Жанр: Драма
Факультет патологии
... Андрюшенька!..
- Пошла, Ир, отсюда, пошла, - но она его уже целовала, а у него проскальзывал
наигрыш на губах.
Странный был Юстинов человек, он рассказывал всем, что делала и как Ирка, в какой
позиции стояла или лежала... и как он с ней обращался: "Я на Ирку всегда клал", - любил
повторять он, однако Ирка тут же встревала, что "не клал, а вставлял", и ему как филологу надо
знать разницу между словами. Все свое грязное белье он вывешивал на факультете, и весь курс
обсуждал их интимно-публичную, эротическую жизнь.
В этом была какая-то анормальность, но ему, видимо, нравилось.
Наконец мы с Иркой остались вдвоем, Юстинов, выговорившись, пошел с Бобом пить
пиво.
- Ира, как же ты умудрилась... - говорю я. Она перебивает меня:
- Ой, Саш, какая у Лильки кожа, обалденная. Я даже не представляла...
- ...попасться, - продолжаю я.
- Ой, Саш, я так испугалась, когда Юстинов вошел, ты же ему про лесбос не
рассказывал.
Я засмеялся.
- Откуда ему знать, что такая Билитис была. - Ирка улыбается.
- Ир, ты у меня просто ласточка, самый талантливый ребенок, которого я когда-либо
встречал. Бесподобнейшая ученица!
Ирка сияет:
- Да, я такая. Но мы с ней все равно доделаем до конца. Лесбос - это прекрасно, -
мечтательно говорит она. - Лилька тоже так считает. Она тебя очень уважает и говорит мне:
все, что ты говоришь, - правильно.
Ирка мне нравится, она меня умиляет. И какое-то постоянное желание о ней заботиться,
хотя я понимаю, что во многом она - актриса.
Кончается лекция, кажется, "Зарубежная литература XVII века", то ли что-то в этом роде.
Появляется Лиля Уланова.
- Сашенька, здравствуй. - Она целует меня, как своего давнего знакомого, примерно с
семнадцатого века.
- Мы по твоей системе попробовали вчера, Ирка тебе рассказывала?
Ирка хищно и сексуально улыбается.
- Юстинова нет?.. - Лилька быстро оглядывается. И они резво целуются с Иркой в
губы, прямо на глазах у меня. Глаза мои открываются.
- Хорошо-то как, - мечтательно говорит Ирка, - Лиль, когда встретимся?
- Давай еще раз, Ир. - Они опять целуются. Глаза мои расширяются. Мне это нравится:
их даже не волнует, что сокурсники ходят и могут увидеть, - им это все до лампочки. Этот
курс ошарашивал меня. Звенит звонок, и Лиля скрывается. Она ходит на все занятия. Так как
хорошая ученица.
- Саш, жалко, что ты не девушка, я бы отдалась тебе, - говорит раздумывающе Ирка.
- А что, уже как мужик я тебя не устраиваю?..
Мы смеемся вместе долго. Это, правда, смешно, как Ирка быстро переделалась: за два
дня!
- Нет, я теперь по женщинам, - говорит она, - лесбос - это божественно.
- Ты знаешь, я сегодня у Пениса зачет получил.
- Да ты что?! Поздравляю, Санечка. - Она целует меня.
- Вот, уже с Сашкой целуется, - раздается голос появляющегося Юстинова.
- Так, вчера с Лилькой, сегодня с Сашкой, что же завтра будет?
- Андрюшенька, он зачет по физ-ре сдал.
И все начинают обсуждать. Я рассказываю про секцию по волейболу, ведомости,
факультетскую команду, и они говорят, что если на третьем курсе будет введена физкультура,
все запишутся ко мне, и даже Ирка.
Я ей говорю, что команда-то мужская будет, должна быть.
Она задумывается.
- Да, Ир, - говорит Юстинов, - тебе не подходит, ты ж теперь только по девочкам.
Давай уж не изменяй им... с мальчиками.
Она таинственно смотрит ему в глаза. И что-то там такое... Видимо, что Юстинова
ожидает.
- Ир, - говорю я, - пойдем выясним хоть, какие зачеты будут?
