Жанр: Драма
Факультет патологии
...выпьем, душа просит.
- Идем, - соглашаюсь я, - только пива, водку днем - бр-р! - не перевариваю.
Мы идем с ним к ларьку и покупаем пива.
- Ну, что сказала твоя жена обо мне?! Обиделась на мою шутку, наверно?
- Что ты красивый и ей давно нравился.
Я глубоко задумываюсь. (Откровенная девочка.) А Шурик пьет пиво.
Сашенька и я - в буфете после очередного английского занятия. Я смотрю на Марью
Ивановну.
Марья Ивановна воровала и обсчитывала по-страшному, не стесняясь. Всех, за редким
исключением: ко мне она относилась хорошо, а Сашеньку Когман просто любила. Она считала,
что все евреи умные, и потому их уважала. Наверно, единственная в этой стране.
Она могла торговать подплесневевшей по бокам колбасой, лежащей в ее холодильнике с
Рождества Христова, делать бутерброды с сыром, по черствости граничащим с гранитом
Кремля. В кофе с молоком и какао она больше подпускала воды, чем сахара, какао, молока и
прочего. И остановить ее было невозможно, не было такой силы, которая могла бы ее
остановить, ну не было! Это было ее искусство - ее профессия. А как можно остановить
искусство: искусство остановить нельзя. Обсчитывала она на копейки, одна-две, ну, на крайний
случай - три, а из этого складывались, видимо, многие тысячи, работала она там лет двадцать
пять. И все обсчитывала. Она, видимо, по простоте своей считала, что так и должно быть, вроде
как каждый ей добавку заплатить должен (коли государство не щедрится), на что ж еще бедной
буфетчице жить, как не на покупателях. Меня, почти любя, она старалась не обсчитывать. Но
иногда, забывши, машинально обсчитывала. Потом глядела и соображала:
- Ой, Саш, это ты, а я и не заметила, возьми свои три копейки обратно, мне твоего не
надо. Как мама?
Она всегда спрашивала про нее, знала, что мама у меня очень красивая, она видела ее
один раз, когда мама пришла в институт, вымаливать мне академический. А так как мама часто
болела, то жалела ее. И всегда говорила, если что ей надо: колбаски, маслица или сметанки,
чтоб она не ходила в магазин, всегда, пожалуйста, покупай у меня, по цене, по которой я
покупаю.
Мы подошли, и она засияла.
- Какие вы оба хорошенькие, чем не пара.
- Марья Ивановна, не пугайте, - сказал я, - мне еще до смерти не жениться: свобода
- это прекрасная штука.
- Что, разве ты б не хотел такую, как Сашенька?
- Только и мечтал бы, да она не хочет меня.
- Неужели это правда, Сашенька?
- Он шутит, Марья Ивановна, он всегда так.
Меня поражало это теплое чувство между сметающей все на своем пути продуктовой
громилой Марьей Ивановной, которую побаивались даже преподаватели, и миниатюрной
Сашей, которую она любила, и очень всегда хотела, чтобы у нее дочь такая была.
- Ну, что вы будете, мои хорошие?
- А что вкусное, Марья Ивановна? Сашеньке она, конечно, даст самое лучшее.
Я плачу за все и говорю, чтобы Сашенька спрятала свои деньги. Марья Ивановна сияет,
глядя умиленно на нас, и уже обсчитывает следующего покупателя.
С английским так долго продолжаться не могло, и я вляпался на следующем занятии, за
одну неделю до конца семестра.
Она не обратила внимания на мою поднятую руку и попросила читать совсем другой
кусок. Это был ужас, мои девоньки подсказывали мне как могли произношение, но она все
поняла. После занятий она попросила остаться.
- Саша, вы когда-нибудь занимались английским языком вообще?
- Нет, - честно ответил я; я не любил выкручиваться и изворачиваться, когда игра была
проиграна.
На ее лицо трудно было смотреть. На ее лице застыло неописуемое.
- Зачем же вы тогда это сделали?
Я рассказал ей про немецкую войну, мои чувства, про преподавателя и муки народа. И не
заживающую боль.
