Жанр: Драма
Факультет патологии
...иком стало?
- Ему "стенку" дали, а он еще, когда выходил после очной ставки (вообще воспитанный,
интеллигентный мужик был), говорит ей:
- Ну, что, сучка, поняла, под кого легла, дешевка молодая.
- Она хоть и понимала, что он нарочно, но ее на руках после этой ставки-допроса
вынесли - знала, на что он идет.
- Где же ее деньги сейчас, - машинально спросил я, - забрали?
- Нет, с деньгами была другая история. Когда я ее почти не знал, так не знал, Андрюша
Юстинов, умный мальчик, сразу понял, какая она девочка, и стал с ней первыми друзьями. А
она такая девка, добрая, непереборчивая, верит всем. Она его сразу одела в "Березке" с ног до
головы. Потом он ей бизнес предложил: Лена покупала часы в валютном, японские, а он их
толкал, деньги делили пополам. Потом он, мальчик умный, увидел, что ее деньги не
интересуют совсем, и стал свои дела за ее спиной делать. Сертификаты начал вгонять
потихоньку, ей отдавал один к одному, максимум к двум, а пихал их один к пяти. Большие
"бабки" на этом сделал, тысяч десять, наверно.
Потом придумал еще и подписал ее в валютном магазине (сам он туда боялся ходить)
купить мотоцикл, якобы учить ее ездить, она любила быструю езду. В результате катал ее раз в
неделю, а мотоцикл был полностью его, где-то пять сотен сертификатов стоил.
Ну, пили и курили они, конечно, только штатское, на Черное море летали - по две-три
тысячи за неделю оставляли. А он мальчик сообразительный - еще с собой и свою
поблядушку на Ленкины деньги возил, была у него такая прилипала Катька Травкина. Да Ленка
ее еще в фирменное барахло одевала и с себя дарила. Дура-баба. Андрюша ее накалывал и
пользовал, как хотел.
- Но она-то понимала?
- Потом поняла. А ей все равно было. Ну и что, говорит: Андрюшенька хороший
мальчик, пусть развлечется, мне не жалко. Они, я помню, рекорды ставили, сколько в метро не
сядут и на такси ездить будут, - восемь месяцев проездили. С французским шампанским и
швейцарским шоколадом в институт приезжали, и здесь, на теплой лестнице, поили всех, кто
хотел. Это уже Ленкины дела были, любила - если погулять, так с размахом. Мужик тот
щедрый был, и она научилась.
- Как же она может с этим теперь общаться! Если она ему все давала, все для него
делала, ничего не жалела, а он ее еще и накалывал. Я бы не смог с ним рядом сидеть, не то что
общаться.
- Саш, здесь другие дела, поймешь позже, это тебе не Кавказ, а - Москва. Вместе ведь
жить, на одном курсе еще четыре года учиться, и не захочешь, а общаться будешь, в одной
каше варимся - вариться.
Я этого не понимал, я рос в другой среде, где предательства не прощали. Но мне еще во
многом предстояло измениться, на этом курсе. Я даже не представлял как.
- Так они что, не спали вместе? - Мне интересно понять это.
- Да ты что, никогда, я же тебе говорю - Андрюша на ее деньги шалав возил, а Ленка в
лучших друзьях ходила.
- А ты как к нему относишься?
- А я что, мне все равно с кем общаться, все люди - говно.
- Оригинальная концепция! Меня ты тоже к ним причисляешь?
- Ты, может, и нет, потому тебе и рассказываю, что не говорил никому.
- Интересная у тебя теория относительно людей, с кем общаться.
Боб улыбается:
- Это абсолютно точно: одни только жиже, другие круче, но все из дерьма замешаны.
Так чего зря стараться, искать - все равно в него попадешь.
- А как насчет Ленки?
- Ленка - баба, это другое дело, для меня. Он поддел ногтем с траурной каймой
сигарету из пачки и закурил, не выпуская дыма.
- Ты, Боб, не такой простой человек, как кажешься.
- Все люди не просты. Все они только кажутся...
И в этот момент внизу лестницы появилась Лена с этим Андреем под мышкой.
