Жанр: Драма
Факультет патологии
...ей звучит. Хотя какое мне дело
до правдоподобия или до звучания.
Я скрываюсь на лестнице, скатываясь по ней. И думаю, что уже пришел в себя. Это
хорошо.
- На Герцена, к консерватории, - говорю я таксисту, который даже не выключил
мотора.
Я сижу в такси, которое едет, и думаю, напрягаясь. Я не знаю, смогу ли я, и нос здесь
вовсе ни при чем, а нация. Я ненавидел, когда ненавидели меня. Ни за что. И мстил, когда
оскорбляли. Это с Кавказа. Но я не знаю... Я этого никогда раньше не делал и ненавидел, когда
видел это в руках других. И бил раньше, чем это доносилось до меня. Но иначе мне не
справиться, у него ломовые удары, а я должен.
Я расплачиваюсь и знобко-нервно, но спокойно поднимаюсь по лестнице, взбегаю.
Открываю дверь, и одновременно с отмычкой щелкает кнопочная рукоятка моего ножа.
Только не при детях, не при мальчике, думаю я, а на нее положить, еще скажет спасибо
(потом)...
Мое тело напрягается внутри до последнего нерва. Я слышу не стук, а грохот, мой, по их
двери.
Открывает дверь она.
- Где он, пусть выйдет. Так будет лучше, чем зайду я. Ну, быстро.
- Что ты, его нет! Он заскочил, похватал вещи и умчался, сказал, что на несколько
дней... - Она с тревогой смотрит на меня.
- Отродье, - говорю я, - я ему все равно жизни не дам. Тварь! - шиплю я.
И вдруг выскакиваю на кухню, размахиваюсь и распарываю до "мяса", до самого нутра, с
одного удара, его боксерскую грушу; которая даже не рыпнулась. И потрошу ее, потрошу,
потрошу, не в силах остановиться.
Я не знаю, что со мной.
И только когда я опускаюсь, усталый, плюхнувшись, на кровать, совсем обессиленный и
пустой, я думаю: какое счастье, что его не было, - мой бы отец не пережил этого никогда. Его
не волновали бы причины.
Глаза мои смыкаются.
Я не помню, сколько я сплю, мне кажется, что не-долго, я как будто проваливаюсь. Кто-то
трясет потихоньку меня. Она, нет это мне снится, я смыкаю глаза плотнее, едва
разомкнувшиеся. Но запах-то не снится. Сны не могут пахнуть, запахи не могут сниться.
Я открываю широко глаза:
- Наташа? Как ты здесь оказалась? Она смотрит встревоженно на меня.
- Сколько времени?
Смотрит на свои маленькие золотые часы:
- Три часа.
- Не может быть, я же должен был... мы должны были встретиться в час дня.
- Поэтому я и приехала, я прождала до двух, позвонила, сказали, что ты еще не выходил
из комнаты, я испугалась и, взяв такси, приехала, примчалась, - поправилась она.
- И ты даже не обиделась?
- Ну что ты, милый, я же поняла.
- Ты моя умница, извини меня. Иди сюда, мы поцелуемся.
- А тебе не будет больно?..
Она выжидающе смотрит на меня.
- Я потерплю. Дожили, ох дожили.
- Видишь, теперь это не радость, а терпеть приходится...
- Ну, ты же знаешь: "пытки любви". Или муки любви, как там поэты слагают?
- А разве это - это слово? - и она замирает совершенно. Абсолютно вся.
- Не знаю, - смущаюсь я и вдруг сбиваюсь на чушь: - Кто что знает в этом мире, в
этой жизни, поди сюда.
Она подходит и опускается рядом, целуя мои глаза, - это я научил ее, моя привычка. И
они не поранены.
- Их хоть можно? - Она улыбается.
- Да, моя прекрасная маркиза. А что это ты сегодня так одета?
- Праздник вроде какой-то...
- Ах, да, так давай праздновать, веселиться. - Я пытаюсь, встаю, и слегка шатает. Я иду
чистить зубы.
Везде тихо, и в коридоре ни звука. Я возвращаюсь.
- А где она? Соседи, я имею в виду.
- Она уже выходила, когда я приехала: детей к матери на два дня увезла, в Подольск,
кажется.