- Я тебе и так скажу, - говорит Юстинов, который страшно гордился тем, что все знал.
Он просто больным себя чувствовал, если что-то, какой-то пустяк не знал. - Прежде всего
психология.
- Ира, а что такое психология? В этот раз Юстинов не встрял.
- Есть такой преподаватель Берхин, я его не видела никогда. Он лекции сам читает и
ведет семинары, и, говорят, на зачете лекции написанные спрашивает и по ним учить надо. Так
как книг никаких по этому предмету не написано для институтов еще. То есть только в
медицине, а нам не с точки зрения медицины, а педагогики надо.
Ирка - умная девочка и тоже все знает. Но мне приятны ее знания...
- А что он за человек? - говорю я. Юстинов не выдерживает и встревает:
- Полный мудак, говорят, зачет ему очень трудно сдавать. Носится со своими теориями,
как импотент с поднятием члена.
- Андрюш, - говорит Боб, - интересные у тебя сравнения, что, уже не поднимается?
- Ирка и не до того доведет, - отвечает Юстинов, и они смеются.
На этом разговор "по психологии" кончается. А я задумываюсь, что же делать: где взять
эти лекции?
В перемену я иду на свой старый курс. Из всего курса у меня там остались две подружки
(и то случайно), Алина и Мальвина, обе очень красивые и модненько одетые девочки, которые
всегда следили за собой. И при этом старались примерно учиться.
У них занятия на третьем этаже, раньше это был и мой курс, но я на нем никогда не
появлялся.
Они мне рады, и мы долго треплемся, они даже опаздывают минут на тридцать на вторую
половину.
- Мальвин, вы сдавали зачет в прошлом году, когда меня уже не было, по психологии?
- Берхину, что ли? - Они смеются.
- Вот-вот, кажется, эта фамилия.
- Саш, - говорит Мальвина, она стройная, - пора бы тебе знать фамилию
преподавателя, у которого через неделю зачеты начинаются.
- Санечка, он всегда такой, - говорит Алина и ласково смотрит на меня.
- А у вас что-нибудь осталось после этого?
- Тетрадь с лекциями, что ли? - спрашивает Мальвина, она более подвижная.
- У меня, кажется, где-то валялась, - вяло говорит Алина.
Я даже не представлял, что в этом институте кто-то мог записывать лекции.
- Алиночка, - я хватаю ее за руку, - найди, пожалуйста, или я не сдам этот зачет
никогда: даже не представляю, о чем там речь.
- Хорошо, я постараюсь. - Она снова улыбается и касается моей щеки, нехотя. У нее
очень красивый лак на ногтях, они как пурпуром лакированы. Я люблю, мне нравится, когда у
женщин ногти накрашены. А у Алинки еще и красивые, холеные. И рука приятная.
- Ишь, как лекции понадобились, так сразу разыскал, - язвит Мальвина. - "Старые
друзья" - когда надо только, оказывается.
- Меня же целый год на курсе не было, я только несколько недель назад появился.
- Ладно уж, прощаем, - говорит Алина, - но чтобы в следующем году вел себя
примерно. И лучше - чаще появлялся, а то нам скучно без тебя.
- Ни повеселить некому, ни поговорить не с кем, - говорит Мальвина, и мы смеемся,
вспоминая.
После института я иду по пустым улицам, не садясь ни на что, а шагая. Большая
Пироговка пуста, все заведения кончают работу в пять, и только редкие прохожие попадаются.
Это мой самый любимый район Москвы. А мы живем на набережной какого-то Макарова
(кажется, адмирал такой был исторический, потом стерся из потомковского сознания, а
название осталось), это недалеко от Киевского вокзала. Но сейчас я иду мимо Новодевичьего
монастыря, пруда и захожу с другой стороны, переходя мост через Москву-реку возле стадиона.
Там дамба, на ней железнодорожный мост, но есть и пешеходная дорожка.
Страшно только в первый раз, когда поезд проносится: кажется, что сейчас вместе с тобой
в реку обвалится. Но я спускаюсь с моста - он не обваливается - и спокойно иду домой. А
может, и жаль, что он не обвалился? (Все короче б история была... И вы не мучились так...)
