Жанр: Драма
Происшествие в никольском
...ть минут на автобусе - и, пожалуйста, езжай на электричке куда хочешь:
в Никольское, к тебе в Щербинку или в Москву, за продуктами, за вещами, а то и просто так,
может, в театр или на футбол. Потом смотри - повсюду санитарки имеют шестьдесят рублей, а
у нас надбавка за специфику, мне платят восемьдесят. Сестрам, понятно, больше. А я через год
кончу училище. Потом всякие дежурства - ночные, вне очереди, подмены, в общем, сто-то
рублей в месяц натяну. Я добросовестная... А врачи у нас вообще получают прилично... Тут, я
тебе скажу, хорошие врачи. Их в Москве знают, они там делают доклады... У нас много
кандидатов... Ты что думаешь, я вечно, что ли, нянечкой буду? Вот Тамара Федорову говорит,
что заставит меня учиться... А что, ведь можно будет, если поступлю, утром ездить в Москву, в
институт, а вечером прирабатывать? А? Нет, конечно, это не сразу, а когда у нас все
сложится... Потом поработаю, подготовлюсь. Я ведь совсем необразованная. И книжек-то мало
читала...
Вера вздохнула и замолчала. Взглянула на Сергея: не вызвали ли ее слова усмешки? Нет,
не вызвали. Тамара Федоровна, верно, советовала ей учиться дальше, говорила, что у нее
очевидные способности и кому-кому, как не ей, Вере, лечить людей. "Да ну что вы! Да куда
мне!" - смеялась обычно Вера. Однако нет-нет, а приходило ей на ум искушение: а вдруг? Чем
черт не шутит! И теперь она высказала тайное. Высказала и ждала от Сергея поддержки. А он, к
ее досаде, молчал. И тут Вера смутилась собственной фантазии, заговорила быстро:
- Потом, смотри, санитарка, ну, и сестра - день в больнице, два гуляет. И отпуск у меня
будет два месяца. Сколько можно еще приработать. И у себя на огороде, и особенно в Садах. В
Садах все люди старые, пенсионные, москвичи, после инфарктов и инсультов, работать им
нельзя, а деньги у них есть. Вот вознесенские ходят в Сады, носят молоко - у кого коровы,
стирают, вскапывают огороды, опрыскивают. Все приработок. У нас в отделении нянечка
Валентина Михайловна, так она в месяц приносит из Садов обязательно рублей сорок -
пятьдесят. Кому переклеит обои, кому покрасит дачу, кому навозу натаскает ведрами... Там
ведь бабки-то садовские пастуху дают на поллитру в день, чтобы он стадо вдоль их заборов
погонял да удобрений побольше оставил... И я найду дело в Садах. Вот, глядишь, и наберется у
меня рублей сто пятьдесят месяц. Не мало ведь, скажи?.. А и еще смогу шить и вязать...
Тут Вера спохватилась: будущую жизнь в Вознесенском она примеривала лишь на самое
себя, а рядом сидел Сергей.
- А Вознесенским мужикам, я тебе скажу, с этими Садами вовсе раздолье. Вот мы у
пруда шли, я тебе показала дом. Там живет наш санитар Егор Трофимович. Этот Егор
Трофимович в неделю обязательно два-три дня проводит в Садах. Плотничает, крылечки из
керамических плиток кладет, да мало ли еще что... Корову держит специально для садовских. В
прошлом году, правда, он в отпуск нанимался пастухом, хозяева по триста рублей в месяц
собирали ему - пастуха не найдешь... А так он все время в Садах... И не гробится... Часа по
три, по четыре в день... И денег у него, говорят, видимо-невидимо на книжке...
Вере показалось, что Сергей то ли усмехнулся, то ли поморщился.
