хороший мужичок.
Нина засмеялась, а Вера нахмурилась, но и ей разговор о Сергее был приятен.
- Уж больно он несамостоятельный, - вставила Надька.
- Я тебе сейчас поговорю! - разгорячилась Вера.
Окажись что-нибудь мягкое под рукой, пусть и увесистое, швырнула бы в Надьку.
- Ну и девки пошли! - рассмеялась Суханова.
- Верка над ним как генерал, - не унималась Надька.
- Надька, замолчи! - сказала мать.
- Сейчас она у меня взвоет, - пообещала Вера.
- А чего, - сказала, пригубив рюмку, Клавдия Афанасьевна, - дети детьми, но и мы
ведь еще не старухи.
- Вы же на похороны копите, - сказала Нина.
- Мало ли чего... Ты тоже скажешь... Мы бабы в самом соку, и нас еще замуж взять
можно, а, Насть?
- Ну, начала, начала! - отмахнулась от приятельницы Настасья Степановна.
- А что? У меня и для тебя, Насть, есть жених, сама знаешь, кто... Одинокий, взносы
платит с двухсот рублей, плотничает дома, пьет редко, а выпьет - женщину бить не будет...
- Это ты при живом-то муже, - возмутилась Тюрина, - такие разговоры ведешь!
- Мели, Емеля, - сказала Настасья Степановна, - твоя неделя.
- Живом-то муже! - передразнила Тюрину Клавдия Афанасьевна. - Живом! Он
оживет-то, когда помирать будет. Песок из него посыплется, вот он и явится сюда у дочерей и
внуков на комбикорм выпрашивать...
- Ну что ты говоришь... ну зачем... при девочках-то, - Настасья Степановна показала
на Соню с Надей, глядевших сейчас на Суханову злыми зверьками.
- А пусть слушают! Для их же пользы, - разошлась Клавдия Афанасьевна. - Ты вот
признайся, Насть, честно: Лешка бил тебя?
- Нет, - сказала Настасья Степановна тихо, - не бил. Собирался бить, и не раз, да у
него не выходило. Пальцы ли в кулак соберет, палку ли схватит, а и у меня в руке окажется
утюг или что железное. Спину я ему не показывала, а глаз он моих боялся. Встретится с ними
- и пальцы у него разжимаются... Так он мне и говорил: "Глаза твои всю силу мою
обламывают. Откуда, говорит, твердость-то в них?.."
- Ну, все равно, - сказала Клавдия Афанасьевна. - Ведь знаешь, что он не вернется.
Что вам жить-то теперь без подпоры? А этот человек, - понимаешь, про кого я говорю, -
основательный, сберкнижка с одними приходами, огород прекрасно содержит - огурцы
собирает вторым после Чистяковых. А у кого ягода боскопская лучше всех? Он и девочкам
чужим не будет... Я ведь не от себя говорю... Вот бы сосватать-то вас! А, Насть?
- Хватит, тетя Клаша, - сказала Вера сурово.
Клавдия Афанасьевна на мгновение задержала на Вере взгляд, как бы оценивая степень
Вериной серьезности, и, все поняв, заулыбалась от души:
- Да шучу, шучу я... Не буду больше, коли не хотите... Что ж мы закисли за столом, а?
Насть, тащи еще грибы, если остались, и огурцов малосольных...
Она с удовольствием, за мужика, принялась разливать водку, шутила, обнося
графинчиком рюмки соседей, на ходу выловила из миски моченое прошлогоднее яблоко и,
похвалив хозяйку, шумно, вкусно принялась его есть, вызвав у Веры секундную зависть.
Напряжение, возникшее было за столом, рассеялось, и Вере, успокоившейся тут же, теперь
казалось, что тетя Клаша и впрямь шутила, она умела с серьезным видом дурачить людей.
Впрочем, часто она делала это не ради розыгрыша, а намеренно, давая себе возможность,
оценив обстановку, назвать только что сказанные ею слова либо шуткой, либо трезвым
предложением. И сейчас в том, что никольская хлопотунья завела с матерью разговор о
сватовстве при людях, и в особенности при дочерях, непременно был умысел.
- Давайте, давайте выпьем! - суетилась Клавдия Афанасьевна. - Настя, не отставай!
- Да что ты... У меня и так уж голова кругом идет... Я две рюмки красного выпью - и
то...
- Ничего, после операции полезно. Пей, пей... Вот и хорошо! Гуляем, девки! - громко и
с лихостью сказала Суханова. И вдруг затянула:
Когда парень изменяет,
Это не изменушка,
А тогда изменушка,
Когда изменит девушка.
Последние слова ей не удались, пустив петуха, она их доголосила, взяла слишком низко и
не выдержала высоких нот, а сорвавшись, рассмеялась, сказала:
- Это отец ваш любил петь. Аккордеон у него был трофейный. Играл он так себе, а петь
пел вместе с нами... Я-то вот на голос стала слабая. Заведи-ка ты нам на радиоле ваших
битлов...