Мимо проносятся машины, транспорт и всякая другая ездовая (х-ня) живность. Не волнующая
меня. Через сорок пять минут, как я вышел из института, я дохожу домой: как раз в это время
должны кончаться занятия. Иначе шел бы я!
Мама в последнее время готовит редко, и ужин я беру себе сам. Кушать хочется мало, и я
сижу и думаю: будь ты проклята, эта сессия, эти экзамены, зачеты, и все то, что портит
человеку настроение. И зачем она должна существовать, чтобы делать людей неврастениками,
дергающимися, и отвлекать от необходимых мыслей и важных размышлений.
Какие у меня могут быть необходимые мысли, важные размышления, я так и не
придумываю. Но все равно она мне портит настроение, эта сессия.
Звонит телефон, и папа берет трубку.
- Одну минуточку, - говорит он. Я понимаю, что это меня.
- Иди, какая-то молодая и красивая.
- Как ты понял, что красивая? - устало шучу я.
- Раз молодая, должна быть красивая. - Он сияет во весь рот и показывает мне один
жест... движения. Я знаю у отца слабость к молодым девушкам в области двадцати лет.
Он уходит, напевая: "Студенточка, вечерняя заря, студенточка, люби меня".
- Алло?
- Саш, это я, Алина. - У нее такой тянущийся московский говор, который я мечтаю
приобрести и которого нет у меня, а есть "южная напевность". Кому она нужна здесь.
- Здравствуй, Алиночка.
- Ну я нашла тетрадку, которую ты просил, завтра принесу в институт. Ты будешь
завтра, чтобы зря не таскать?
- Да, конечно. Спасибо большое, ты моя ласточка! Очень выручила.
- Чем занимаешься?
- Ужинал.
- Я оторвала тебя?
- Нет, мне приятно слышать твой голос...
- И что есть тетрадка, да? Я смеюсь.
- Иди кушай, увидимся завтра.
Она прощается. Тут же появляется папа.
- Что, очередная, да? Новая?
- Нет, пап, старая, - говорю я и иду доедать свой остывший, никчемный ужин.
На следующий день мы обсуждаем, что делать с сессией и как она будет сдаваться. Мы не
говорим, как мы будем ее сдавать, а как "она" будет сдаваться. Сессия у нас абстрагированное
понятие. Она должна сама сдаваться, без нас. И какой дурак придумал только это слово -
сессия!
Боб сидит, положив руку Ленке на грудь.
- У меня день рождения в середине июня, - говорит она, - но я перенесла его на конец,
когда окончатся экзамены.
- Ох и напьемся, - мечтательно говорит Боб, которого ничто другое, по-моему, не
волнует.
- Подожди ты напиваться, - говорит Юстинов, - как сессию сдавать будем?
- А сама сдастся! - ржет Боб.
Вот уж правда, кого не волновала сессия и никак не интересовала, так это Боба. Он и
книжки принципиально не открывал, никогда. Ходил сдавать, не зная, ни одного слова не
читая, - и всегда сдавал. Хотя ему больше тройки ничего не надо было, он так и говорил, что
хорошо учиться - дураку надо, и всегда натягивал, выскребывал, выцарапывал, вытаскивал
свои три балла. Как он это делал, это была загадка, которую я не мог понять. Я не понимал, как
он умудрялся, но он умудрялся, это был феномен феномена Боба. А делал он одно: никогда не
учил и не учился.
Все стали обсуждать, как сдавать и сдаваться. Вернее, Боб поправил, надо ли сдаваться?!
Заговорили о мучителях - так я впервые услышал о своих преподавателях. Потом это был
коронный вопрос каждого преподавателя:
- А вы кто такой? Я вас никогда не видела. Все это напоминало мне начало спора Шуры
Балаганова и Паниковского, и по идее содержательного диалога я тоже должен был
спросить: "А вы кто такой?", но я сдерживался и не спрашивал. Я вообще скромный от
природы.
Неожиданно появилась Алинка. Я ушел, не дослушав их обсуждения.
