Жанр: Драма
Факультет патологии
...нно стоило идти сюда. Не
встретила б его, так и абортов не знала.
- Ты что, Ир, опять попала, слово с языка не сходит?
- Нет, что ты, Санечка, таблетки твои работают безотказно. Как и я. Просто в
воспоминаниях разгорячилась.
На английский язык мы опаздываем примерно на полчаса.
- Вот милая пара, - говорит Магдалина, когда мы появляемся, - как обычно, вас что,
звонок не касается, двадцать пять минут занятия прошло.
Все смотрят на нас и улыбаются: получили разрядку, да еще я сейчас что-то скажу.
- Магдалина Андреевна, у меня живот болел, страшное дело, что-то не то, наверно, съел.
- Хорошо. А у тебя, Ир, что болело?
- А я его у туалета ждала. Вся группа лежит.
- А что, не могла же я товарища в беде бросить, одного.
Сашенька Когман заливается, аж слезки летят. У нас с Иркой отрепетированные эти
номера. Без подготовки, чувство локтя.
- Ну, Ира, разве можно так говорить, ты же девочка. Да еще при всей группе.
- А что, Магдалина Андреевна, я же внутрь не заходила.
Сашеньку Когман можно выносить, она готова и чуть не падает. Выпадает из-за парты.
- Ну, хорошо, садитесь, - говорит Магдалина, - вечно у вас какие-нибудь
приключения.
Мы садимся с Иркой и улыбаемся друг другу. Оказывается, мне с ней еще приятно
общаться и в ней осталось что-то от прежней девочки Ирочки.
На перемене я стою у бордюра и наблюдаю с третьего этажа. Внизу суетятся и ходят,
спешат куда-то. Вдруг на первом мелькает необыкновенное платье, я чуть не свешиваюсь за
бордюр... Нет, мне только кажется.
С непонятным чувством я ухожу из института.
Сегодня - это сегодня.
Городуля выдает мне мою стипендию, тщательно отсчитывая.
- Чего, Люб, ошибиться боишься?
- Ага, - наивно подтверждает она.
- Ваше девичье дело такое, одна ошибка и прощай...
- Опять ты со своими штучками!
- Ну, я шучу, не обижайся.
- Вот сбилась из-за тебя, - и она опять начинает пересчитывать.
- Да не бойся, не ошибешься, уже поздно...
- Ты о чем это? - говорит она.
- Обо всем... э-э, то есть о деньгах, конечно.
- На, расписывайся.
Я это делаю, расписываюсь.
- А то, если ошибусь, ты поправишь, - не унимается она.
- Наоборот, Люба, подтолкну. Ты знаешь, как сказал занудный Ницше: падающего -
подтолкни.
- Вот-вот, это на тебя похоже. Ох и жук ты! Следующий, - говорит она.
А я думаю: неужели ей одного мало... Потом отхожу.
Стою и наблюдаю за ленинской аудиторией, где они в последний раз собираются для
прощального звонка.
Пятикурсники, разряженные и разодетые, чинно входят в аудиторию, переговариваясь. Я
до устали вглядываюсь в площадку у памятника (Троцкого ли, Ленина, какая разница), но
никого нет. Мне кажется, что я ее сразу замечу, она должна быть в необыкновенном, особенном
платье. Она вся особенная.
Боковыми лестницами я спускаюсь вниз, прохожу через раздевалку и поднимаюсь на
теплую лестницу. Заглядывая сверху, с верхней середины, в аудиторию. Но не могу разглядеть,
очень много людей, и ничего не видно. Вдруг мне становится неудобно, кто-то увидит и
скажет, чего это я возле пятого курса околачиваюсь, кто это там знакомый у меня, и все всё
узнают и начнется. Я ухожу очень быстро и иду в никуда.
Господи, какая чушь, у нее сегодня такой день, она все кончает, она больше никогда не
появится в этих стенах, а меня волнуют какие-то глупости. А для нее это, наверно, очень важно,
значительно.
- Санечка, ты куда направляешься? Даже не замечаешь меня.
Я чуть не вздрагиваю:
- А, Свет, привет.
Я достаю быстро из кармана.
- Десять рублей, спасибо большое.
- Да ты что, Санька, мне не надо, я свои не знаю куда девать.
- Свет, но мы же не будем торговаться, быстро! Мой голос, видимо, необычно звучит
сегодня, она берет, не споря, как обычно.
- Ты куда все же?..
- На край света, зовущийся ничтожная вселенная.