Она подумала.
- Я не буду заявлять в деканат, что вы сделали. Я не люблю этого. Отдавать вас назад на
немецкий поздно, так как я вам уже зачет по-английскому поставила. Но пока вы мне не
сдадите двадцать тем за прошлый зачет и пятнадцать тем за этот, плюс все тексты семестра,
чтение без запинки и перевод в совершенстве, я вам следующего зачета не поставлю. Я не знаю,
что вы будете делать и как вы будете учить. Вы же абсолютна не знаете языка.
Ей стало жалко меня, я это видел во взгляде, но потом она себя одернула и сказала:
- Но это меня не касается, вы сами этого хотели.
- Спасибо, Магдалина Андреевна. - Я встал и вышел, я ей правда был благодарен, что
не побежала орать в деканат: возмутительно!
До зачета оставалось одна неделя: тридцать пять тем и примерно пятнадцать текстов,
перевод и чтение. При полнейшем незнании языка. Это было невозможно.
Ирка смотрела на меня обреченно, когда услышала, а у Сашеньки даже слеза в глазу
появилась и застыла. И я им был благодарен даже за эту поддержку: это так важно -
поддержка. А я уже и забыл, какая она бывает: привык все везде и всегда сам пробиваться.
Вечером я позвонил Наталье. Наталья - это была единственная любовь в моей жизни.
Тогда, на втором курсе первого раза. Из-за нее я бросал институт, уезжал на Север, ложился в
психбольницу, рвался в дурацкие края, чтобы не видеть и прервать непрерываемое - она была
замужем; или заработать кучу денег (младенец был еще) и забрать ее навсегда. Теперь мы были
с ней большие друзья, просто невозможные, и встречались очень часто, чаще, чем положено.
(Хотя кем, кому, что положено???) Просто друзьям. Но никогда не прикасались друг к другу,
даже если она хотела, вдруг, вспышкой, внезапно. Так было лучше. Для нее. А мне было
хорошо, как ей было лучше. Первое же наше прикосновение во втором кругу разрушило бы
хрусталь нашей дружбы. Нашу хрустальную дружбу, которой я очень дорожил и, кажется,
навсегда.
- Наталья, я попался, - только и сказал я.
- Как? Санечка? - Она встревожилась. Она не могла не встревожиться, это же была моя
Наталья. Вернее, это была моя мечта, что она моя. Наталья...
Я ей рассказал все, до этого я никогда не говорил с ней об институте, считая, что это не
должно никак ее касаться, да и время, проведенное с ней, было жалко терять на это: тему
института и обучение.
Я ей очень много помогал за последние полтора года, с тех пор как мы стали "друзьями",
абсолютно бесцельно, я посвятил ей свою жизнь. В любую минуту, час, когда она звонила и
хотела встретиться (а это делала только она, так у нас было заведено), я бросал все, все свои
дела, книги, увлечения, свидания и приезжал встречаться с ней; мы ходили в кино, в Лужники,
что-то ели, пили, она приносила громадные бутерброды и на прощание обязательно впихивала
в карман мои любимые сигареты "Мальборо", которые я не мог покупать. Это было
по-прежнему (вот уж как полтора года минуло, кануло, ушло с тех пор безумных месяцев моей
любви - и ее увлечения) самое лучшее время в моей жизни: встречи с ней и время, в которое я
видел ее.
Я делал для нее все: от московских мелкосуетных дел, с которыми она не могла
справиться, до всяких больших проблем, в которые я впрягался и решал. Таких вещей и дел
были сотни за эти полтора года. И когда мне что-то удавалось сделать для нее (а удавалось это
почти всегда, так как - для нее), я был счастлив и тихо горд, это была моя радость - значит
прожил отрезок не напрасно. Она знала и безумно ценила это, но единственная награда,
которой дарила меня, зная, что это награда мне больна и нужна: она никогда не говорила мне
(или со мной) о своей интимной жизни, с мужем или с кем бы то ни было. А говорили мы обо
всем.