Алинка отдала мне тетрадь, которую принесла, и осталась со мной до звонка.
- Саш, я хочу покурить, пойдем куда-нибудь отсюда. - Мы уже сидели в центре пустого
пространства площади напротив памятника Троцкому. Как бы сбоку его, а по всему институту
(дурацкому нашему) были развешаны объявления, что курить-строго-воспрещается и
полагается в специаль-но-по-доброму-отведенных местах: на лестницах или вне стен института.
Какой дурак придумал только эти объявления. Хотел бы я на него посмотреть. Кто бы мог
знать, как я был недалек от взгляда на него: всего лишь в двух предложениях.
Предложение первое:
- Да кури, Алин, здесь, еще ходить куда-то. - Мне было лень двигаться, уж очень
удобно мы сидели на скамеечке, и Алина мне в этой позе нравилась.
Предложение второе:
- Ты думаешь, можно? - и она закурила. Сигарета ее струисто дымилась. Третье
предложение было уже не наше, а постороннее...
Глядя на площадь в это время, вернее, на ее пространство, я увидел, как с другой стороны
появился человек в шляпе на плаще (или в шляпе над плащом, как угодно, но он уже появился)
и стал ее пересекать, направляясь в нашу сторону, где находились канцелярия, приемная
ректора и даже туалет. Однако, проходя мимо нас, он остановился: скорее всего, лишь за тем,
чтобы произнести третье предложение, отличное и в самом корне несогласное с нашими
согласованными двумя.
- А вы, молодые люди, почему здесь курите? Ах, как это было сказано!
- А что? - спросил я, хотя и не курил.
- Вы что, разве не читали объявления, что курить нужно в отведенных местах, а не в
середине института. Пойдите сейчас же выбросите. Алина встала.
- Сядь, Алин, - сказал я. Взял ее окурок, пошел и выбросил в урну у памятника
Троцкого. Потом вернулся.
- Спасибо, - сказал он. Он, видимо, не знал, что сейчас и начнется. Что сейчас все
только и начинается.
- Ну, теперь успокоились? - спросил я.
- Как вы со мной разговариваете? - Он почти возмутился.
- И спать будете спокойно? - продолжал я.
- Саш, не надо. - Алина взяла меня за руку, я стоял.
- А что "не надо", Алин, - громко сказал Саша, - будет всякий деревенский
учителишка, приехавший на побывку - (шляпа, плащ...), - учить нас, что красиво и что не
прекрасно. Сам при этом еще шляпу не научился снимать, когда с дамой разговаривает, да еще
окурки тебя посылает выбрасывать уверенно. Тоже мне джентльмен называется. - (Опять же
- плащ и шляпа).
- Да как вы... - У него даже слюна горлом пошла, но не показалась. - А ну-ка
пройдемте сейчас же в спецотдел!
- Что? - Я даже рассмеялся от неожиданности. - Вы бы шли лучше...
- Да как вы смеете, вы кто такой?
- Я учусь здесь, студент этого института, - Я приветливой язвой улыбался ему. -
Позвольте узнать, кто вы? Если это не секрет, конечно. Безотлагательно.
Этот необструганный кусок колбасного живота был весь красный и уже задыхался.
- А я... я - ректор этого института!
- Да что вы! А вы, случайно, не Наполеон Третий к тому же. Там, где я был раньше,
таких много встречалось.
На этом я успокоился от его невоспитанности и невежливого бескультурья и сел рядом с
Алиной, давая понять, что разговор окончен.
Однако он стоял, не уходил и бушевал:
- А я требую, чтобы вы немедленно прошли в спецотдел и там объяснили свое
поведение.
И он протянул руку, чтобы схватиться за меня. Я отбросил резко его руку и проговорил:
- Но только не надо за меня хвататься. - Я не терпел, когда меня за руки цепляли.
Все это напоминало старые времена, менты, вокзал, меня снимают с поезда из-за того, что
какого-то гнилого подонка уложил у газетного киоска. С одного удара.
А он уже шипит:
- Пройдемте немедленно - и кажется, что ему сейчас станет дурно: если я не пройду.