- О, Боб! - закричал он. - А мы и не думали, что застанем тебя здесь.
Теперь я с интересом смотрел на нее: обычная девочка, только черноволосая и попа
большеватая. Мордаха своеобразная, даже смазливая, ну и в джинсы, конечно, одета. Хотя ей,
видно, все равно, что одето.
Юстинов мельком взглянул на меня и снова к Бобу:
- У Ленки отличная идея родилась, поехать в кабак в "Архангельское", там, говорят,
куропатки сейчас с вертела подают и классное вино, французское. А у нее мэтр свой человек,
знакомый, еще со старых времен. Я перевзглянул.
- Минуту, - ответил Боб, - заберу книжку в перемену на истфаке, и можно трогаться.
- Саша, поехали с нами, - предложила Лена, - все равно на лекции не ходим, чего
сидеть зря.
Меня удивило, что она запомнила мое имя.
- Нет, спасибо, ребята, мне надо встретиться кое с кем в четыре часа.
Прозвенел звонок, Боб поднялся:
- Может, все-таки поедешь? А?
- Поехали, я угощаю! - сказал Андрюша. Я чуть не поперхнулся.
- Спасибо, как-нибудь в другой раз, не в этот.
Они скрылись все вместе в темноте лестничного провала. Свидания у меня, конечно,
никакого не было. Я так сказал. У меня не было денег, чтобы платить, а я не привык, чтобы
платили за меня.
Я снова раскрыл прекрасный журнал от нечего делать, так как домой раньше шести
тридцати, конца занятий, не мог появляться. Но там были те же Ленины, Сартаковы,
Наровчатовы, Сусловы - и меня чуть не стошнило.
Началась лекция. Я никогда еще не сидел на лекции, клянусь, и не представлял, что там
буду делать я; и вообще - для чего лекция. Ну, я знал для чего экзамены: чтобы их сдать.
Перейти на следующий курс и учиться дальше, тогда никто не приставал к тебе. Но ходить на
лекцию - это считалось моветоном, чем-то позорным и ужасным, вроде как тупостью. Или
явным признаком страха перед представителями деканата. Поэтому - я даже не задумывался.
Все стало тихо. Как раз в этот момент и появилась девочка Ира и, подойдя ко мне, села
возле, совсем рядом. Это был исторический момент. Но только позже я пойму насколько.
- Тебя зовут Саша? - Да.
- А ты мне очень понравился.
- Спасибо, это приятно.
- В тебе что-то есть очень такое... что мне нравится, я не знаю, как высказать.
- Да?..
- Я тебя еще раньше заметила, когда ты на другом курсе учился. Ты приходил несколько
раз в библиотеку, у меня там подружка работала.
И тут я вспомнил и улыбнулся.
- Чему ты улыбаешься, я что-то не то сказала?
- Так, чисто нервное, - ответил я.
- Ой, мне нравится это выражение, можно я его буду употреблять?
- Конечно.
Она прикидывалась немного восторженной девочкой: юной и наивной. А может, и правда
такой была. Интересно, она спала уже с кем-нибудь или нет, подумал я, хотя мне это было
совсем не интересно, так как где живешь, там не ср...ь - святая заповедь.
Она вынула из пачки сигарету и закурила.
Я не знал, что она курит, и удивился немного. С виду она казалась совсем непорочная,
нежная и мотыльковая.
- У меня есть фирменные, хочешь? - Я достал красный коробок.
- Ой, "Мальборо", это мои любимые.
Она взяла и выбросила начатую. Я достал зажигалку, озаряя кончик сигареты, которую
держала ее рука.
- А чем ты занимаешься, Саша?
- Ничем, учусь. Она улыбнулась.
- А кроме этого?
- Дома бываю.
- И все? - Я понимал, что это ей не интересно. - А у тебя есть девочки?
- Конечно.
- Много?
- Когда как.
- А сейчас как? - и не стала ждать ответа. - А какие тебе нравятся?
- Разные.
- А я?..
Саша замялся. Она засмеялась:
- Ты не смущайся, - и ласково взглянула на меня.