- Санечка, это не так страшно - английский. Я его до сих пор не знаю. - (Через
полгода она становилась преподавателем английского языка или переводчицей, кончая
дипломатический институт.) - Читать я тебя за неделю научу. Тексты все переведу и
карандашом тоненько в книге напишу, у нас все ребята так делают с трудными текстами. А
темы я тебе составлю легким языком, и ты будешь их заучивать наизусть, зрительно, у тебя же
память прекрасная, я знаю. Ты даже помнишь все, что было два года назад...
Это было наше начало. Февраль семьдесят второго года.
- К тому же ты всех этих авторов, я уверена, читал: и Шекспира, и Байрона, и
Фильдинга, и Теккерея, даже Свифта, забавный старикашка, - и тебе будет гораздо легче.
Она великолепно знала английский и успокоила меня. Я знал, что то, что она говорит, так
и будет, то и сбудется, я верил ей. Как никому на этом свете.
Это была моя Наталья. Которая была уже не моя.
На одну неделю я исчез из института, совсем пропал. Мы занимались в ее институте. И
мне дико нравилось, когда она говорила:
- Саня, какой ты глупый, - (она обалденно это говорила), - что тебе тут не понятно,
это же так просто!
Это напоминало мне старые времена, она любила так говорить, а я целовал ее руку у
запястья.
За неделю моя Наталья сделала невероятное: я научился читать. Перевела и надписала мне
в книжку пятнадцать текстов и составила уже пять тем, которые я должен был начать сдавать
сразу после воскресенья. Сегодня была суббота. Я учил этот проклятый язык пластами, не зная
ни одного слова, а лишь повторяя и зрительно запоминая. У меня бесподобная зрительная
память, это правда. Когда я учился в музыкальной школе, давно, когда был маленький, то учил
заданные этюды, скерцо, сонаты "на дом" не с нот, а с маминых рук, причем с первого раза, а
она мне говорила: "смотри в ноты", чего я не делал никогда. То же самое, как учительница
музыки моя не понимала, как я с первого раза ухватывал и умудрялся проиграть, не глядя в
ноты, то, что мы разбирали на уроке в классе, и она показывала мне новую вещь. То же самое я
делал и сейчас, легко, и Наталья была поражена.
- Санечка, ты талантливый ученик. - И под каждым словом у нас были свои значения,
свой смысл - старое... - Я бы хотела, чтобы у меня в школе только такие, как ты, были...
Она смеялась, у нее была бесподобная нежная улыбка, чуть-чуть с резковинкой и волей, и
мягкий смех.
Ее удивляло, что я запоминаю все с первого раза и намертво, никогда не уча языка и не
понимая его, тонкостей грамматики, синтаксиса, фонетики, произношения.
Но все было просто, наверно, моя голова была настолько пустая и незаполненная, что
когда ее наталкивали и активно, одну суть и только, и без размусоливания, она, голова, глотая
это, моментально впитывала и усваивала.
В понедельник я появился перед устами прекрасной Магдалины и спросил, могу ли я
начать. Была первая неделя зачетов, сессия уже началась.
- Что, уже за неделю выучил английский язык? Так быстро? - спросила она.
- Времени нет, - скромно ответил я.
- Ну что ж, давай попробуй, начинай, с чего тебе хочется: все равно все сдать надо.
Я начал: и в этот раз я сдал пять текстов, пять чтений и переводов и три темы с прошлого
года по биографиям писателей.
Магдалина была изумлена.
- Да, ты необыкновенный ученик, я не верила, что это возможно. - (Я - тоже.) -
Скажи честно, ты не правду мне тогда сказал, может, ты всегда изучал английский и никакому
немецкому не учился, а? - пошутила она.
Это был громадный комплимент. Хорошо, что в книгу, где были рукой Натальи вписаны
переводы, она не заглядывала.
Вечером Наталья, когда узнала, была счастлива. Мы пили в каком-то погребке
шампанское. Она верила, не веря, и только повторяла, что прекрасно, что время не пропало
даром, так как своей сессией она не занималась; натаскивая меня. Отложив все свои дела. На
целую неделю. И это была прекрасная неделя, не в смысле английского...