- Это она тебе все рассказала?
- Да, вчера, когда я приехала. Без звонка, хотела удивить тебя. Вот и удивила...
- Ладно, давай забудем об этом, все, навсегда, надоело, как будто и не было ничего.
Садись за стол, и будем твое вино любимое пить.
Она сама ставит бокалы, перед этим идет, их моет. И садится рядом.
- Ты посмотри, почти сорок бутылок, что мы с ними делать будем?
- Пить! - радостно говорит она.
- А скажи мне, прекрасная пивунья, - я делаю вид незамечающего мальчика, - почему
ты меня никогда не называешь Саня или Санечка? - Она молчит. - Ну!
- Ты хочешь, чтобы я ответила?
- А как ты думаешь своей умной головкой, для чего ж еще я этот вопрос задавал?
- Наверно... потому, что она тебя так называла.
- Кто она? - не понимаю я, уже понимая. И это действительно так, поразительно, она
меня только Саней и Санечкой звала, мне так нравилось.
- Разреши, я тогда спрошу у тебя: а почему ты никогда о ней не рассказываешь, о той, с
которой у меня одинаковое имя?
- Это никого не касается, мое частное дело и личная жизнь. И ты права, она меня именно
так звала.
Я завожусь, ну вот ответь что-нибудь не так! - Поэтому я и хочу быть приятным
исключением. Хоть в этом. Не повторяться и звать тебя Саша. И ни в коем случае не
вмешиваться в твою личную жизнь.
И вдруг я смеюсь, какой дурак! Она и так уже замешана в нее. Вся. Я делаю вид, что
дуюсь:
- А мне не нравится так!
- У тебя сейчас потрясающее лицо, жаль, что ты не видишь. - Она наклоняется и чуть
не целует в нос меня. Я вовремя отдергиваюсь: хей! У меня появилась реакция - где она была
раньше...
- Хочешь, чтобы я звала тебя Сашенька?
- Да, очень, так мне нравится.
- Хорошо, Сашенька. Ты капризный, избалованный мальчик.
- Да? - поднимаю брови я. - Что вы говорите, неизбалованная девочка!
- Но иначе ты бы мне не нравился.
- Спасибо. Но я не избалованный, а просто больной сейчас.
- На какое место? - шутит она.
- На все места. Ты не смейся, кстати: все мы больные. И эта анормальность считается
нормальной, а эту нормальность называют - люди. А теперь убери все и между "люди" и
"больные" поставь тире, и это даст тебе знак равенства и тождественности.
- Я обожаю твои рассуждения такие философские, глубокие...
Мы смеемся отчаянно. Она обнимает мою шею и шепчет:
- И я рада, что твоя мама избаловала тебя. Это незаметно, но лишь иногда,
чуточку-чуточку, совсем немножко - проступает, - но без этого что-то не хватало бы в тебе
- очень важного, нужного - и ты не был бы таким, какой ты есть.
И сразу просит:
- Поцелуй меня, если сможешь. Я смеюсь и не могу остановиться.
- Что, что такое?
- Наташ, ты прелестная. И мне нравятся твои переходы и слова.
- Но я же волнуюсь о твоей губе и твоем здоровье.
- Спасибо, пойдем вот туда, - и я указываю куда, - и там ты будешь касаться меня, а я
буду волноваться.
- Почему? - Она удивлена.
- О твоем здоровье.
Она просто заливается, впервые радостно и весело с момента моего носа. Был и такой
момент.
Мы раздеваемся. Господи, и каждый раз это прекрасно. Она божественна.
- ...Наташ, сколько времени?
- Половина седьмого.
- О, ужас! - вскакиваю я. - Должен быть у родителей, сегодня вечеринка у них.
Я бегу звонить к телефону. Эй, бегу, говорю я сам себе, и не шатает. Ее тело
чудодейственно влияет своими действиями на...
- Мама, это я.
- Где ты, сыночек, мы ждем тебя.
- Я...э, я, наверно, не смогу приехать.
- Почему, что с тобой?
- Ничего, со мной все в порядке, почему что-то должно обязательно быть со мной?
- А что же тогда, мы так тебя ждали? Все гости собрались, я твой любимый оливье две
салатницы приготовила, больших.