- Почему, ты хорошая девочка, но... где живешь, там ведешь себя по-другому.
- Поэтому...
- Поэтому, какая бы ты ни была, ты будешь для меня девочка Ира, которая учится со
мной на факультете.
Уж не предлагается ли она, мелькнуло у меня и тут же погасло, слишком она невинно
выглядела. (О, это была еще та актриса!)
- А они тебя любят?
- Кто? - не понял я.
- Твои девочки.
- Не знаю. Я не спрашивал.
- А я бы любила. - Она зовуще улыбнулась.
- Да?..
- Ага, очень.
- А ты умеешь это хорошо делать?
- Ты научишь...
- Откуда ты знаешь, что я умею.
- Так мне кажется... у меня предчувствие. - Она провела языком и зажгла нижнюю
губу блеском.
Я подумал...
- А как же твой мальчик?
- У меня нету мальчика.
Дальше я задал вопрос и спросил самого себя: ну, дебил, все выяснил, зачем тебе это
надо? Ответить я себе не ответил, но если бы ответил, то скорее всего - шутил. Но, наверно,
это приятно, когда еще одна и без всяких усилий, совсем без старания.
- Так как? - Она ждала.
- Нет, я импотент, - пошутил я.
- Боже, как интересно! Никогда не касалась импотента.
Однако она не такая наивная, а я-то думал, что это был блеф с таблетками и реклама:
позерство подрастающего девичьего поколения.
- Можно я тебя коснусь? - продолжает она.
Я не успел ответить ответа, да она и не ждала, как она "коснулась", приникнув поцелуем к
моей щеке. У нее были мягкие губы...
Потом она взяла быстро мою руку и, сказав, "положи вот сюда", положила ее на свою
грудь. Однако интересный новый курс попался! Тут я ответил:
- Видишь ли, Ира, я думаю здесь не совсем то место, где мне надо класть руки куда бы
то ни было - на тебя. Как тебе кажется?
- А какая разница? - наивно спросила она. - Все равно все на лекции и никому отсюда
не видно.
Только это и была разница...
- Ты считаешь, это единственная причина? Я себе напоминал старого занудного старика.
- А еще какая? - Она смотрела на меня расширенными глазами и очень наивно.
Я засмеялся, не выдержав:
- Ир, перестань, ты же умная, наверно, девочка.
- Ну, могу же я хоть раз обольстить мужчину. Тем более пока его нет.
- Кого его? - не понял я.
- Юстинова, он считает, что это невозможно.
- А при чем здесь он?
- Как при чем, мы с ним встречаемся, ты разве не знал?
- ?
- Я живу с ним ровно с седьмого ноября, праздника, прошлого года.
Вот тебе и нежная, мотыльковая - изящно наивная девочка.
- Как это? - наверное, все-таки глупо спросил я.
- Очень просто, - ответила она. - Он в меня вставляет и вынимает; когда слезает. А я
после этого уже три аборта сделала.
- Почему же ты не предохраняешься?
- Сначала я не знала, я ведь маленькая девочка, наивная была, потом таблеток достать не
могла, а Юстинов говорил, что ничего страшного, не умрешь, еще аборт сделаешь - все бабы
рождены для этого. Это правда, Саш?
- Как тебе сказать... - Мне стало почему-то ее жалко.
- Ты к своим девочкам тоже так относишься?
- Нет, они никогда не делали абортов от меня, я их предохраняю.
- А откуда ты знаешь как, я не могла ни узнать, ни понять, ведь у нас же никакой
литературы нет. Все запрещено и запретно.
И правда, ужас, подумал я, кого волнуют женщины в этом государстве.
- У меня родители врачи, и все братья, и тети, и дяди, кроме меня. Да и читал я много в
медицинских книгах у отца, интересно было. Вообще, гинекология когда-то моим коньком
была.
- Вот, поэтому я и хотела с тобой... я правильно чувствовала. А ты мне расскажешь
что-нибудь, научишь?
- Конечно. Мне тебя жалко, так нельзя. - И подумал - три "чистки" в ее возрасте.