- Я ведь это к чему, - сказала Вера. - Вот ты машину мечтаешь купить. "Жигули". Так
ведь и здесь есть где заработать. И надрываться особо не надо. Ты даже не копай, не плотничай,
ты придешь в Сады электриком - еще лучше... Егор Трофимович рассказывает: его приятель
приладит пару штепселей - ему три рубля. Да нет, теперь четыре! Егор Трофимович говорит:
наша валютная единица - стоимость поллитры. Раньше, говорит, вся оплата делилась на три
рубля, а теперь делится на четыре. Пьющий ты или не пьющий... А дом в Вознесенском можно
купить. Сюда ведь многие понаехали из деревень в тридцатые годы и после войны, а теперь им
родственники пишут, что и у них жизнь пошла сытая, вот какие и уезжают...
- Так что, может, и мне в пастухи наняться? - спросил Сергей.
- Ты не сердись... Зачем тебе сразу и в пастухи? Тут есть большое энергохозяйство...
Или можешь ездить на свою работу. На автобусе и на электричке. Ты ведь из Щербинки сейчас
тратишь время на дорогу... И вообще я все это просто так... Я и сама сюда, может быть, не
собираюсь переезжать. Я так... что деньги... Я ведь и вправду смогу здесь стать врачом...
Вера опять смутилась и заговорила о мелочах:
- Тут вон мороженое продают в центре, а в Никольском только на станции. По вечерам
бывают танцы, а когда кино... Клуб неплохой в главном корпусе... А для тебя за больницей
стадион. Хочешь - футбольная команда есть. Играет на первенство района. "Спартак". В ней
могут не только медики. Сейчас один наш больной играет в нападении...
- И хорошо играет? - оживился Сергей.
- Хорошо. Голы забивает.
- Наверное, он считает, что он Пеле, оттого и голы забивает?
- Ты над нашими больными не смейся, - сердито сказала Вера. - Они больные как
больные. Они, может быть, больше других заботы стоят.
- А я и не смеюсь... Только что ты меня манишь энергохозяйством? Ты же знаешь, что в
ноябре меня могут взять, в армию. Я ведь и так имел год отсрочки. А там я наверняка еще
какую-нибудь специальность получу... стоящую... И расписаться я с тобой могу только через
год с месяцами. К кому я сюда перееду?
- Никуда я никого не маню, - сказала Вера, надувшись.
Она сидела обиженная и расстроенная. Впрочем, она ругала и самое себя. Было отчего
рассердиться и самому мирному человеку. Себя-то она, в конце концов, могла уговорить
сбежать в Вознесенское, а Сергею какая охота перебираться на вечное жительство в эту
подмосковную глухомань, где у него не будет ни родных, ни друзей, ни хорошей работы, одна
она, Вера Навашина, но ведь и она одна надоест. "Господи, - подумала Вера, - мы ведь с ним
совсем чужие люди. Какое ж мы с ним сейчас одно целое? Я сама по себе, он сам по себе. И так
будет всю жизнь. Считанные часы наберутся у нас, когда мы были и будем как одно целое... И
разве я имею право просить его о жертве ради меня? Ведь у него свои интересы и свои
привычки, своя жизнь, а этим переездом он все сомнет, все нарушит, все подчинит моей
жизни..." Она вспомнила, как они с Сергеем, счастливые, бродили по городу в день операции
матери, каким сладостным было их нетерпение и как они были одно. Медовая пора их не
кончилась, хотя в отношениях и появилось нечто неприятное, связанное со здравым смыслом и
мелкими житейскими соображениями. Сегодня, когда они бродили по пустым окраинным
улицам, Сергей то и дело гладил ее руки, ее шею и ее волосы, и ей было хорошо, но теперь, на
скамейке у гипсовой вазы, он казался ей совсем чужим человеком, словно она увидела его
впервые, и сейчас он мог уйти, больше ей никогда не встретиться, и от этого ничего бы не
изменилось.