- Просто... Наташа... плохо чувствует себя. Ну, там, голова, короче, женское.
- А она у тебя? - многозначительный вопрос.
- Да, - многозначительный ответ, чтобы правдоподобней. - И мне не хотелось бы
оставлять ее одну - такой праздник, день, то ли вечер.
Ты понимаешь?
- Да, конечно, сыночек, это было бы некрасиво. - Французские духи играют свою роль,
она даже не обижается. - Приятно тебе провести время, а ей мои симпатии и наилучшие
пожелания.
- Спасибо, - я слышу смех и разговоры на другом конце телефона.
- Вот тетя Лиля здесь, рядом, передает тебе привет и спрашивает, как твое лицо.
- Прекрасно, - говорю я и жду.
- Сыночек, почему она так спрашивает? А мне еще сон плохой сегодня ночью снился.
- Мам, спроси у нее, что это значит. Трубка отрывается, раздается смех, и я думаю, что
все в порядке.
- Она шутит, говорит, что давно не видела твоего прекрасного лица и желала бы его
увидеть.
Я прощаюсь, желая им хорошо погулять, а тетю Лилю поцеловать от меня три раза: за
остроумие.
Я захожу в комнату. Нагая богиня лежит, ожидая.
- Наташ, тебе всяческие симпатии, пожелания и поздравления от мамы и от Лили.
- Большое спасибо, - она поднимается на локте, - а с каких это пор, Сашенька,
здоровая Наташа вдруг стала больной, а нездоровый Саша, пораненный, - здоровым,
объясняющим о больной Наташе; и вообще - все с больной головы на здоровую валится.
Объясни мне, пожалуйста!
Я целую ее закрывающиеся глаза, как прелюдию моего объяснения...
(Целую неделю я не появлялся в институте, пока все не прошло и не зажило, только еще
разрез на переносице был, под легкой корочкой, и затягивался долго. Нос мой встал на место,
идеально срастался и ничем не отличался от предыдущего. Хотя она говорила, что ее носа,
такого хрупкого, тонкого, не будет уже никогда, - носа, из-за которого она подошла... Но она
преувеличивала.)
Когда же я в нем появился - в моем прекрасном институте, - до начала сессии
оставалось две недели. Я сел в буфете с грустным бутербродом и стал считать. Из пяти
экзаменов - вроде - я сдавал только два, по литературам; другие два были больше вопросом,
нежели ответом, а о пятом вообще говорить не приходилось: полковник Сарайкоза - военная
кафедра, цикл огневая подготовка. От этого воспоминания мне приходится заталкивать
бутерброд в свой рот насильно. Он лезет туда так же охотно, как покойный в катафалк (по
доброй воле, без посторонней помощи).
Появляются Ирка и Сашенька Когман. В пьесах это называется: "те же, явление второе".
- Саш, - говорит мне Саша, - ты, интересно, на английский думаешь ходить или нет?
Возможно, тебе в следующем году не нужно будет сдавать экзамен, государственный, по этому
языку!
- Ой, Саш, не порть аппетит, и без того тошно.
- Какие мы все нежные стали! С ума сойти. - Она уплывает к Марье Ивановне
покупать.
- Санечка, а что тошно-то? - Ирка садится рядом и улыбается.
- Военная кафедра, экзамен у Сарайкозы.
- Юстинов тоже психует страшно, не знает, что делать будет, как бороться.
- Да он еще и ненавидит меня, этот дебил. И какой идиот вообще армию создал, ведь всё
о мире трубим, к коммунизму какому-то рвемся, а распускать ее никто не думает. И не
собирается.
- Она всегда будет существовать, армия, поверь мне. Папа так говорит.
- Конечно, если социализм винтовками построили, то уж коммунизм на бомбах
высиживать придется. (Иначе не выродиться: труднорожаемое дитя.)
- Очень интересные у вас разговоры, товарищ Ланин, - я поворачиваюсь, сзади стоит
Юстинов, - с моей женой. Ты еще из нее Билеткина сделаешь. - Мне смешно. - Мне только
этого дома не хватало, а так - в ней все есть.
Ирка улыбается:
- Да, я такая.