- Это что. Когда я второй аборт делала, он бил меня ногами в живот и орал, чтобы я
убиралась и не мешала, - ему надоела моя тошнота. Правда, деньги на врача дал.
- Почему же ты с ним встречаешься до сих пор?
- Не знаю, в нем что-то есть, да и вместе учимся. Ты же не хочешь со мной встречаться?
Мне было это не понятно. Что Боб, что она. Я пошутил:
- У тебя уже есть любимый.
- Да какой он любимый, так просто, никого другого больше нет...
Она затянулась, и что-то взрослое глянуло в ней, совсем не юное и не нежное, и мне
почему-то показалось - воздастся ему и очень сильно. (Но даже я не представлял, как и -
насколько. Тогда.)
Прозвенел звонок, кончилась первая половина. Лекции обычно шли в две половины и с
одним перерывом между ними. Называли их парами, и в день было по три пары, и в каждой
паре я уже сказал, что было. Лекции (были еще и семинарские занятия) вели обычно
профессора или доценты, иным не разрешалось. Многие из них написали книги и учебники, по
которым мы учились либо частично занимались, изучая. Господи, какая тоска, и как можно
вообще учебники писать - от них же серой, беспросветной, безнадежно убитой (в молодости)
жизнью пахнет.
К Ире впорхнули ее подружки, и она сразу стала меня с ними знакомить, представляя:
- Вот, новый мальчик, будет с нами учиться. К нам подошла одна приятная девочка в
голубом платье и представилась:
- Лиля Уланова.
Я назвал себя, и Ирка сразу затараторила:
- Лилька, представляешь, у него родители врачи, и он все знает о противозачаточных
средствах. И всех гинекологических делах - сейчас он нам расскажет, обязательно (и она
мечтательно закатила глаза)!
Я обалдел. "Лилька" присела с другой сторо-ны, они насели на меня, и я сдался. Вдвоем
они выкурили пачку моих сигарет, безмолвствуя, отгоняли всех, кто приближался, не
подпуская, говоря, что важный разговор, - и полтора часа я им рассказывал, как
предохраняться. После этого мы перешли к позициям, и еще час разговор шел о постели и о
том, как...
- Ну, ты даешь, - Лиля смотрела на меня с восхищением во все глаза, - откуда ты все
знаешь?! - Ирка смотрела на меня, как на собственное открытие. И была горда.
Я не понимал, как этого можно не знать, хотя что-либо разузнать у нас действительно
было трудно или невозможно. Всё скрывают.
- Вот бы мне такого, - помыслила она.
- Я ему уже предлагала, да он не хочет, - сказала Ира с огорчением.
Мне нравилось, как они разбирали, решая, меня.
- Как так не хочет? - казалось, обалдела Лилька.
- Ну, говорит, что ему учиться с нами и этого не надо.
- Что значит не хочет, - даже привстала Лиля, - да мы его сейчас быстро, поехали ко
мне домой, Ирка!
Как будто я не присутствовал. Это мне нравилось еще больше.
- Ладно, Лиль, успокойся, - сказала Ира, - мы будем друзьями, да, Саш?
Она решала справедливо: если не ей, то и никому не должно достаться.
- Конечно, - улыбнувшись, ответил я.
- Ты в какую группу пойдешь, Саша? - спрашивают меня они. - Иди к нам, в пятую, а
то у нас ни одного мальчика! Ладно?
- И того, другого мальчика тоже зови, - говорит Ирка.
- Тебе что, одного мало? Она загадочно улыбнулась.
- Пожалуйста...
- А где все остальные?
- Ты их имеешь в виду? - Да.
- В других группах. Я подумал.
- Тогда согласен, - сказал я.
- Ура! - закричала Ирка и поцеловала меня. Как своего.
- И я хочу, - сказала Лиля и сделала то же самое. - У-у, приятно-то как.
Вторая лекция приближалась к концу, и до конца оставалось немного.
- Девоньки, вы, конечно, ценители большие, но мне кажется, здесь не совсем
подходящее место, чтобы этим заниматься. - Я повторялся.