Вера сразу не нашла восьмую серию "Музыкального калейдоскопа" с битлами и
поставила лежавшую под радиолой большую пластинку Ободзинского. Услышала
Ободзинского у Нины и купила позавчера на станции. "Вот наконец этот радостный день
настал, вечером вместе пойдем мы на карнавал", - энергично, как бы припрыгивая и
пританцовывая где-то там в неизвестности, запел Ободзинский. Прослушали молча одну его
песню, потом вторую, потом третью. Тетя Нюра Тюрина зевала, ладошкой прикрывая рот и
оглядываясь при этом стыдливо, мать качала головой: "Ну и ну!", а Клавдия Афанасьевна
отнеслась к песням про карнавал и про точки после буквы "л" заинтересованно и со
вниманием. Но и она сказала после третьей песни: "А чего-нибудь другое заведи..." Тут уж
мать обрадовалась, выложила досаду на дочерей, которые изо дня в день мучают ее нынешней
музыкой, то у них все гремят, то воют, и мелодии нет, и нескладно, а уж если на французском
языке, то и вовсе картавят. "Вот-вот, - поддержала ее Тюрина, - и на телевизоре каждый день
выходит какой-нибудь малахольный, держит у рта сопелку на шнуре и воет. Только Зыкина и
есть..." Клавдия Афанасьевна высказала иное мнение, она считала, что и теперь поют много
хороших песен, ей лично нравятся "Синий лен" и "Ой-ля-ля, ой-ля-ля, погадай на короля!".
"Эту да, эту можно слушать", - согласилась Тюрина. Вера с Ниной в спор не вступали, они
переглядывались понимающе и улыбались снисходительно: ну-ну, что еще скажете? А старшие
женщины и впрямь разошлись, были строги и категоричны, на людях они постеснялись бы
говорить такое о сегодняшних пластинках и танцах, а тут их прорвало, в своем кругу они с
удовольствием, облегчая себя, выкладывали наболевшее. Ну, и пожалуйста!.. Клавдия
Афанасьевна, пошумев, сказала: "Да что это мы осерчали? А давайте сами споем! А?" И, не
дожидаясь поддержки, начала: "Дед бабку завернул в тряпку, намочил ее водой, бабка стала
молодой!" "Ии-и-е-ех ты!" - закончила она громко и радостно и невидимым платком
взмахнула над головой.
Клавдия Афанасьевна была уже хороша, щеки ее стали румяными, глаза смотрели
плутовато, на месте она усидеть не могла, а плавала по комнате, все норовила обнять
кого-нибудь. "Гуляем, бабки!" Настасья Степановна тоже раскраснелась, была возбуждена,
много говорила и смеялась, а движения ее стали суетливыми и непривычно быстрыми. Тюрина
же сидела молча, держала в руке пустую рюмку, на нее и глядела, забывшись. Вера и сама
охмелела - давно она не пила водки, и ей сейчас, как в прежние дни, хотелось пуститься в
разгул. "Ну что петь-то будем? - спросила Клавдия Афанасьевна. - "Ой, цветет калина...",
что ли? Или "Белую березу"? Нюрка, Нюрка, ну что ты дремлешь? Очнись! Сейчас я вот про
тебя спою... "У меня подружка Нюрка в Серпухов уехала. Там прическу завивает, тута нету
этого!.." Насть, помнишь, какую она в Серпухове шестимесячную сделала, когда ухлестывала
за Сашкой с мотоциклетом, а?" Клавдия Афанасьевна хохотала, и Настасья Степановна
смеялась так, что закашлялась в конце концов, и Нина с усердием стучала ей по спине, а
Тюрина отмахивалась от них смущенно: "Да что вы уж... Да зачем вы?.." И Вера с Ниной, да и
младшие девочки не удержались от смеха, хотя и не знали толком, на что намекала частушка. И
позже то одно, то другое слово в песнях или частушках или какое-нибудь имя, ничего не
значащие для молодых, вызывали у старших женщин шумное веселье.
Отсмеявшись, женщины стали наконец петь. Спели "Ой, цветет калина...", "Каким ты
был...", "Вот кто-то с горочки спустился...". Пели сначала нестройно, как бы стесняясь друг
друга, чуть сдавленными голосами, сокрушались, что нет ни баяна, ни гитары, но потихоньку
получалось все лучше и складней. Вера знала, что это непременная распевка, разминка,
настройка голосов и песни идут пока не самые важные. Так оно всегда и бывало, но вот-вот
должен был наступить момент, когда можно было отважиться и на главную песню. "Опять
высоко взяли, - говорила расстроенно Клавдия Афанасьевна. - Давайте снова и чуть ниже.