- Причем чем здесь гордиться, Ира, я не знаю! - Юстинов смотрит на нее, и что-то они
выясняют там во взглядах, им понятное. Мне нет, но мне это и даром не надо: я свое на них
отпахал, отработался. Они теперь скрытней стали, и никто не знает, что у них промеж творится.
То есть я-то знаю, бываю иногда, и Ирка постоянно делится (как только видит), но кому это
интересно. Все это уже прошедший этап.
- Как ты смотришь, чтобы мы по пиву, голубь, а? - спрашивает Юстинов.
- Андрюш, оставь его в покое, ему на английский надо, - громким голосом верещит
маленькая Саша.
- А, ну с тобой я не спорю, - говорит Юстинов и скрывается. Он никогда с ней не
спорит (хотя и не терпел, что Ирка с ней дружила), так как она громка и шумлива, а он всегда
боялся шума.
- Пошли на занятия, Саш, а то опять зачет будет кровью даваться.
Я сижу на занятиях по английскому и думаю, зачем меня мама родила. И не нахожу на
этот вопрос ответа.
Потом я сижу полдня в читалке и еще следующие два дня. Так как в пятницу у меня на
семинаре по зарубежной литературе доклад по Эжену Ионеско и театру абсурда. Собственно,
опубликована у нас только одна его пьеса "Носороги", иных вещей или произведений других
драматургов, как Беккет или Артюр Адамов, не опубликовано вообще; поэтому я в основном
пишу по ней, никаких материалов нет, а сам я не могу создавать "театр абсурда", выдумывая
его. И так все в жизни абсурдно. У них там, в Европе, говорят, что вся жизнь "комедия", -
театр. У нас, по-моему, вся жизнь - абсурд. Или театр абсурда.
Доклад я делаю хорошо и получаю пять баллов.
В субботу и воскресенье я что-то читаю, не обращая внимания что. Когда наступает
сессия, у меня моментально падает настроение, оно падает в такие глубины, что мне страшно.
(Я даже не подозревал, что такие уготовлены Богом в нас.) И не поднимается, пока весь этот
сессионный бред не кончается.
В понедельник я даже не иду на военную кафедру, чтобы не видеть рожи Сарайкозы, так
как знаю, что мне все равно ничего не светит. Весь день я валяюсь в постели с книжкой Вулфа
(хотя его мы не проходим по зарубежной литературе), а потом иду в кино, недалеко на углу
кинотеатр "Повторного фильма", и смотрю, в который раз, "Не горюй!", грузинскую
кинокомедию, которая мне обалденно нравится. Во время нее настроение мое немного
поднимается. Но потом я горюю опять.
Вечером мне звонит Юстинов и говорит такое, что я не верю своим ушам.
- Саш, ну твой голубь Сарайкоза улетает в дальние края, в санаторий, свои дела не
разрешил никому принимать, поэтому в эту сессию будет экзамен Песского, а его, по огневой,
переносится на зиму. Так что ты имеешь еще полгода - пребывания в институте.
Я прыгаю чуть ли не до потолка, едва не пробивая головой: появилось почти пятьдесят
процентов, что в эту сессию проскочу я. Сдам, будь она проклята. Видать, он перетрудился,
выползая под Сталинградом, и ему отдых нужен.
Мне тут же хочется ее увидеть, но я не хочу мешать, ей надо писать диплом, и так она
опаздывает, плюс к диплому сдавать три госэкзамена.
Шурик появляется в институте перед самым началом зачетов, и мы сдаем их вместе, ему
везет, что он тощий и слабо выглядит, они ставят ему охотней, без возражения. Непонятно, как
опять-таки, но я сдаю все зачеты и даже - английский. Хотя и остаюсь ей должен три текста.
Какие, я и сам не знаю, - какие-то.
Мне остается сущий пустяк: сдать пять экзаменов, и самый главный - зарубежная
литература. Которую я знаю так, что у большинства в глазах появляется горящая зависть, когда
они глядят на меня или говорят, как я буду сдавать: я все читал. Читал я, однако, не все. И если
обычно мне, как и любому другому обычному студенту, хватает три-четыре дня, чтобы выучить
весь материал, который преподается полгода, а то и год (кроме этих трех-четырех дней просто
больше нет времени), то к зарубежной литературе я начинаю готовиться, забирая еще два дня у
предыдущего экзамена. Я хочу все знать и прочитать и порадовать своим ответом
преподавателя Храпицкую. Она мне нравится, умная женщина, а это редкость...