- Хорошо, пойдем, - говорю я, - а то не отцепишься. Алина, я сейчас вернусь, не
уходи никуда.
Мы идем к спецотделу, это еще та контора (я вам опишу ее позже: это КГБ, МВО и
разведчасть армии вместе взятые, только приспособленные для института).
Они там все поповскакивали, как увидели его. Самого зав. спецчастью не было, была его
заместительница, тоже дура, и ее помощницы - две кретинки комсомольского разлива.
- Да, Павел Павлович, чем могу быть полезна? - залепетала заместительница.
- Что у вас тут происходит, - загремел гром и заметались молнии. - Студенты
посылают меня куда попало, курят где хотят, ведут себя, как им нравится. (Уж неужели, как
тебе, подумал я.) Что это такое у вас творится?!
Хотя при чем здесь "у вас", когда я не у них, а у себя. Когда творилось это у меня, и я был
сам по себе, они сами по себе, и никаких отношений между нами не наблюдалось.
- Да что вы, Павел Павлович? Как же это возможно! - и она воздела руки у лица, то ли
у неба. Лицо, как небо, широкое было.
- А вот спросите это у вашего, с позволения сказать, студента. Отвечайте!
- Ну, не надо только мне приказывать, - сказал я, - на мою голову и без вас
приказчиков хватает, от моего отца до Пениса.
- Кого? - У него полезли на лоб глаза.
- Фамилия преподавателя.
Он имел неочухавшийся вид, но это уже начиналась комедия.
У заместительницы чуть не повыскакивали глаза из глазниц от моего кощунства.
- Да вы знаете, кто это такой?
- Нет, - сказал я, - не знаю, пусть представится.
- Да это же ректор нашего института Павел Павлович Пашутин.
Первая мысль, которая мелькнула у меня: оказывается, вот какой дурак придумывал
объявления. Вторая: оказывается, он не врал.
- А-а. А я думал, что какой-то учителишка из села приехал на повышение квалификации
и качает здесь свои сельские права.
Мне стало забавно: в кого вляпался. Вечно я нахожу какое-нибудь болото, когда сухо. Его
чуть не вывернуло от моей фразы.
- Немедленно разобраться и доложить! - проревел он и выметнулся из кабинета.
Они стояли и, совершенно обалдевши, глядели на меня.
- С какого факультета? - заорала, видимо, от страха, по инерции, заместительница,
сапогового типа такая дура.
- Ну, ладно, орать только на меня не надо, - перебил ее я, - а то вообще ничего не
выясните: повернусь и уйду просто, и ищи как звали.
Возразить было нечего, я логично объяснял.
- Как фамилия? - тихо в громкость спросила она.
Я назвал себя, курс и наименование факультета.
- Немедленно к декану, - рявкнула она.
- Я кому сказал! - повысил голос я.
Она притихла, и мы вышли из кабинета вместе. Через две двери уже находился наш
деканат. Но мы не успели до него дойти.
Как будто специально навстречу нам шли Дина Дмитриевна (моя телохранительница и
ангел-спасительница, благожелательница благодеятельная), зам. декана факультета, и рядом -
сам декан. Я даже не поверил, что такое возможно, такой марьяж. Как нарочно, при мизерной
игре... Я всего-то декана видел второй раз, за всю историю моего обучения: он редко
появлялся.
Мы столкнулись через три шага и два вздоха. На два выдоха.
Дина Дмитриевна мне заулыбалась и хотела что-то сказать (видимо, с деканом
познакомить...), но тут заголосила эта чокнутая заместительница:
- Степан Степанович, что же это такое творится, студент вашего факультета курит где
попало, нецензурно выражается и вообще оскорбил ректора, Павла Павловича.
Мне нравилась ее интерпретация: как она свалила в кучу все эти причины и перетасовала.
Я вообще не люблю оригинала, и только вариации утешают меня.
Дина Дмитриевна согнала улыбку с лица и передумала - нас знакомить. При декане она
молчала, но без него была начальница. А так как декан бывал редко, а по возможности еще
реже, то в основном всем народом на факультете командовала она. Он же нами не
интересовался. Но сейчас должен был быть главой и распорядиться. - Во-первых, - начал
я, - никого нецензурными словами я не оскорблял. И если у вас плохо с русским языком (как
наукой), то нужно подучить, что значат слова, фразы и выражения, которые говорятся, а не
выдумываются.