(Я, правда, никогда в институте не целовался. И не представлял, что такое возможно. Но
то, что делали в этом институте, и особенно на этом курсе, то смешно было даже упоминать о
каких-то поцелуях... Таких пустяках.)
- Да подумаешь, мелочи какие! Это же просто шутки, игра!
Они сказали обе, сразу в два голоса. Их игры забавны, а забавы игривы, подумал я.
Позже в деканате меня записывают в пятую группу, в которой учится Ира.
- Ну как тебе учится на новом курсе, Саша? - спрашивает Зинаида,
инспектор-секретарша.
- Прекрасно, Зинаида Витальевна, просто чудесно.
- Смотри учись только. А то маму твою было жалко, когда она здесь плакала.
Я выхожу, дверь сама закрывается. У нас на редкость человечный деканат. Я серьезно.
Немного позже, когда вечер опустился наземь, и замешалась в нем, как в объятиях,
темнота, я иду по Плющихе; это моя любимейшая улица, здесь когда-то я начинал. То, что
называется становиться мужчиной... И она была центром для меня, это была моя Москва -
Плющиха. Вдруг сзади слышу:
- Эй, парень, на "Мускат" не хватает, подкинь, пожалуйста, - с ним еще двое.
Памятуя папины часы (в порту Архангельска), я отдаю им двадцать копеек, последние,
оставшиеся в кармане. У меня нет сил сейчас драться и доказывать правоту и справедливость в
этом мире. (К чему? Что это изменит, два новых шрама по бокам моего лица - мне достаточно
и одного, большого, у самого подбородка.) И бороться против отрицательного. Мне хочется
думать, я устал, я хочу идти, и чтобы никто не мешался.
Они, спасибкая, исчезают. Эх, Плющиха, Плющиха, через три года ты все та же.
Дверь открывает мне папа.
- Ну, сынок, как поучился? - Он идейный, но хороший у меня. Обычно я не люблю
идейных, они все гнилые.
- Отлично, - говорю я.
Однако его это, видимо, не удовлетворяет: однозначность моего ответа.
- Садись кушать. Завтра опять занятия? Ему доставляет явное удовольствие говорить о
моих занятиях. От одного разговора о которых - тошнит меня. Выворачивая!
- Да, и так еще четыре года! Представляешь, пап, во что ты меня вогнал!
Он улыбается.
Что такое наш институт, здание, в котором мы учимся?
Оно состоит из трех этажей, а в центре всего здания громадная пустота. Как бы выемка.
Внизу на большой площадке стоит памятник Троцкому, а верх этой пустоты центра здания
упирается в крышу, она вся - из прозрачных мозаик стекла сделана. Здание это было
построено еще в конце прошлого века. И чем оно, кому только не служило! И пансион
благородных девиц был, и Ленин, и гимназические курсы, и так далее. Ленин здесь со своей
подружкой Крупской выступали. Они тогда еще молодые были и только целовалися. А вот,
интересно, смогла бы Ирка с Лениным целоваться? А почему бы и нет, со мной же смогла. Хотя
я и не Ленин. (Но ведь ей же хороший мужик нужен, она говорит. А от него не попадал никто
никогда.) (Далее - оказывается: от него тоже попадали.) Но я отвлекся. Вечно я отвлекаюсь.
На первом этаже, полукругом вокруг площади, идут служебные и официальные
заведения: ректорат, партком, комком, деканат нашего факультета, канцелярия, спецотдел (это
милое заведение я позже опишу), два туалета, мои любимейшие места для
времяпрепровождения; с другой стороны буфет и небольшая столовая. А также три больших
аудитории, уходящих вверх на три этажа и дверями сходящие вниз, прямо к площади, где стоит
фигура бесценного Троцкого, его памятника ей, - фигуре. О памятнике надо уточнить. В
центре института, на площади, стоял памятник Ленину в обнимку с Троцким, однако институт
не назвали им. Ленина - почему-то победил Троцкий.