На следующий день Ирка пришла со мной послушать, как я отвечаю и, как она сказала,
высказать свое "фее" Магдалине, что она заставляет меня все это делать. Магдалина на нее
смотрела укоризненно.
Всю неделю я ходил и сдавал Магдалине снова и снова. В результате мне осталось всего
двадцать семь тем и ни одного текста. Наталья торжествовала:
- Санечка, ты умница, подбей ее, чтобы она тебе половину простила, ты же умеешь
разговаривать с женщинами, я помню себя...
Я вздрагивал.
Но мне это казалось невозможным, не ее. Оставалась одна неделя до экзаменов, и та на
подготовку. У меня еще не был сдан ни один зачет, кроме пенисовского воспитания. А как я
буду сдавать остальные, я не представлял. Английский вообще не светил, или светил, но
неизвестно, в какие десятилетия. Или как у нас модно выражаться: в какую пятилетку.
То, что я проделал в следующую неделю, было невероятно и, вероятно, войдет в анналы
истории неучащихся учащихся всех институтов, веков, племен и народов. Я не вылазил из
здания всю неделю, что-то списывал у Алинки с бывших тетрадей, какие-то спецкурсы,
спецсеминары, необходимые работы, что-то кому-то говорил, отвечал, доказывал, обещал. Ирка
билась возле меня как верный друг и соратник, но она по-другому действовала и другим брала.
Это была наша последняя сессия, когда мы пробивались вместе. Потом она стала полностью
Юстинова.
В результате я вырвался из этой недели со всеми зачетами, которым не верили мои, как у
вспугнутого коня от волка, косящие глаза; кроме английского. Такое было невероятно, меня
уже не волновал английский. Я не верил в это. И поклялся себе, что в следующем полугодии
начну заниматься, хотя бы с половины семестра, а не дотягивать до самого конца, впритык,
впритычку, чтобы аж в мозгах от перестарания трещало. Так ведь и сломаться не долго,
разрушить свой организм навсегда, и никто новый не даст.
Да, так вот мы учились.
Новый год в этот раз был каким-то серым и тусклым у меня. Я никуда не пошел, видеть
никого не хотелось, папа лежал больной, у него был вирус и большая температура.
Я позвонил Наталье поздравить ее с Новым годом и что-то пожелать, но подошел ее муж,
и я повесил трубку. Я с ним никогда не разговаривал, ни разу за все время. Что-то мешало. Хотя
Наталья успокаивала: о чем ты, Санечка, мы современные люди, и все всё понимают, теперь это
не шокирует никого, всем все можно... ты старомодный немножко.
Сделала это за меня моя мама. Я набрал номер, она позвала и сказала:
- Вас поздравляют с Новым годом и просят передать вам пожелания самого
огромнейшего счастья, исполнения всех ваших желаний и чтобы ваша дочь была прекрасна,
счастлива и похожа на вас.
Наталья привыкла ко всем моим шуткам, я думаю, ее это вряд ли удивило, или что-то
вообще могло удивить, что исходило от меня.
Мама повесила трубку, сказав "спасибо".
- Что она сказала, мам?
- Она сказала, передайте Санечке спасибо, и пожелала всего хорошего.
Мама много вкусного приготовила всякого, и в том числе мое любимое оливье. Мы
раздвинули стол, сели напротив телевизора, выпили с ней по бокалу, послушали, как часы
пробили Новый год и какой-то из правительства пожелал "всем советским людям трудового
успеха", потом добавил в конце все-таки "личного счастья", и мама легла, так как устала; а я
посмотрел еще "Голубой огонек", праздничную программу, но в этот раз он был тусклый, как
фитиль, тускло как и на душе. Еще бокал шампанского - и в три ночи я уже лег спать; такого
со мной не бывало никогда. Я менялся.
На следующий день я проснулся в новом году. Опять звонили разные знакомые, куда-то
приглашали, зачем-то доказывали, что надо и как надо. Я не пошел никуда, целый день
просидел дома, снег валил большими комьями. Потом вспомнил, что вчера, когда я уезжал за
шампанским, которое достали для меня, мама сказала, что звонила Алина и приглашала на
Новый год. Я позвонил ей (с опозданием в один год), ее не оказалось дома, она только что
ушла.