Степан Степанович внимательно смотрел на меня, слушая.
- Далее, он сказал, что "студенты посылают его куда попало". Согласен. Но при этом,
посылая, нецензурных слов я не употреблял, а сказал, что шел бы он и не надоедал, мешая.
Декан кашлянул как-то.
- Во-вторых, я не курил, я вообще некурящий, только иногда (если выпью...). А курила
девушка, к которой он невежливо обратился, не сняв шляпу, хотя и не имел никакого права, так
как мужчина. А в-третьих...
- Хватит, - сказал главный, и я остановился. Чем-то он мне нравился, а людям, которые
мне нравятся, я прощаю все и не выступаю никогда.
- И все-таки, в-третьих, еще одна вещь, - не удержался я.
Но хамская заместительница перебила меня:
- Тот ушел просто вне себя, сказал, чтобы я немедленно разобралась и доложила. - Она
преданно посмотрела на Степан Степановича.
- Никаких разборов, - сказал он, ему было уже все ясно, - строгий выговор в устной
форме, без занесения в личное дело. А в следующий раз, если такое повторится: с занесением в
личное дело и предупреждением об исключении из института. - (Тогда я не верил, что это
повторится.)
Он был суровый мужик, этот Степан Степанович Чешуков из-под Урала. Своим хребтом
везде пробивался и дошел до декана факультета. Докторская у него была по огненной
литературе двадцатых, любимым писателем был, который уже не был - А. Фадеев, но который
много (даже чересчур) оставил после себя и сурово ушел из жизни, застрелился. У него,
видимо, Степан Степанович суровости и набрался.
Заместительница из спецотдела улизнула, как волной смыло, докладывать. Тоже работа. Я
продолжал стоять перед ними двумя.
- Можете идти, - сказал он, не глядя.
- Как, и это все? - Я удивился.
- А что еще, вы свободны, - Он посмотрел. Но так мне было неинтересно.
- А как же текст выговора, слова, ведь если он устный, я хочу его услышать, невзирая...
В глазах его мелькнули лучики, и он улыбнулся.
- Ох, сорванец, иди на занятия, желаю удачи, - и он подмигнул мне. И только тогда
Дина Дмитриевна вздохнула облегченно, но я знал, что она очень переживала и испугалась за
меня. И ждала, чем это кончится, пока не вмешиваясь.
Это был еще тот ректор, на него все клали, без исключения: чего же я должен был
выделяться и составлять исключение.
Я поблагодарил Степан Степановича, уже во все лицо мне улыбавшегося, за доставленное
удовольствие получить устный выговор от него лично, повернулся и пошел.
Алина ожидала меня на том же месте, нетерпеливо.
- Саш, ты знаешь, я вспомнила, это, правда, был ректор: он выступал перед нами на
первом курсе, когда нас приняли, поздравляя.
- Спасибо, Алин, я уже догадался.
- Ты видишь, сколько я тебе неприятностей доставила со своей сигаретой. Лучше бы я не
курила.
Она ласково смотрит на меня.
На нашем факультете разносится все мгновенно. На следующий день я стал героем
факультета, курса, дня, и все обсуждали это событие в самых тончайших деталях: "как я послал
ректора". Приходили смотреть на меня, показывали рукой, переходящей в пальцы, и еще
следующие полгода эта история не забывалась, обсуждалась.
Так меня узнал весь курс, а я на нем еще и не появлялся.
Все смотрят на меня на теплой лестнице.
- Саш, как же это ты так ректора отделал, - подкалывает меня Юстинов и улыбается. -
Ты подумал, что это на Кавказе, во дворе, чужой дядя вошел, его бить надо! А?
Мы заливаемся.
- Откуда я знал, что это ректор, надо чаще среди студентов появляться.
- Конечно, он ради тебя только и будет приезжать. Чтобы с тобой культурно, вежливо и
воспитанно побеседовать. Может, ты его куда еще в другое место, снизойдешь, и пошлешь
подальше.