И Сергею было не по себе. Пока они ехали в Вознесенское, он надеялся, что утренний
разговор с Верой забудется, а злую болтовню они как-нибудь перетерпят. Он уже и совсем
успокоился, но тут Вера начала хвалить Вознесенскую жизнь, и тогда он понял, зачем она его
позвала. Каждое Верино слово вызывало в нем теперь протест. "Нет, извините! - раздраженно
говорил про себя Сергей. - На кой черт мне это Вознесенское? Хочешь - живи здесь, а
мне-то оно зачем?" Другой бы на его месте, погорячей, тут же бы взорвался и наговорил Вере
много шумных и обидных слов, а Сергей смолчал. Он был из тех людей, у кого волнения
перегорают внутри. Потому он и считался человеком спокойным, с ровным нравом. Поначалу
он даже и не пытался вникнуть в смысл Вериных доводов, просто он был возмущен ее
предложением и тем, каким образом она его сделала. Сергею казалось обидным то, что Вера за
него пыталась решить его будущее. Он собирался поступить после армии в техникум, но в
какой именно, пока не знал, - скорее всего в энергетический, за два года он кое-что понял и
полюбил в электрическом деле. Не то чтобы он определил для себя высокую цель, о которой
ему не раз говорили в школе, просто он не хотел повторять отца - после фронта четверть века
электриком в одном и том же цехе, четверть века в одной и той же Щербинке. Сергей в свои
восемнадцать с половиной лет полагал, что такая жизнь скучна, да и пользы от нее мало и себе
и людям, и был уверен, что у него в будущем все пойдет иначе, интереснее и ярче. Но как это
получится, он пока не знал. Он считал, что многое прояснится в армии, на которую давно
кивали старшие: "Вот в армии тебе покажут...", "Вот в армии тебя научат..."; он освобождал
себя на два года от необходимости важных решений, надеясь на то, что в армии действительно
ему нечто покажут и чему-то главному научат. А тут Вера одним махом могла зачеркнуть все
его жизненные соображения и посадить на цепочку у большой семейной конуры. Да еще и в
селе Вознесенском. "Ну нет, - говорил он себе, - ну уж дудки! Тут и в шахматы-то ни с кем
не сыграешь. Если только с сумасшедшими. Не поедет же Витька Чичерин вечером ко мне на
партию... Она, видите ли, будет врачом, а я кем? Санитаром? Горшки выносить?" Сергей
горячился, ворчал про себя, но потихоньку он успокаивался, теперь он уже понимал, что хотя
сегодня он ни в чем и не уступит Вере, потом, погодя, не сразу, а через неделю, через месяц, он
отойдет, привыкнет к новому повороту в своей жизни и сделает все именно так, как решила
Вера. Но и это соображение, естественно, сердило его сейчас.
Последние месяцы вышли для Сергея трудными. Он и раньше никогда не относился к
жизни с легкостью, нравы в их большой рабочей семье были строгими, в ней не терпели
бездельников и себялюбов. И Сергей вырос работящим, и для него естественным было
сознание, что он не один живет на свете, что люди вокруг ничем не хуже его и что они
нуждаются в его помощи и его любви. Потому он и умел тянуть воз, как бы этот воз ни
нагрузили. Так было и на работе, и в семье, и на футбольном поле. И получалось естественно и
просто, что именно он становился старшим и в бригаде и в команде. А начальство районного
Сельхозстроя знало, что этот крепкий светловолосый бригадир, серьезный не по годам,
исполнит любое дело безотказно и наилучшим образом. Девчонкам он нравился, хотя и был к
ним холоден, - инстинктивно они чувствовали в нем человека, на которого в жизни можно
положиться. Они и считали его положительным и самостоятельным. Но прежде жизнь его
складывалась благополучной и ровной, крутых поворотов в ней не было. Все шло само собой.
Как вода в школьном учебнике переливалась без затей из одного бассейна в другой. И вдруг -
несчастье с Верой. Тут и попал Сергей в непривычное для себя положение. А действовать надо
было...
Родные - мать, сестра, старшие братья и в особенности отец, - зная и догадываясь о его
связи с Верой, не осуждали его и не укоряли ничем, полагая, что Сергей не наделает глупостей.