К тому же завтра я рождался. И кроме того, в два часа дня должен был, как
приговоренный, быть в институте и в качестве проклятого сдавать Магдалине остальные темы
по английскому языку. У меня предстоял нескучный день рождения, почти веселенький.
Господи, думал я, что-то в нашей жизни происходит, как-то мы меняемся, почему же это
заметно только на переломе (изломе) Нового года. А у меня к тому же - идущего дня
рождения.
Внутри меня что-то мучилось, как-то неспокойно было, тревожно отчего-то, а может,
оттого, что сессия. Такое простое объяснение. И я не готов. Но я знал, что это не от этого, я
только не мог сам себе объяснить, отчего.
Институт стоял пустой и гулкий, совсем непривычный, я был в нем один. Доучился,
подумал я.
Я думал, что никто не знает о моем дне рождения. Но Ирка знала, и в половине второго
она приехала в институт, застав меня в вестибюле, читавшего темы в ожидании зачета.
- Санечка, поздравляю тебя с днем рождения и извини, что ничего не купила, все так
ужасно было.
Глаза ее заплаканы.
- Что случилось, Ира?
Оказалось, что она только что из Шереметьево, где они провожали в Израиль семью
Бородулина. Они улетали в Израиль, и Ирка первый раз присутствовала на проводах. И это
было ужасно, словно сердце разрывалось, живые люди как будто умирали на твоих глазах. Ирка
была немного актриса, и хотя она преувеличивала постоянно и переигрывала, в этот раз была
почти искренна.
- И ты представляешь, Саш, все боятся, так как КГБ вокруг, в гражданском крутятся,
слово не сказать, все плачут, ревут, а мать их, вообще, без чувств. Не дай бог, Господи, кому
это пережить. Ты-то не собираешься? - просто так ляпнула она.
- Нет, - ответил я.
- А Юстинова я не пущу ни за что, никуда.
- Не переживай, Ир, он и не поедет никуда.
- Только ты не говори, пожалуйста, никому, что мы там были тоже, Андрюша мне строго
запретил, а то из института вылететь можно. Он и так ехать не хотел, но не мог с Сашкой не
попрощаться.
Договорились, что я никому не скажу.
Это было большое дело, что кто-то уезжает в Израиль - и проводы в аэропорту. Когда-то
все изменится, подумал я. Когда-то.
И в этот момент появилась Магдалина.
- Здравствуйте, мои дорогие. Ира, рада, что ты пришла поболеть за своего подопечного.
Хочешь пойти с нами послушать, как он будет отвечать?
- Да, - ответила Ирка.
Мы пошли. В честь моего дня рождения я подарил Ирке большую шоколадную конфету
"Мишка" (мамина больная принесла ей спецзаказ с кондитерской фабрики Бабаева). Ирка
взяла, развернула и стала машинально есть.
- Ира, а что у тебя с глазами, ты плакала?
- Да ничего, Магдалина Андреевна, - многозначительно сказала Ирка, - всякое
случается.
Я надеялся, что она не будет ей рассказывать что. Моя надежда оправдалась, Ирка в один
из немногих, редчайших разов осталась немногословна.
Через три дня начинался первый экзамен. У меня было с собой семь тем из двадцати семи
и еще двадцать оставалось.
Я ответил Магдалине все, что было со мной, и она спросила, когда же я буду отвечать
остальное. И - что она не может проводить со мной столько времени индивидуально, она и так
сколько потратила.
Ирка насела на нее тут же:
- Магдалина Андреевна, пожалейте его, он и так уже сколько вам ответил, ведь он же
никогда не учил английского и так старается, даже ночью спит с учебником английского языка.
Честное слово, я сама видела.
- Как это?!
- Ну, то есть, - Ирка поняла, - это гипербола, Магдалина Андреевна, есть такой прием
в искусстве, вы меня понимаете.