Два экзамена из четырех я сдаю не готовясь, по девкиным шпаргалкам, которые они мне
передают после того, как я беру билет. Нахально открываю лист, листы, просто читаю пару
главных идей, необходимых для зацепок, и иду биться, - не ожидая, не могу ждать. Хотя
бьюсь не я, а мой язык. Это называется: получать образование. Завтра я уже точно не буду
помнить, о чем я говорил вчера и что это было. Страшное дело - образование. Такое быстрое и
забывчивое.
Один экзамен я сдаю - до сих пор непонятно как. А предпоследний - детская
литература, и я делаю обзорный ответ, думая, какой дурак придумал вычленять ее в детскую.
Литературу отдельно. Что, выходит Черный - детский писатель, если написал стихи для детей,
или Грин, например, "певец романтики только для юношества" (ну, вот я, мужчина уже, а до
сих пор его люблю), - чушь собачья, но она тоже включена в наше образование. Иначе мы бы
ничего не знали о собаках...
Благо, что преподаватель, маленькая кандидат наук и очень шустрая, вовремя
догадывается и ставит мне пять баллов. По-моему, ни за что, но она говорит, что знает мою
полезную и всестороннюю деятельность на кафедре сов. литературы, в качестве председателя
кружка "Литература XX века". Что ж, известность, это приятно. А я и не знал, что можно еще
легче учиться, чем это делаю я. Но это система Юстинова, он им вечно мозги забивает о папе,
спектаклях, его друзьях, писателях и получает оценки ни за что.
К зарубежке я, как чокнутый, успеваю и еще проглатываю двух Маннов: у Томаса мне
понравилось очень "Приключения авантюриста Феликса Круля", отлично и броско написано,
остальное тоска, у Генриха - "Молодые годы Генриха IV", сгодится и терпима, Гете, Шиллера
и Фейхтвангера; я вообще недолюбливаю немецкую литературу, и по ней у меня пробел, хотя
Фейхтвангер и еврей, и мне у него нравится "Еврей Зюсс", "Иудейская война" и очень сильно
сделаны "Братья Лаутензак". Все это останется на века, но жил он в псовом государстве, и
поэтому им обладает немецкая литература. А по ней пробел у меня от Нибелунгов до
морализирующего пацифистика Белля. Из французов я успеваю доухватить А. Франса, Флобера
(великолепная историческая вещь "Саламбо", я ее перечитываю), и Роллана, чуть не умерев от
тоски и печали, ночами читая этот чокнутый многокнижный роман "Очарованная душа", -
зато мою он разочаровал, и сильно (в чем там очаровываться было?).
Это то, что я не совсем читал, а все остальное от Золя до Ибаньеса мне, кажется, известно.
Зарубежная литература не разделена у нас на века, все в одной свалке. Вообще очень
насыщенный экзамен, семьдесят пять вопросов, и, по-моему, еще ни к одному экзамену я так не
был готов.
Вечером, когда я, засыпая над книгой, прочитывал какие-то бессмысленные высказывания
Энгельса о литературе, в дверь мою кто-то тихо постучал. Подонок боксер так и не появлялся
(и скажу вперед, надо сказать, он так и не появился, пока я не съехал, уехав отсюда). Я, не
представляя, кто это может быть, да еще накануне экзамена, пошел открывать.
- Мой милый, я так соскучилась. - Она на шее у меня. - Истосковалась вся.
- Так разве можно, Наташ...
- Но я же делом занималась, и я не люблю показываться, пока все не сделаю. К тому же я
не хотела тебе мешать, поэтому и не звонила.
- И как - дела? - замерев почему-то, спрашиваю я.
- Сдала диплом, написала, и два госэкзамена, последний - через три дня.
- И...
- И все на "отлично".
- Умничка ты моя. - Я целую ее глаза.
- Как ты, ты хоть вспоминал про меня, три недели тебя не видела, чуть с ума не сошла?
- Не-а, - говорю, - я тебя не вспоминал. - И уточняю: - Каждый день.