Боб катается от смеха. Ему всегда весело было.
А Юстинов потом часто говорил, подкалывая:
- Сашку теперь не трожь. У него лучший друг - ректор. Да Ирка: хорошая компания
подобралась.
Шутки шутками, но наступила сессия, и следующая неделя была зачетная.
Зачеты начинались с понедельника, а в воскресенье я сидел и читал тетрадку по
психологии, ничего не понимая.
Первые два зачета я, непонятно как, проскочил, Ирка везде меня представляла как
лучшего друга и, что я так долго болел и со здоровьем у меня плохо. Просто беда. И они
жалились и ставили, почти не спрашивая, чтобы со здоровьем у меня стало лучше.
Вот-вот приближалась психология, но в данный момент у меня возникла другая проблема.
Шурик куда-то исчез, и долгое время я не мог его найти ни в одном углу института. Наконец он
объявился - через месяц - и рассказал, что лечился, его лечили - от запоя. Ему не
понравилась его жизнь и захотелось напиться. Пил он двадцать три дня, а потом двадцать
девять лечился. Теперь же его определили в мою группу - он просил, - но на занятиях еще не
появлялся. Словом, компания у нас подобралась замшевая. И если раньше на первом месте шла
первая группа, где учился Юстинов, Васильвайкин и Ленка, то теперь вроде на первое место
выходила наша группа: Ирка, Шурик и я. Плюс Светка, возбуждающая желание всего
факультета (горящее в глазах и глубоко внизу, под глазами), плюс Городуля,
староста-поблядушка, прикидывающаяся девушкой. Так что в соревновании групп факультета
по качественному составу некачественного контингента мы четко выходили на первое место.
Ирка была счастлива, ведь это ж она притащила меня в свою группу, а так, одной, ей было
скучно, или, как она говорила, "совсем бесцветная группа была". Ей цвета не хватало. И Шурик
был завершающим мазком в победе нашей группы. В цветовой гамме ее.
Но он не только появился и не просто показался (все было далеко не так просто), в жизни
все гораздо сложнее: ему нужен был зачет, от одного наименования которого меня трясло и
знобило - физкультура. А тот его и в глаза не видел. Тот, у которого фамилия больше
подходила к ногам, чем к лицу.
Я опять поехал на проклятый стадион, на который, думал, мне уже до конца жизни ездить
не придется, разве что в качестве болельщика. И прихватил с собой Шурика, который плелся
позади меня.
- Шурик, зачетка у тебя с собой?
- Да, Саня.
Хотя при чем здесь зачетка: зачета ему никто ставить не собирался.
А я шел и думал, чем сражаться? (сражаться чем!) как бороться и победить Пениса? И
никак он у меня не побеждался. Пенис был сильный.
Доцент стоял рослый и стройный с секундомером в руке и мучал студентов забегом на
1000 метров, которые бежали, выкладываясь и сдыхая, по дорожке стадиона. Был последний
день зачета.
Господи, подумал я, какое же счастье, что у меня светлая голова. И она иногда, пускай
лишь изредка, но озаряется. И еще я подумал, посмотрев: что я бы в жизни не пробежал это
расстояние, даже если бы пять лет тренировался, - это ж работа для лошади, их для того и
рождают, чтобы они бегали по дорожкам ипподрома - на время. Разве можно заставлять
людей этим заниматься - кощунство, гнусное безобразие, - я стоял и все клокотало внутри
меня.
Шурик стоял спокойно, как будто его ничего не касалось, и смотрел на все равнодушными
от равнодушия глазами. Я разозлился: обо всем у меня должна болеть голова. А она одна.
Другой не будет никогда. И, разозлившись, я сказал:
- Шурик, будешь стоять спокойно, будешь бегать, как они, понятно?
Он удивился:
- А что я, Сань, что мне делать? Стоять не спокойно?! - Он спрашивал серьезно.
Я рассмеялся.
- Я пошутил, - сказал я. - Ты только кивай головой, что бы я ни говори
...Закладка в соц.сетях