- И что ты хочешь, чтобы я сделала?
- Ну... простите ему эти темы. Ведь через три дня экзамены, а он еще не начинал
готовиться.
- Нет, в этот раз, Ира, ничего не получится, ты мне и в прошлый раз то же говорила.
Я сидел и молчал. У меня к Магдалине не было никаких эмоций. Я знал, что она
выполняет свой долг, она не была сука и не была несука, просто так надо было. Она не
задумывалась над тем, что в школе, куда не пойду я, но зашлют, мне придется преподавать
русский язык и литературу, а не английский, ее это не волновало, она выполняла свой долг,
свои обязанности преподавателя. А раз "так надо было", она так и делала.
- Ну, Магдалиночка Андреевна, у него сегодня день рождения, ну сделайте ему подарок,
милость, любезность, как хотите назовите, - только поставьте зачет.
- У вас правда день рождения, Саша?
- Да, - кивнул я.
- Поздравляю от всего сердца, желаю счастья.
В этот раз я не кивнул, чего зря раскивываться.
- Магдалиночка Андреевна, - продолжала Ирка, - его же папа убьет, если он придет
без зачета. Вы знаете, какой у него строгий папа, он сам большой ученый, профессор
медицины, известный уролог. А у него одного вашего зачета только нет.
- Он правда в медицине, Ира, профессор?
- Конечно, такой строгий...
- Подождите. А у меня такое несчастье, мама тяжело больна, костное что-то, врачи
сказали, будто только горное средство поможет... это смола... забыла как называется.
- Мумиё, - сказал я.
Я доставал его когда-то Натальиной дочке, у нее зубки крошились и десны слабенькие
кровоточили.
- Значит, вы о нем уже слышали? Я не успел раскрыть рта.
- Конечно, - сказала Ирка.
- Говорят, его невозможно достать.
- Да о чем вы говорите, он, конечно, сможет достать, Магдалина Андреевна, он все
может, вы себе не представляете, что он мне достал: "Овулен" - американские
противозачаточные таблетки из самой Кремлевки.
У Магдалины так и отвалилась челюсть, когда Ирка сказала "противозачаточные".
Ложный стыд сковывает наше общество, социалистическое.
- Ирочка отвлеклась, - успокоила меня Магдалина, как будто меня эти дела волновали
или я их не знал. - Значит, вы вправду можете достать какие-то лекарства?
- Все! - бампкнула Ирка. - И легко.
- И мумиё тоже?
- Хоть два мумия. - Ирка уже поняла что-то. Чего не понимал я.
- Подождите, Ира. Так что, Саша?
- Да, могу, только скажите, какое вам нужно: казахстанское, владивостокское или какого
другого района?
- А! - закричала победоносно Ирка. - Что я вам говорила, он все знает, даже названия.
И все может!
- И вы сможете это сделать для меня, - неуверенно спросила она, - достать?
- Конечно, - ответила Ирка, - для вас все, что угодно, Магдалина Андреевна, вы же
его самая любимая учительница.
(Я не выдержал и улыбнулся.)
- Ну, ты скажешь, Ира. - Магдалина смущенно перевела плечами, они были пышные,
как и она вся сама - Магдалина.
- А сколько это займет времени, Саша? Ирка тут же вставила:
- Если ему не нужно будет заниматься английским и как угорелому учить ваши темы,
то...
Она посмотрела на меня.
- Неделю, - сказал я.
- Ну, к английскому это не имеет отношения, Ирочка.
- Да, но он же должен быть свободен, а не занят, чтобы доставать, - настаивала Ирка,
видимо, пытаясь провести в мозг Магдалины, что связь есть и прямая. Провести - и оставить
там как понятие.
- А ему еще к экзаменам готовиться.
- А сколько это будет стоить, Саша... приблизительно?
- Об этом не волнуйтесь, - сказал я, - (так как летом нам еще предстоял госэкзамен по
английскому языку.)
- Ну, что вы, я так не могу, это дорогой препарат.
- Раз он сказал, значит, так можно, Магдалина Андреевна, он мне таблетки тоже без
денег доставал.