Она улыбается мне. Я выхожу из института.
- На Центральный рынок, - говорю я пойманному таксисту. Мне абсолютно не хочется
тащиться в троллейбусе среди людей.
Там я покупаю пять самых красивых роз и выхожу из этого ора, крика, торговли и базара.
Напротив дома, в маленьком магазине, я покупаю две бутылки шампанского и три
большущих плитки шоколада. Розы я ставлю в воду и туда бросаю кусочек сахара, так меня
когда-то учила Наталья. Наташа - Наталья - одинаковые имена. Я не помню, закрыл ли я
входную дверь. Соседей дома нет, они на работе. А где они оставляют детей, вдруг думаю я.
Впрочем, какая мне разница. Почему всё волнует меня.
И тут я задумываюсь. Ну, хорошо, а как я ей это буду отдавать. Как я ее вызову, найду,
где все это держать, за спиной или перед, да еще Городу-ля, и вообще пол-общежития
знакомого. Да положить на всех, какая разница. Она одна на земле и мной ни за что обиженная,
какая чушь волнует меня. Когда же я начну взрослеть? Дверь тихо скрипит позади. Что это? Я
оборачиваюсь и вздрагиваю: она стоит в дверях и смотрит на меня. Прямо. В упор.
- Дверь была открыта, и я вошла. Извини, если я неправильно сделала.
Я смотрю на нее, и у меня кружится голова. Она чудесная сегодня. В необыкновенном
желтом шифоновом платье, которое обалденно облегает ее чудную фигуру.
Но я же был бы не я, если сразу у меня было по-нормальному. И произнес: да, я ждал тебя,
я истосковался. Что меня внутри толкает и как?
Я придаю голосу неудивленность и обыденность и произношу:
- Здравствуй, Наташа, давно не видел тебя.
- Я могу войти? Я тебе не помешала?
- Конечно, ты можешь войти. Входи, пожалуйста.
- Всего три дня... - говорит она.
Что, не понимаю я, понимая, но делая первый вид.
- А мне казалось, целая вечность. Она садится:
- Извини, я не могу стоять.
И только тут я взглядываю в ее глаза, и мне становится страшно. Какая же я тварь и
скотина, мне хочется убить себя.
Но я делаю второй вид: будто ничего не вижу я.
- Я буду говорить, хорошо? Ты не против?
- Да, пожалуйста, - мягко отвечаю я.
- Ты удивительный мальчик. - Она вдыхает воздух. - Ты не представляешь, что мне
стоило пересилить себя...
Я смотрю: у нее круги под глазами, и представляю. Вернее, пытаюсь представить я.
- Ты первый, к кому я пришла сама... - она выдыхает этот набранный воздух.
Я молчу и не двигаюсь.
- Ты удивительный мальчик, - только повторяется она.
И снова воздух ею вдыхается, как нехватка. Я произношу что-то такое, чего до сих пор из
моих уст не изрекалось:
- Я был не прав, извини... меня.
- Почему же ты не пришел? Впрочем, мужчина не должен приходить первый, хотя я так
и не считаю. Но ты бы по-другому и не смог, ты ведь еще такой мальчик.
Ее запавшие глаза глядят глубоко и воспаленно на меня.
- Тебе бы по-другому и не пошло... - и вдруг она, склонившись со стула, целует меня,
долго, мягко, устало. Какой-то заждавшийся поцелуй. Я плыву.
Она отрывается, и уже блеск в ее глазах. С искрой.
- Я, наверное, не вовремя, Саша?
- С чего ты взяла?
- Помешала тебе, разбиваю планы...
- Нет-нет.
- ...Красные розы на столе, шампанское. Кто же эта очередная счастливица, а? А тут я
еще со своими заплаканными глазами. Ты прости меня.
Я улыбаюсь, смотря на ее губы, говорящие это, но женщинам я никогда не говорю
комплиментов или хороших слов. Я этого никогда не делаю. Может, и неправильно. Но,
по-моему, правильно.
- Я не знал, что ты ревновать способна.
- Нет, это чисто женское любопытство. Та Наталья, о которой упоминал твой папа. Или?
- Нет, не угадала, хоть ты и умная девочка.
- Я ее, конечно, не знаю. Когда же ты успел? Я не думала, что у тебя все так быстро...
- Четыре дня назад.
- Сразу после меня. Даже не задержалось ни-чего... А я думала, что в тебе хоть что-то,
хотя бы на день останется. - Она огорчается.