Лишь иногда мать говорила: "Ты смотри, рот-то не разевай. И не торопись. Ведь ты мирный,
как теленок, а она девка бедовая". После того, как он рассказал о Вериной беде, между ними и
матерью с сестрой возникло некое напряжение. Они смотрели на него вздыхая и с сочувствием,
словно он хотел по дурости надеть хомут не по себе. Или собирался привести в дом, где
ценились крепкие, здоровые руки, жену немощную, калелую. Жена эта и ему и всем была бы в
тягость. Иногда мать, то ли оттого, что плохо знала Веру, то ли из-за материнской ревности к
ней, ворчала обидно. Однажды, увидев Сергея у зеркала, она сказала сердито: "Ну беги, беги к
своей! Она тебе шепнет, а ты уж и беги. Она тобой повертит. Стал тряпка тряпкой!" Сергей
промолчал, стерпел. Он понимал - мать не изменишь, и нечего шуметь, пройдет время, она
привыкнет к мысли о Вере и успокоится. А когда он женится на Вере, то мать станет жить с ней
мирно и в ладу, и если пойдут внуки, будет нянчить их с усердием и любовью. Кого-кого, а
мать он знал. Тряпкой он не был. Просто был совестливым и терпеливым. В столкновениях с
матерью или с Верой он ощущал себя не на равных с ними. "Зачем мне тебя обижать, -
говорил он Вере, смеясь, - мы же с тобой в разных весовых категориях". Мать была
женщиной немолодой и хворой. Вера понатерпелась и понервничала в последние месяцы, а он
считал себя здоровым и удачливым и жалел их. Перед Верой он чувствовал себя и
виноватым, - будь он рядом с ней, разве случилась бы с ней беда? И не по-мужски было бы не
уступать им, Сергей не знал, что он еще услышит от матери и от родных, не знал, какие слова
ему еще придется терпеть, он знал одно - без Веры жить он не может. Все пока благополучно
кончалось в его жизни. И теперь он надеялся, что все обойдется. Устроится как-нибудь и само
собой. И Верино несчастье забудется. И утихнут, умрут, как звуки в приемнике с севшими
батареями, никольские пересуды.
Этими мыслями он успокаивал себя и раньше. Как-нибудь и само собой все образуется и
повернет к лучшему. И не стоит нервничать. И сейчас, сидя с Верой на скамейке, он уговаривал
себя не раздражаться. Может быть, жизнь в Вознесенском и не окажется страшной. По
расписанию автобусы уходят отсюда через каждые пятнадцать минут. И ладно. Теперь он уже
вспоминал Верины слова и находил, что и в Вознесенском есть свои прелести. Вера не
просчитается. И сам он вырос в хозяйственной семье, однако понимал, что Вера практичнее его
и толковее смыслит в мелочах. Он находил теперь, что возможность прирабатывать в Садах на
"Жигули" славная и пренебрегать ею не следует. Он уже хотел было сказать Вере: "Можно и
переехать, если хочешь", - но что-то его удержало. Успокоить он себя успокоил, но
настроение у него все равно оставалось поганое. Да, думал он, тот счастливый день, когда они с
Верой, стосковавшись друг по другу, бродили по городу, может быть, и не повторится никогда,
а если и будет в их с Верой жизни хорошее, то не меньше им выпадет и скучного и плохого,
вроде сегодняшнего путешествия. Ему представились будущие недоразумения, обиды, шумные
разговоры, какие случались у его отца с матерью. Зачем это ему? Не слишком ли рано все это
для него начинается? Может, взять все и прекратить?.. От этой мысли он сам себе стал
неприятен. И Вера стала ему неприятна.
- Ну, мне нужно идти, - холодно сказала Вера.
- Пошли, - встал Сергей.
Шли молча, Вера ждала от Сергея хоть каких-нибудь слов, а он ничего не говорил: "Не
будь того проклятого дня, - с горечью думала Вера, - и нынешнего бы дурного дня не было.
И ведь бежать-то из Никольского собираюсь я, а не они. Вот ведь как получается..."
У ворот больницы остановились. Постояли, не глядя друг на друга. Потом Сергей
вспомнил зачем-то:
- Знаешь, а ведь это Нина мне сказала, в какой день твоей матери будут делать
операцию. Нашла меня и сказала...
- У тебя что-нибудь было с ней?
- Ничего не было. Так, симпатия... Она ведь хорошая девушка...
- Еще бы не хорошая...