- Ты даже ни разу не подумал обо мне, о моих губах?
- Нет, - говорю, - каждый день только об этом и не думал. Старался! Она улыбается.
- Зачем мне о тебе думать, ты плохая девочка.
- Можно я останусь? - замирает она.
- Нет, - говорю я, и она, отмирая, остается.
Как прекрасно ее тело, как оно волнует и уводит меня в какие-то потаенные дали. Я
исторгаюсь весь. Как божественно отдается она. Не верится, что она - моя.
Что там Энгельс говорил о литературе, кстати? Наутро вспоминаю я - и не могу
вспомнить, да и разве это важно, если она лежит у меня и спит, впервые, когда просыпаюсь я, и
я счастлив. (Мне не надо ведь много для счастья. Мир - мне не надо тебя, пусть будет она.
Лишь она. Это же не так много для тебя, мир, - одна частица, отдай ее - это так много для
меня.) Счастлив своей никогда не сентиментальничающей рукой сентиментально и нежно
укрыть простынью ее голое тело, уставшее от терзаний тела моего. Радуясь, что она этого не
видит. Я выхожу негромко из дома.
Впервые я не успеваю и не захожу на экзамен первый. Едва я появляюсь, все сразу
смотрят на меня.
- Расступитесь все, "Панин пришел сдавать экзамен, - говорит Ирка, - сейчас мы
будем потрясены глубиной его знаний и полнотой ответа.
Она хоть и шутит, но нервно улыбается. Улыбка ее нервна, а это не к добру.
- Саша, ты все прочитал? - спрашивают меня девочки.
Я их утешаю:
- Да что вы, девоньки, разве это возможно.
- Чокнутый объем, - говорит маленькая Сашенька громко.
- Как же мы будем сдавать, если Санька и то не все прочитал, - говорит Светочка.
Рассуждающе.
- Ну "не все", большинство читал когда-то. - А я и половины не прочла, - говорит
Светка, делая красивые глаза.
- А тебе зачем, Светочка?..
Она двусмысленно улыбается: мы понимаем друг друга, как курок стрелка.
Но я не могу обойти свою постоянную бывшую боевую подругу и обращаюсь к ней.
- Ир, какой расклад? - спрашиваю я.
- Не спрашивай, Саш, кошмарный: зашли пока все отличницы, первая пятерка, трясутся
ужасно. Меня всю ночь истерика колотила.
- А чего ты не пошла, не идешь сдавать, все равно никуда не денешься?
- Да ты что, я успокоиться не могу, еще три часа надо, последней пойду, когда она
устанет, может, проскочить удастся.
- Ты что, пять баллов хочешь?
- Ты с ума сошел, я на поганую тройку согласна! Лишь бы сдать. - Но это она всегда
так прикидывается.
- Ты же читала много, на семинаре у нее была, успокойся.
- Кого это волнует, Саш, ты не представляешь, какая она строгая и что такое получить у
нее экзамен!
Я смотрю на нее. Ирку я и вправду не видел в таком состоянии никогда.
- Ир, а что там Маркс, то ли Энгельс говорил кому-то о литературе?
- Не Маркс, а Энгельс - в письме к Фабиах, Кларе (это она так не знает), на, читай,
здесь всего полторы странички, я только что взяла. - Я скачу через строку, я это вчера видел
- и ничего не помню. Но сейчас уже я плохо соображаю вообще, начинается азарт, как в
скачках. Меня знобит от предстоящего - неизвестного, - и я рвусь уже в бой, вперед,
сражаться! И не могу ждать или читать.
Выходит Оля Лопаркина, получив пять, и говорит, что эта пятерка ей далась дороже, чем
все, вместе взятые, остальные, за три года. А она на красный диплом идет!..
Я недосматриваю книгу и захожу, так как девочки с мольбой смотрят на меня - боятся
идти, а она ненавидит ждать следующего: считает, что все должны залетать на ее экзамен. А не
прятаться, выжидая. Хотя она не такая страшная и ничего в этом особенного нет. А что этот
теоретик Энгельс сказал о литературе?..
- Саша, здравствуй, - раздается.
- Здравствуйте. - В горле неожиданно у меня пересыхает и становится горкло. Только
этого не хватало, сейчас, не владеть своим горлом, нагнали нервозности на меня девушки, там,
перед дверью.