- Так я могу надеяться?
- Да, только какое именно?
- Я вам позвоню вечером, если вы мне можете дать свой телефон, - это было
неслыханно, теперь у Ирки отвалилась челюсть и полезли на лоб глаза, - и скажу.
Я назвал ей свой телефон: 145-19-49, она спросила, когда меня удобней застать дома.
Ирка уже потирала свои тонкие руки, думая, что она нашла. Но не так все просто было.
- Магдалина Андреевна, а что насчет зачета?
- А что насчет него, Ира?
Потом они бились как "буйные" и условились на том, что десять тем она мне скосит из
двадцати, а десять мне сдавать останется завтра, послезавтра и так далее.
Но Ирку это не устраивало, она разошлась и стала волноваться (публично), а когда она
волнуется, это нехорошо, я помню... а потом сказала:
- Тогда, Магдалина Андреевна, я вообще отказываюсь вас считать за гуманного
преподавателя и человечного человека. Он для вас стараться будет, а вы...
Это Магдалину, по-моему, и добило: она не могла пережить, что Ирка ей так сказала.
- Ну, хорошо, Ира, несмотря на твое незаслуженное оскорбление, я поставлю ему зачет,
но с тем условием, что он эти десять тем, по своему выбору, ответит мне в следующем
семестре, иначе я его не допущу до госэкзамена. - Где ваша зачетка? - Она посмотрела на
меня.
Я бежал до самого метро. С криком. Ирка не могла догнать меня. Я не верил, что получу
когда-нибудь этот проклятый зачет. И что в этот раз выкручусь из него, точно не представлял.
Ирка догнала меня и повисла.
- Ну, Санечка, с тебя десять пачек "Овулена", ты думаешь, я зря старалась, да? Но какая
сука, как тебе это нравится, ты ей будешь мумиё доставать, которого по всему Советскому
Союзу днем с огнем не сыщешь, а она тебе зачет поганый, который и доставать не надо,
поставить не может. Еще торгуется!..
- Она не плохая баба, просто у нее свои правила и понятия о приличиях. Не могла же она
тебе на шею повиснуть и сказать: ох, спасибо, на тебе, что тебе надо.
Ирка еще кипятилась. Но переигрывая.
- Ладно, Ир, успокойся, - сказал я.
- А ты ей правда сможешь достать мумиё?
- Конечно, раз обещал, это же не шутки со здоровьем, у нее мать больна.
Ирка смотрит на меня с благородством. И вдруг говорит:
- Я всегда была в тебя влюблена. Но необыкновенно, по-своему, особо, - и она
загадочно улыбнулась.
Мне показалось, она взрослеет...
Когда я примчался домой, мама сказала, что звонила Наталья и просила позвонить. Я тут
же позвонил ей.
- Наталья! - закричал я. - Я сдал зачет по-английскому, ура-а! Спасибо!
- Санечка, я тебя хочу увидеть...
Мы встретились через полчаса в заснеженных Лужниках. Я примчался туда на такси, она
уже была там.
- Саня, милый, я тебя поздравляю с днем рождения и желаю много-много счастья. И
чтобы тебе встретилась девочка не такая, как я, и...
Она очень быстро прижалась к моей щеке поцелуем, как будто боялась, что я отшатнусь, и
так долго, молча стояла.
(А я не знал, мешает ей мое кашне или нет, и от этого переживал и чувствовал себя
неудобно.)
- А это тебе, только не говори ничего, не надо. - Она протянула мне пакет.
- Можно раскрыть? - спросил я.
Я раскрыл, там была моя любимая зажигалка "Ronson" - трубочка и блок сигарет
"Мальборо". Зажигалка была очень дорогая, с белой звездой на черном боку, и делалась для
дип. посольств по специальному заказу.
- Наталья, спасибо тебе пребольшое, - и я поцеловал ее руку, у запястья.
- И еще, Саня, я тебя поздравляю с зачетом по-английскому, и это тебе награда. - Она
протянула набор, я раскрыл: две ручки "P
...Закладка в соц.сетях