- Даже не после, а во время тебя, - сознаюсь я. - Наташа, мне очень неудобно, но все
мужики в принципе г...о, прости за выражение. И я не исключение. Я думал, побаловались и
хватит, тебе надоело, и ты уехала. А чего зря буду ждать я, жизнь-то идет.
- Вот даже как! Я не ожидала от тебя таких рассуждении, думала...
- Я прикидывался.
- Ну, что ж, - она встает, - и в заключение нашего романса, - она горько
подчеркивает это слово, - не хочу задерживать тебя и мешать... Но ты мне скажешь, если не
трудно, кто же она, кто мог прельстить тебя... успеть за эти три дня?
Будучи на вершине удовольствия от своего розыгрыша, я все же думаю, что, наверно, я
все-таки дурак.
- Та Наталья, я понимаю, она должна быть очень красивой, необычной и особенной,
иначе ты... - она обрывает себя.
- Не та, а эта: девочка Наташа с запавшими глазами. И при чем здесь Наталья? Это все
для тебя.
Я беру розы из воды:
- Солнышко мое ненаглядное, - сбрасывая с себя весь налет, апломб и браваду, говорю
я, - поздравляю тебя с окончанием института и последним днем пребывания в нем, это
большое счастье, которое ты оценишь позже! И от всей души рад, что этот бред и кошмар
сессий и зачетов окончились у тебя и впереди наступает свободная светлая жизнь...
Я подаю ей розы. Она их ставит в воду обратно.
- Так это для меня, для меня, - и целует, обалденно шепча.
Я осторожно разнимаю ее руки, размыкая:
- Поэтому я счел своим долгом...
Я не выдерживаю. И вдруг я опускаюсь на корточки и начинаю целовать ее колени сквозь
платье. А сам боюсь: только бы не расплакаться. Как девочка.
Она опускается рядом и гладит мои волосы. Я успеваю подставить ладони под ее колени.
- Саш-ш, Сашенька. - Она ласкает меня, потом чувствует. - Ой, что ты сделал.
- У тебя платье красивое, мне жалко.
- Пустяки какие! - Она тут же поднимается и... Она сжимает и целует меня так, что
губам моим становится больно.
- Ты не была сегодня в институте на прощальном звонке. Или была?
- Я не хотела идти. У меня не было настроения.
Я опять долго целуюсь с ее губами. Ах, ее божественные губы. Я не могу оторваться. Но я
волевой!
- Давай пить шампанское, я хочу, - говорит она освобожденными губами.
- И есть шоколад, - добавляю я.
- С тобой я на все согласна, - она улыбается, - даже на такой ужас!
Мы пьем шампанское и едим шоколад. (И это, знаете ли, неплохо! В этой никчемной
жизни.)
- Впечатление, что тебя совсем не волнует окончание института?
- Нет, это обычно, что должно было настать, то настало.
- Что ж тебя тогда волнует, я думал, это большое дело - избавиться от него?
Она смотрит ясно на меня:
- Меня волнуешь только ты. Один. Так говорит она и добавляет:
- Сейчас, на данном этапе, в данный отрезок моей жизни моего времени. Остальное все
безразлично. Я хочу, чтобы ты это знал.
- Я не знал этого, Наташа, и я благодарен тебе за это. Ты мне очень нужна, я этого сам не
понял сразу, да и сейчас не понимаю до конца...
На этом слова наши обрываются - только движения. Да и нужны ли дальше слова.
Вечером, позже... мы опять сидим за столом и пьем шампанское, за нее, за нас, и жуем, в
поцелуе, шоколад.
Но душе этого мало. Душе хочется разгула и загула. Чтобы все вокруг гуляло и плясало,
резвилось и шумело, пело и стонало. Я знаю такое место и везу ее туда. Мы едем в подпольный
ресторан в Одинцово, который держит мой друг Торнике.
В такси мы целуемся, и от нее прекрасно пахнет.
Через закрытые шторы двери дважды выглядывают метрдотели, пока не появляется сам
Торнике, которого я спас и который говорит, что я самый "дарагой человек для него на свете,
после детей и жены".
- Вай, что случилось, Сашья, - двери распахиваются, - небо на землю, наверно, упало,
что ты появился без приглашения!
Он обнимает меня.
Торнике - стройный грузин, уставшего вида, и в жизни, кажется, перепробовал все,
совсем давно и помногу, и ничто уже не может взволновать его, так как не осталось
неперепробованного.
- Пускай долго видят мои глаза, не верю, что вижу тебя.
- Это Наташа, Торнике, познакомьтесь.