Сергею стало жалко Веру, ему захотелось напоследок успокоить ее, найти слова
примирения и пошутить хотя бы, а он взял и сказал:
- А почему Вознесенское? Может, куда подальше уехать? Ведь никольские бабы ездят и
сюда.
- Это мое дело, - сказала Вера резко.
- Ну, смотри, - сказал Сергей и ткнул ногой камешек.
Они даже руки не подали друг другу на прощанье. Разошлись - и все. В воротах Вера не
выдержала и обернулась, увидела, как Сергей, понурый, скучный, бредет под липами, гонит как
бы нехотя камешек по рыжей тропинке. "А ведь и вправду, - с тоской подумала Вера, -
сейчас он мне совсем чужой. Вдруг на самом деле он уйдет так, и я его никогда не увижу
больше и в жизни моей от этого ничего не изменится?"
25
Клавдия Афанасьевна Суханова, как и обещала Вере, через несколько дней съездила в
город и попала на прием к районному прокурору. Когда прокурор спросил ее, чьи интересы она
представляет, Клавдия Афанасьевна объяснила, что представляет интересы общественности
поселка Никольского. Общественность эта живет в неведении, прекращено ли дело Навашиной
или нет, и если прекращено, то почему. А то пошли про Навашину всякие обидные разговоры.
Прокурор некоторое время молчал, и Клавдия Афанасьевна, не выдержав его молчания,
сказала:
- Может, то, что я одна к вам пришла, - это не солидно? Так я вам целую делегацию
приведу.
- Нет, достаточно солидно, - улыбнулся прокурор. - Видите ли, вы, наверное, сами
имеете представление о таком понятии, как тайна следствия. Поэтому я могу сообщить вам
только о сути дела. Следствие не прекращено. Областная прокуратура разрешила продлить срок
расследования. Дело будет вести теперь другой следователь. Вот пока и все.
- А старого-то следователя погнали, что ли? - удивилась Суханова.
- Виктор Сергеевич Шаталов - работник опытный и толковый, однако сейчас
обстоятельства сложились так, что следствие будет вести Десницын. И потом...
- Ага, - кивнула Суханова. - Я понимаю, тайна следствия...
Потом она добавила:
- Но учтите: это дело в поселке всех волнует.
В Никольское Клавдия Афанасьевна вернулась возбужденная, еще в электричке успела
рассказать знакомым, что дело Навашиной и парней вовсе не закрыто, а будет назначено
доследование. Она и сама еще не понимала, радоваться ей этой новости или огорчаться,
Клавдии Афанасьевне просто не терпелось сообщить о ней всем, кому только можно. Быстро
прибежала она к Навашиным, чуть ли не закричала с порога:
- Доследование, Верка, будет, доследование!
Вера услышала от нее о разговоре с прокурором и расстроилась.
- Да зачем мне это доследование!
- Ну а что же делать-то?
- Зачем оно теперь! Я ведь им простила... Сама простила... Господи, опять все снова!
Вопросы эти, хождения... Опять! Зачем оно мне!
Прошел август, так и не одарив грибами.
И ведь случались дожди, земля стала помягче, однако неожиданно холодные ночи
помешали грибу. Навашины закрыли всего восемь банок маринованных белых, а шляпок
насушили лишь четыреста граммов. Разве ж это добыча! Оставалось ждать милостей сентября,
грузди и подрябиновки обязательно должны были появиться. Не было года, чтобы их не солили
с запасом.
Вера за грибами ходила мало, времени не было. Начались занятия в училище, хорошо
хоть училище было в соседях с больницей. Вера со страхом думала о встрече со своими
девочками, ехала первого сентября в Столбовую как на казнь, нервная, пуганая, пальцы у нее
дрожали, однако все обошлось. Будто бы никто и не знал о ее каникулах. И полетели
училищные дни. Посылали на картошку - удивительно, что всего на три дня. Ездили в
районный город на осеннюю спартакиаду. Вера из сырого круга толкала ядро и метала диск -
принесла команде зачетные очки. Городской тренер в кедах по лужам подбежал к ней, оценив
Верины плечи и руки, зазывал в секцию. "Где уж мне!" - отмахнулась Вера. В училище в
перерывах Вера вела строгие разговоры с девчонками из самодеятельности. Вера была членом
комсомольского комитета, и ей поручили провести в сентябре первый "Голубой огонек" для
своих и для медиков из больницы. И дома не убывало хлопот. И при этом каждый день Вера
находила время для встреч с Сергеем. А грибы могли и потерпеть.