Плохо без мужиков-то, не идет песня..." - "Что ж ты Федора своего не привела?" - "А-а-а!
Какой из него певец! Ну, давайте-давайте..." Запели "Там вдали, за рекой...". Вели Клавдия
Афанасьевна и Настасья Степановна, обе родились со слухом, пели хорошо, у тети Клаши
голос был низкий, почти мужской и сочный, а у матери высокий и заливистый. Тюрина тоже
имела голос высокий, но чуть глуховатый, им с матерью помогала старательная и звонкая Соня,
а Вера с Ниной вначале скорее и не пели, а подпевали скромно, для поддержки компании. "Ну
вот, вроде вышло", - сказала наконец Суханова.
Тут она помолчала как бы в задумчивости и волнении перед ответственным шагом,
вдохнула воздух и предложила: "Ну что, "Лучину", что ли?" - "Лучину", - кивнули мать и
Тюрина. "Ты, Надька, не пищи теперь", - строго сказала Суханова и взмахнула рукой. И
начали: "То-о не ве-е-е-етер ве-е-етку клонит, не-е дубра-а-а-авушка-а шуми-и-ит, то..." Вера
знала: как был дом Навашиных, так вечно в нем в застолье пели "Лучину". Пели всерьез,
забывая на минуты обо всем на свете, с неизбежным внутренним напряжением, но и как бы
облегчая себя, давая выход черной тоске, оставшейся в душе от тяжких дней, - освободить от
нее теперь, казалось, только и могла эта песня. И хотя велась "Лучина" от имени несчастливого
молодца, и хотя в свое время отец и его приятели пели ее с охотой, песня эта в доме
Навашиных всегда считалась женской. Будто бы девичья душа жаловалась в ней на горькую
долю. Жаловалась тихо, с достоинством, с гордой силой терпения. Слова же в песне сами по
себе вроде бы и не имели значения, они были просто окраской девичьей жалобы, нотными
знаками бабьего плача. В настроении или не в настроении была Вера, в голосе или не в голосе,
но если начинали "Лучину" всерьез, не петь ее Вера не могла. И сейчас она уже не подпевала
старшим, а пела с вдохновением, не стесняясь ни себя, ни других, не задумываясь над тем,
хорошо у нее получается или она портит песню, - теперешнее состояние казалось ей
естественным, будто бы она всю жизнь именно пела, а не говорила. "Зна-а-а-ать, знать,
сули-и-ил мне-е ро-о-ок с моги-и-илой о-о-обвенча-а-аться, мо-о-о-лодцу-у-у..." Низкие ноты
Вера пела глухо, с упрямством тихого отчаяния, сжимая кулаки, надавливая руками на стол,
порыв высоких нот уносил ее в поднебесье, и сердце ее замирало, как на рисковых качелях. Ни
на кого Вера не смотрела и никого не слышала, ей казалось, что поет она одна или это голоса
всех женщин слились в один голос, их голоса стали ее голосом, а она сидела в темной избе и
видела перед собой колеблющийся огонек лучины и вовсе не хотела, чтобы догорела она,
наоборот, песня ее была заклинанием, она надеялась, что отведет беду; или она сама была
теперь лучиной и сама старалась удержать, уберечь в себе свет и жизнь... Тут она
почувствовала, что тетя Клаша показала руками: "Тише", - и песня тут же стала как будто
опускаться или удаляться куда-то, чтобы через секунды и вовсе исчезнуть. И все. И тишина.
Кончился стон русской бабы. Нет, и не стон... И не вой. Тяжкий вздох. Или сдержанный плач
без слез. Но и от него стало легче. И спокойнее.
Вера с Ниной молчали, отходя от песни. Клавдия Афанасьевна довольно говорила: "Ну
что ж? Ведь получилось, а? Получилось". А потом принялась спорить с Настасьей
Степановной, как надо петь правильно: "сулил мне рок" или "судил". Спор был старый, в
деревне матери пели "сулил", а в деревне Клавдии Афанасьевны - "судил". Для того чтобы
перевести дух, вспомнили легкий и милый сердцу "Синий платочек", а уж после него, по
ритуалу навашинского застолья, обязательно полагались "Златые горы". "Златые горы" тоже
считались в доме песней главной, но, в отличие от "Лучины", в ней слова ценились все до
последнего. Бывало, отец с матерью или еще с кем-нибудь из женщин побойчее устраивали из
"Златых гор" целый спектакль, отец, принимая позы и постреливая глазами, по ходу песни
разыгрывал коварного обманщика, а матери или другой женщине приходилось быть
доверчивой Марией. И в "Златых горах", как и в "Лучине", история рассказывалась печальная,
кое-кто в Никольском и пел "Горы" с грустью, у Навашиных же песня получалась шумная. Не
удалая даже, а бесшабашная, озорная радость так и звенела в ней. То, что в конце концов Мария
за свои заграничные горести вознаграждалась конем, золотыми уздечкой и хлыстиком, седлом,
расшитым жемчугом, рассеивало тревогу певцов за ее судьбу. Стало быть, не пропадет. Да и
коварный обманщик был наказан. Все кончалось справедливо, и нечего было грустить. Но и не
это было главное. Главное было в отце. Недаром он считался человеком заводным. Если уж
оказывался за столом, так в компании непременно стоял дым коромыслом. "Лучину" он
милостиво отдавал женщинам, а "Златые горы" были его. Тут он давал волю своей натуре и не
только разыгрывал коварного обманщика, но и успевал дирижировать хором, никто у него в
песне не печалился и не дремал.