- Очень приятно, Наташья. - Шипящие у грузин звучат бесподобно. - Это твоя
девушка, Сашья? - на всякий случай осведомляется он.
Я киваю, да.
- Хей! Лучший стол в моем ресторане, почет и уважение дорогим гостям.
Вокруг нас сразу возникают, прыгают и суетятся трое: ведут к лучшему столу, отодвигают
стулья, усаживают, спрашивают, не холодно ли даме, принесут плед (это необычный ресторан),
а от бара уже несут запотевшую бутылку шампанского и какие-то, мной невиданные, конфеты
из черного шоколада.
Вокруг еще пусто. Людей нет. Это уникальный ресторан, и то, что он существует, никому
неизвестно, он нигде не числится, ни в каких списках не указан. Посетители здесь собираются к
одиннадцати ночи - и до утра. Причем открыт, не закрываясь, будет столько, сколько публике
угодно гулять. Кухня только грузинская, вкусная. Все, что лучшее есть в Москве и во всем
Тбилиси, у Торнике на столе. Вина у него только из "Интуриста" и "России" - двух лучших
винных подвалов столицы. Цены особенные, но обслуживание такое, что не приснится
западным "буржуям". Музыка - у него играет великолепная группа, которая раньше играла на
"Севере" гостиницы "Россия", а сейчас группу купил Торнике. (Лидер - без пятидесяти
рублей петь вообще не начинает.)
Торнике раньше был зам. директора "Иверии", когда мы с ним познакомились. Но он
рвался уйти оттуда. И о своем закрытом ресторане мечтал давно, еще тогда. Как ему это
удалось, я не представляю. (Хотя он поит и кормит всю партийную шарагу Одинцова
бесплатно, и они закрывают на это глаза; у них свои специальные дни.)
Публика здесь собирается только своя и самая отборная: гинекологи, стоматологи, фарца,
только очень крупная (золото, валюта), гульливые актрисы, актеры, режиссеры, поющие, часто
приезжает Алла Пугачева, гулять и напиваться, а потом петь со сцены про любовь и разлуку -
она любит этот ресторан и обожает Торнике. В честь нее он даже получил название "Арлекин",
неофициальное. А также приезжают грузинские гости и друзья Торнике, которых он бы
предпочел, чтобы меньше, так как там, где горячая Грузия, там крики, деньги, скандал. Но
ничего не поделаешь, и он с достоинством несет свой крест грузина.
- Хей, Сашья. - Он возникает у. нашего стола и садится.
Служат нам моментально, шампанское разливается в три бокала.
- Я сделал необходимые распоряжения, чтобы вам покормиться немножко. - Я балдею,
так мне нравится его язык и как он строит предложения.
- Торнике, спасибо, мы не голодные, не нужно было.
- О чем ты говоришь? Ты сюда не спорить пришел, а отдыхать! Позволь мне делать мое
дело. Хорошо! Вай, сто лет тебя не видел. Давай выпьем!
Бокалы поднимаются нашими руками.
- За твою прекрасную девушку, Наташья, кажется.
- Спасибо, Торнике, - говорит она.
- А как так легко произнесли мое имя?
- Она недалеко от твоих мест выросла, в Сочи, - вставляю я.
- Вай, что ты мне раньше не сказал!
- А что бы было? Он смеется:
- Дороже тебя гостем бы была. Но ты не переживай, все лучшее, что у меня есть в
ресторане, будет на твоем столе, а потом со стола в твоем драгоценном желудке. Выпьем
сначала, дорогие гости!
Она отпивает и ставит бокал на белый снег скатерти, продетый ниткой красного. У
Торнике все здесь лучшее.
- Эй, полгода я ждал тебя, он же мой спаситель, Наташья, - (и тут он это говорит), -
самый дарагой человек после детей и жены. Он спас меня!
- Ладно, Торнике, это не важно.
- Почему не важно, о подвигах человека человечество должно знать!
Его лучший официант, шестидесятилетний Зураб, который кочует с ним по всем местам и
ресторанам, где работает Торнике, наклоняется и что-то шепчет ему на ухо. Как грузинское эхо.
- Подожди, Сашь, сейчас вернусь, на кухне распоряжения дам насчет вашего сулугуни,
не знают, какой лучше.
Он встает и уходит. Она удивлена.
- Ну, что, удивил я тебя? - Я целую ее руку.
- Если честно, то да. Я не представляла, что такое может быть в Москве или
существовать. А почему он так любит тебя?