- Ну, бери билет и начинай готовиться. Хотя тебе, я думаю, волноваться нечего.
Я киваю головой без звука, я даже не соображаю, что говорит она. Беру билет и
моментально успокаиваюсь: Гауптман "Перед заходом солнца", "Перед восходом солнца",
значение творчества; второй вопрос "Ж.-П. Сартр и французская драматургия"; третий (я даже
не знал, что такой есть) "Современная немецкая литература до и послевоенного периода". Я
называю вслух ей вопросы и номер билета, одиннадцатый. Девочки обалдело смотрят на меня.
Гауптмана никто у нас никогда не читал. Если б я не был у нее на семинаре, тоже не прочитал
бы ни за какие богатства, даже за богатства. Я киваю головой, и они, нервно вздохнув,
утыкаются панически в свои листы обратно.
Да, билет еще тот попался. Я ведь не знаю, что я буду делать с третьим вопросом, читал
по нему немного, в основном учебник, но ей, кажется, и нужен только общий обзор. Я сажусь за
отдельный стол и даже не пытаюсь собрать мысли воедино, хоть это бесполезно, я должен уже
идти биться, отвечать, только тогда у меня начинает работать и заводится голова - на глазах у
слушающего преподавателя.
(Согласен, возможно, это и не лучший метод. Но язык мой - спасение мое.)
- Итак, девочки, кто следующий? Вы уже готовитесь полчаса.
В классе нависает могильная тишина. Я смотрю на них: они как бы вжимаются в свои
столы, желая в них раствориться. И это отличницы, цветы нашего курса, самая сильная часть
его, маков цвет. Что же тогда мне говорить, думаю я.
- Разрешите мне отвечать, если можно, - говорю я то, о чем думаю.
- Ты даже не хочешь немножко подготовиться, использовать свое время?
- Нет, этого достаточно, я могу отвечать.
- Что ж, я всегда ценила твои знания. Пожалуйста.
Но недовольна она не мной, а тем, что девочки не идут отвечать, - на редкость
принципиальная женщина.
Я сажусь к ней за стол, сбоку.
- А также ты даешь девочкам еще минут двадцать подумать и подготовиться. И может,
они все-таки пойдут отвечать, решившись, я ведь не такая страшная.
Ни малейшего шороха не нарушило тишину класса.
- Так что скажите ему спасибо. - Она криво усмехается, но академически; они даже не
поднимают головы, не зная, как реагировать.
- Пожалуйста, Саша, начинай, - и она поворачивается ко мне, впервые внимательно
глядя на меня. И я вдруг понимаю, что я второй, кто сдает ей из всего курса экзамен, в этом
году, в эту сессию.
Я начинаю - они, конечно, сразу отрываются от своих листков и слушают про
Гауптмана, так как потом (в ее правилах) она может задать любой вопрос в дополнение, для
проверки или уточнения. Независимо от ответа; чтобы выяснить, как мы знаем ту эпоху или
того писателя.
Я рассказываю о Гауптмане все, что знаю. Многое из того, что читала нам она в своих
небольших обзорных лекциях, на семинаре. У меня цепкая память, это помогает часто. Но не в
случае с "необходимыми" предметами.
- Что ж, я довольна очень твоим ответом по Гауптману, обычно студенты уделяют ему
мало времени, попросту не читая, хотя я считаю, что он значительная фигура в литературе и
драматургии XIX века, которая во многом оказала влияние на развитие театра и течений
драматургии XX века.
Про себя я глубоко - глубоко и очень глубоко - вздыхаю. О Сартре я рассказываю,
обгоняя себя, столько мыслей и впечатлений, тут же соскакиваю на философию
экзистенциализма, говорю о его "Словах", их мы не проходили. На половине ответа она меня
останавливает и говорит, что этого больше чем достаточно. (Больше чем.) Потом шутит:
- Уверена теперь, что Сартра ты знаешь лучше, чем я. - Я принужденно улыбаюсь, я бы
не хотел что-то знать лучше, чем она...
- И как насчет немецкой послевоенной литературы. Только обзорно, поверху,
пожалуйста. Не углубляйся и без анали
...Закладка в соц.сетях