Нынче тетя Клаша вела "Златые горы". Глаза ее горели, она поднялась, чтобы удобнее
было дирижировать, теперь она преображалась в коварного обманщика. Тетя Клаша торопила,
темп и так был лихой, пели все, растягивая окончания слов, отчего они как бы скользили или
летели, - такая удаль и такая широта были в песне, что Вере казалось, будто она всесильна,
будто она может обнять сейчас всю землю. Пели все, но при этом тетя Клаша и мать не
забывали о своих ролях, и вот, на потеху публике, щеголь-молодец, подбоченясь, обещал
златые горы, и вот он же, заломив руки, играл страдание: "Но он не понял моей муки и дал
жестокий мне отказ..." Однако уже и сейчас было видно по плутоватым его глазам, что и муки
для него никакой нет, и доверять ему нельзя, обманет, стервец, непременно обманет! Мать -
то есть Мария - была кротка, отвечала погубителю, потупя очи, а когда тот, показав рукой на
дверь, пропел свои коронные слова: "Оставь, Мария, мои стены!" - и вовсе уронила голову на
белую скатерть. Так бывало и при отце. Но вот наконец подарен конь, уздечка с хлыстиком,
седельце, вот и бывший молодец прибрел с сумой за плечами, и Клавдия Афанасьевна, уже не
обманщик, а дирижер, взмахнула руками и вернула певцов к сути песни, к ее началу, и снова
взвилось и размахнулось: "Когда б имел златые горы и реки, полные вина...", и опять Вера
ощутила себя всемогущей, и опять удаль и радость захватили ее. "И-и-и-ех, жизнь ты наша,
радость ты наша..."
"Славно, славно", - говорила Клавдия Афанасьевна. "Ну вы, тетя Клаша, с мамой
молодцы!" - смеялась Вера. "Это от песни у нас такой кураж, от песни, - оправдывалась
Клавдия Афанасьевна. - А ведь у Нинки-то голос есть, от матери, значит, а ведь всегда
молчит, негодница! И Сонька не портила... Учись, Соньк, учись, слова запоминай... Сколько
людей до нас эти песни пели, нельзя, чтобы вы их забыли..." На "Златых горах" успокоиться не
могли, пели еще - "А где мне взять такую песню...", "Офицерский вальс", "Хасбулат удалой"
и уж конечно "Накинув плащ, с гитарой под полою...". Мать предложила "Темную ночь", и
"Темную ночь" спели. Пели с удовольствием и красиво, однако все это было уже не то -
может, выдохлись, а может, и не надо было больше петь.
- Ну и ладно, - сказала Клавдия Афанасьевна. - Хорошего помаленьку. Да и какое
пение без мужиков-то! Лешку бы сюда. Да Верка бы кавалера догадалась привести... Ну уж что
ж... А теперь и горло промочить следует.
Она плеснула себе водки не в рюмку, а в стакан, поставленный для кваса, подняла стакан
и задумалась. Вера, глядевшая на нее сейчас с любовью, вспомнила вдруг музей, куда ее водили
со школьной экскурсией. В музее Вера видела деревянную ложку, расписанную хохломскими
мастерами. На ложке была нарисована женщина, тоже со стаканом в руке, а над ней виднелись
слова: "Выпить захотелось. И извините". Клавдия Афанасьевна, остывшая на секунду,
показалась Вере похожей на ту женщину. В этом ее твердом и лукавом "и извините" была
натура бурная и щедрая, уверенная в себе и в своей правоте. Вера хотела рассказать тете Клаше
про ложку, но не успела.
- А давайте выпьем за нас, - сказала Клавдия Афанасьевна. - За меня, за Настю, за
Нюру... За всех наших баб. Ведь чего мы только не пережили... И все тащили на своем горбу.
И колхозы, и фронт, и тыл, и послевоенное... Всю Россию... И ничего тащили, в охотку...
- Ну уж, ты расчувствовалась, - сказала Тюрина.
- Да, - кивнула Настасья Степановна, -
...Закладка в соц.сетях