На втором этаже находились кафедры литератур, библиотека и читальный зал, но не было
туалета. На третьем - деканат исторического факультета (мы менялись сменами каждый год:
кто с утра, кто с обеда) и кафедры русского языка - там тоже не было туалета. И каждый раз,
это был ужас, приходилось бегать вниз с верхнего этажа на нижний, в туалет, - и я считал это
безобразием, уму непостижимым упущением и просто возмущался. Но здание было построено
в конце прошлого века, и в нем еще когда-то выступали Ленин, Крупск..., а, это уже говорил я.
Тогда туалетами мало пользовались...
В них не было необходимости такой, как сегодня. Другие потребности были.
Внизу, сразу как заходишь в институт, находится раздевалка, газетный киоск, в ларечке
газированная вода (с вечно старящимися старинно-задубелыми сырниками и ватрушками, с
прогнившим кремом пирожными), отсюда же виднеется дверь в буфет, где воровала Марья
Ивановна, но о ней позже. Это и есть наш институт.
Вообще, как я попал сюда - меня перевели из другого, провинциального института, в
этот. А до этого папа заплатил кому-то, кому надо (очень трудно было осуществить правила
перевода без этого). Ах, да что я говорю, разве у нас это возможно, ну, молчу тогда. (Хотя он-то
не молчал, он вечно мне тыкал: я за твой перевод восемьсот рублей отдал. Большое дело, думал
я. Тебе хочется из меня учителя, то ли какое-то подобие ученого сделать. А за свои капризы или
причуды надо расплачиваться.) Но вам, наверно, опять ничего не понятно: я же говорил, что у
меня все перекручено, то ли закручено, папа говорит, чтобы я посмотрел на шнур нашего
телефона, если я хочу знать, что у меня в голове делается, - то же самое. Шнур весь узлами
закрученными перекручивается. Весь запутан, он говорит, как моя голова.
Мало-помалу я стал втягиваться в распорядок и даже приходить на занятия. Раз в неделю,
примерно; когда Ирка тянула, заклинала и говорила, что это необходимо, а то потом
преподаватель не поставит зачет. Я подозреваю, она скучала, когда сидела одна. Мы
располагались с ней вместе, и уже весь курс знал, что мы с ней большие друзья, и все украдкой
поглядывали на Юстинова. Он же на каждом углу говорил, что на Ирку никто не позарится, а
Ланин тем более. Ланин это я, зовут меня Саша. Я не любил, когда меня называли по фамилии,
но он это делал постоянно. Ирка не отлипа-М от меня ни на шаг, она ходила со мной в буфет, I
и дела рядом на семинаре, шла в читальный зал, р. иве что только в туалет со мной не
ходила, - в который надо было бегать вниз с третьего этажа. Кощунство просто, хотя здание
было построено в прошлом веке... хотя об этом говорил уже я. Перемены она проводила только
со мной, и об этой странной дружбе болтала уже половина факульте. Не знаю, какие чувства
она хотела вызвать у Юстинова, то ли довызвать, как я догадывался, но и к ней относился без
всяких наигранностей, искренне, и мне казалось, что она хорошая девочка. Группа сама была
своеобразная. (Ирка же была мой путеводитель по ней, рассказывая все и О всех.) В ней были
все девушки и только один парень Пянушко. Жирный, педерастичного типа, урод. Был еще
какой-то вьетнамец, усыновленный большой кроватью Революции - Москвой (так как
колыбелью был Ленинград), его родители делали компереворот во Вьетнаме и в нем же и
растворились бесследно, он их засосал - такое случается иногда, и переворот в водоворот
превращается. Но к моему появлению вьетнамец водоворот-ных родителей исчез. И никто не
знал куда, но больше он не появлялся. Видимо, после того, как исчезли его родители, широкой
"койке" не стало нужно, чтобы вьетнамец лежал на ней за счет государства.
Итак - был мужчина Пянушко, остальные все особи были женского пола. Пянушко был
громадный, толстый и рыхлый, в очках, вечно плюющийся, когда говорил, в тебя, который
никогда ничего толком не знал, но вечно брал авторитетом своего жирного естества и апломбом
безапелляционного утверждения. При этом он запинался, когда отвечал, так как волновался, и
его никто не дослушивал обычно до конца. Последнему поводу он был очень рад и переставал
волноваться.