Получили письмо и посылку от отца. Три месяца он молчал, а тут исписал мелким
почерком лист с двух сторон. В фанерном ящике, годном для фруктов, он прислал две пары
недорогих туфель - для Надьки и Сони. Туфли были японские, береговой торговли, и Надька,
разглядев знак фирмы, запрыгала от радости. Соня не хотела и прикасаться к туфлям, но мать
упросила ее принять отцов подарок. В письме отец сообщал, что чувствует себя хорошо, ходит
в океан, пьет мало, чего и всем желает. Интересовался он здоровьем Настасьи Степановны и
дочерей. Много писал, как разводит в саду ягоду лимонник, писал он, какая это полезная ягода,
и если она интересует никольских, пусть напишут, он пришлет семена. "Жив, слава Богу!" -
обрадовалась мать. Были позваны Клавдия Афанасьевна Суханова и Тюрина, и они читали
письмо, а прочитав, вместе с матерью судили по-главному - вернется отец или не вернется.
"Вот сучий кот, дармоед! - ругалась Клавдия Афанасьевна. - Туфельки за копейки раз в год
прислал! Да он тебе хотя бы по тридцать рублей в месяц должен!" Мать жалела мужа и
защищала его. "А в чьем это он саду ягоду растит? - негодуя, спрашивала Суханова. - Я бы
на твоем месте давно бы ему оторвала башку!.." Успокоившись, снова просмотрели письмо
строчку за строчкой, старались увидеть за словами потаенный смысл и в вопросе отца, не
вернулся ли в Никольское из Тулы его приятель Шибанов, учуяли намек на сомнения самого
Алексея: а не вернуться ли? "Вот тут прямо так и пишет - не вернулся ли Валька Шибанов из
Тулы... А? - растерянно повторяла Настасья Степановна. - Вот, глядите..." - "Воротится
Лешка, - говорила Клавдия Афанасьевна. - Помяните мое слово, через год, через два, а
воротится..." - "Да зачем он нам нужен, дьявол-то этот?" - вздыхала мать. Вера слушала их
разговор, а сама думала: если вдруг что случится, отец, какой бы он ни был, младших девочек
не оставит. И от этой мысли Вере становилось спокойнее.
Однажды Вера вытащила из почтового ящика вместе с "Известиями" и "Работницей"
письмо от Леши Турчкова. Она хотела сразу же разорвать письмо, однако прочла его. Письмо
пришло из Кинешмы, Ивановской области. Турчков печалился о том, что он давно не видел
Веру и ничего не знает о ней. Все, что он говорил ей в последний раз, писал Турчков, не
устарело и не умерло. Пусть ей смешны и противны его слова и чувства, но все оно так и
осталось. В Кинешму Турчков попал месяца на три-четыре. У Волги стали строить филиал их
завода, литейное производство, туда послали на помощь рабочих из Москвы, вот и Леша
вызвался доброхотом, и не жалеет. Он ни о чем не забыл и никогда ни о чем не забудет, не
отступит и от своей жизненной программы искупления вины. Почему же не начать дело в
Кинешме? Письмо, объяснял Турчков, он написал просто так, без всякой корысти и надежды.
Не мог не написать. И Верино право разорвать письмо и не отвечать ему. Вера и не ответила.
Но что-то в письме тронуло ее. Снова ей было жалко Турчкова. И жалко себя. Если бы "того"
не случилось, ей было бы приятно вспомнить о Лешином признании в любви. Она понимала,
что теперь, когда у них с Сергеем все выяснилось и наладилось, она отнеслась бы к Турчкову
как взрослая женщина к мокрогубому мальчику - с жалостливой бережностью. А все равно
было приятно сознавать, что кто-то тебя любит. Однако "то" случилось... И все же Вера была
сейчас благодарна Турчкову: "Хоть одному из них стыдно..."
Приезжал в Никольское следователь Виктор Сергеевич Шаталов. В последний их
разговор он обещал Вере наведываться в Никольское часто, чтобы все знать о ее жизни и о
жизни парней, но, видно, у него не получалось со временем.
Приехал он лишь однажды, читать лекцию "Правовые знания - населению". Встречу с
ним устроили в агитпункте при пуговичной фабрике. Народу явилось мало, человек двадцать,
все больше старухи да несколько мужчин-пенсионеров, а из родителей парней пришел один
Николай Терентьевич Колокольников. Все же людей в зале могло быть и больше, однако
санитарный врач из района, также собиравшийся прочесть сегодня лекцию "О проблемах
домашнего консервирования и явлениях ботулизма", позвонил утром и сказал, что не приедет.
Вера с матерью посчитали, что им нужно сходить на лекцию, - мало ли о чем станет говорить
следователь. Настасья Степановна приоделась, сидела торжественная и серьезная. Вера
смотрела на всех с вызовом. У порога она увидела Творожиху, и ей казалось теперь, что одни
творожихи сюда и пришли. Из собравшихся Вера явно выделялась, такая была яркая и
легкомысленная на вид - нарочно надела рыжую юбку на пятнадцать сантиметров выше
колен. А сама себя чувствовала подсудимой.
За столиком перед публикой уселись следователь Виктор Сергеевич, заведующий
агитпунктом Колосов и от общественности Клавдия Афанасьевна Суханова и учительница
Евдокия Андреевна Спасская. Виктор Сергеевич был в форменном кителе, бумажек не
доставал, но говорил так, будто бы именно и читал по бумажке. Опять употреблял казенные
слова и ученые, приводил высказывания умных людей, публике было скучно. Однако
слушатели явились добросовестные, сидели терпеливо. Вера все ждала, что Виктор Сергеевич
станет говорить про ее историю, а он так и ни слова не сказал.
Наконец Виктор Сергеевич кончил, спросил, не будет ли вопросов. Вопросы были мелкие,
связанные с пенсиями и собесовскими делами. Виктор Сергеевич на них отвечал. Потом
поднялась учительница Спасская и попросила Виктора Сергеевича объяснить, почему история
Веры Навашиной закончилась таким образом. Виктор Сергеевич сказал, что вопрос этот не
имеет отношения к теме лекции, а дело тут деликатное и выступать с разъяснениями он не
может. Публика, было заинтересовавшаяся, стала расходиться, хлопали сиденья сцепленных
досками кресел. И Вера пошла к выходу, но в пяти метрах от Виктора Сергеевича она
остановилась. Ей показалось, что и Виктор Сергеевич хочет что-то сказать ей. Но она не
решалась начать разговор, и Виктор Сергеевич не начинал, будто по какой неловкости. И тут к
нему подошла Евдокия Андреевна Спасская, взяла под руку. "Виктор Сергеевич, зачем же вы
это сделали?" - сказала Евдокия Андреевна. "Что сделал?" - спросил, опешив, Виктор
Сергеевич и оглянулся при этом на Веру. "Нет, нехорошо вы решили! Не так! Нельзя было
так!" - произнесла с горячностью Евдокия Андреевна, чуть ли не вскрикнула. "Помилуйте, вы
же сами подсказали именно такое решение", - улыбнулся следователь. "Нет, нет! Нельзя было
так!" - "А как?" - спросил Виктор Сергеевич. "Я не знаю, как! Но не так!" - "Видите ли...
- сказал Виктор Сергеевич уже сердито и прижал подбородок к груди. - Я удивлен тем, что
теперь вы..." Тут Вере стало неловко оттого, что она слушает чужой разговор, и она быстро
пошла на улицу, не сказав следователю ни слова. Ей показалось, что она видит его в последний
раз. Так оно и вышло.
Мать ждала Веру у крыльца агитпункта. Мимо них пробежала Творожиха, суетливо
заскочила вперед и остановилась в любопытстве прямо перед Навашиными. Глазки ее
остренько поглядывали снизу вверх,
...Закладка в соц.сетях