Девки в большинстве своем были уродские и почти все девственные. По-моему, это самое
страшное, что может быть в женщине, - девственная плева. Когда-то я этого не понимал,
теперь понимаю: побившись, помучившись. А раньше мне только это и нравилось. Идиотом
был, наверно.
К моменту моего прихода в группу только одна Ирка уже переспала, а остальные еще и не
пробовали. По крайней мере, так утверждала Ирка, она была этим обстоятельством очень горда.
Хотя была еще староста группы, взрослая баба, но о ней особая история. А, да, и еще две
птички: Светочка и Мариночка, не девственного лика, но Ирка их как конкуренток не
расценивала, они были гораздо взрослее всех остальных, а она брала в расчет девочек своего
возраста, поступивших в институт с первого захода. Кстати, для меня до сих пор загадка, как
Светка и Маринка поступили в институт (ну, я-то знаю, как я...), которая никогда уже не
отгадается, в свои двадцать четыре года, когда все уже кончают обучаться. Итак, Ирка была
единственная юная женщина, и вся группа знала историю ее грехопадения, и помимо этого:
сколько раз в день она живет с Юстиновым, где она это делает, когда, как, на чем, что куда
вставляется и вынимается, что откуда вытекает, проистекает и втекает. Короче, она любила,
чтобы знали всё, она была публичная актриса, и ей нужна была публика. Я этого не понимал, но
ей это нравилось, всей группе тоже. И все спрашивали ее, что же будет теперь, когда появился
я. Она говорила, что ничего не будет, что Саша - мой лучший друг.
Саша - это я. Я был страшно рад, что она облекала меня этим высоким доверием, то ли
полномочием.
Группа встретила меня неплохо, и только ждали, когда первое слово скажу я. (Потому что
вначале было слово, и по нему судилась голова. Потом все поменялось...) Я же пока упорно
отмалчивался. И только наблюдал.
Большая часть группы была бесцветна, и до пятого курса мне вообще никак не могла
запомниться. Удивительно похожие лица (где же та прекрасная эпоха? что это за порождения,
кто у них родители и в какие браки они вступали, не думая, на каких помойках рождали
рождаемое? хотя я сам далеко не красавец, спешу успокоить вас и признаться, если у вас с
помойками тоже что-то связанное...)
Было достаточно отличниц. Было несколько просто ленивых девочек, не хотящих
заниматься и даже думать или напрягаться, или даже делать это напрягание, и было пару
просто откровенных тупиц, я бы сказал, дур от рождения или прирожденных дур. Но тех
вообще никто не трогал, их и не следовало трогать, потому что это было бесполезное дело, от
них ничего нельзя было добиться, кроме потерянного времени. Была такая сказка.
Как и предполагалось, скоро в группе главным баламутом стал я. И одни меня любили за
это (я любил много говорить, спорить с преподавателями, судачить, калякать - то есть
попросту тянуть время до звонка; часто меня заряжали минут на сорок, чтобы я удерживал в
беседе преподавателя, давая другим безопасно отсидеться до конца, и я легко это делал).
Другие - ненавидели, - в первый год, в основном отличницы, так как им хотелось,
оказывается, получать знания, а я им мешал со своими разговорами. Или как они называли:
болтовней. Но потом и они смирились, и на третьем курсе жили мы душа в душу. Например,
они готовили один семинар и тогда просили, чтобы я не "выступал", на другом они брали
передышку (им это тоже понравилось), и тогда выступал я. И работал один, до звонка.
Едва звенит звонок, все быстро рассаживаются по своим местам и ждут преподавателя. У
нас была ненормальная группа, самая лучшая на всем курсе, и угораздило меня в нее попасть.
(Я никогда не был хорошим студентом.) Ирка вечно меня в г...о какое-нибудь затаскивала.
Лишь бы ей скучно не было. Но к друзьям я относился свято (это еще с Кавказа), и для Ирки
делал все, что бы она ни попросила. Вообще наша пара была загадка, секрет, слюна, толк,
мысль, поиск, тема всего факультета, так как с Юстино
...Закладка в соц.сетях