- Это долгая история. Ты голодная? Она ласково смотрит на меня:
- Нет, почти нет. Только чуть-чуть хочется вина, я немного устала.
Я вообще тоже есть не собирался, так как цены здесь бешеные, а в кармане у меня рублей
двадцать, не больше, я хотел просто посидеть, чтобы она послушала группу и мы выпили вина,
отпраздновав ее окончание.
- Все в порядке, дорогой. Закуску я тебе даю легкую, специально. Зураб сам будет
обслуживать, как самых дорогих гостей. Но он дороже, Наташь, вы не обижайтесь.
Она улыбается, глядя на меня:
- Я знаю.
И тут начинается у нашего стола столпотворение, носят четыре официанта, а старый
Зураб распоряжается, что куда ставить, чтобы не мешало; приносят: капусту по-гурийски,
грузинские соления, маслины, оливки, травы, зелень, белый сыр, сациви, сацибели, хачапури,
лобио, - чего только не несут и ставят на наш стол.
- Торнике, что ты делаешь, кто съест столько?
- Э-э, слушай, о чем ты говоришь, не упоминай такую мелочь. Ты сюда не кушать
пришел?
Я понимаю. А кто сюда кушать пришел, ты думаешь я? Я на эту еду смотреть не могу.
Закусите немного, выпейте шампанского.
На столе уже локти ставить некуда.
- Вах, я же забыл распорядиться насчет вина. Наташья, скажите, какие у вас самые
любимые две марки вина.
Она качает головой, подразумевая, что здесь не будет, и она не хочет обижать его
гостеприимства.
- Нет, ну вы скажите, а мы посмотрим. Никто ж не умрет от этого.
- "Твиши", "Хванчкара".
- Вай, - он даже привстает на стуле, - откуда такие вина знаете?!
- Она же оттуда, я тебе говорил, - объясняю я.
- Ах, да, забыл совсем я, ты видишь, какая работа. - Зураб, - кричит он, хлопая в
ладоши. И говорит что-то по-грузински. Он счастлив, и ему приятно: только в двух местах в
Москве есть эти вина, в "Интуристе", в валютном баре, и у него.
Мы пьем "Твиши", она не верит.
В этот момент начинает стекаться публика. Торнике уходит от нас и впускает сам лично
каждого. Все знают его или приезжают с тем, кого знает он. Чужих нельзя. Люди, заходящие и
проходящие мимо, не сводят глаз с нашего стола. Смотрят на нее, она не замечает никого,
потом на меня, не понимая, что с такой девушкой, мол, делаю я. И глаза горят не любезно,
глядя на меня. И тут я не ко двору.
"Твиши" - обалденное вино. Зураб уже спешит, несет горячий сулугуни, прямо
шипящий еще на тонкой металлической сковородке.
Она ест всего понемногу, пробуя, и очень красиво. И смотрит на меня так, что я вообще
забываю, где я, на каком небе, и зачем мы здесь находимся. Мне совершенно ничего не хочется,
только смотреть на нее. Что со мной?
Начинает играть группа, она играет классные вещи. Их певец-лидер стоит и пьет что-то у
стойки бара, он, пока не платят, петь не начинает вообще.
Публики уже достаточно и всё прибывают, но зал большой. Новые и новые, и все смотрят
на наш стол. Одеты они так, что мне стыдно за свое одеяние.
Появился Зураб, толстый, добрый и классный старик.
- Сашя, - (этот по-другому меня склоняет), - Торнике Мамедович занят, много гостей,
и просит извинить, что не может уделить самым дорогим гостям самого большого внимания, и
просит не обижаться сильно. - Зураб мне подмигивает по-грузински.
- Скажите, чтобы не беспокоился. Спасибо.
- Все есть, все хватает, дорогой, что еще могу я принести для лучших гостей Торнике
Мамедовича и моих?
- Спасибо, это больше чем достаточно. Жалко, что с собой не могу взять, очень вкусно.
Он сияет и исчезает.
Она пьет вино очень медленно, красиво-маленькими глотками. В голове у меня слегка
весело и кружится, и от горячего сыра, который я обожаю, и от мягкого вина.
Я смотрю на нее и говорю:
- Ты как богиня.
Она замирает с рубиновой капелькой на губах и впервые смущается.
- Я хочу поцеловать тебя, это удобно здесь? Мне нравится, что она это спрашивает, я не
люблю, когда люди наружу выставляют свои чувства. Я наклоняюсь, и мы целуемся.
Кто-то платит, и певец начинает петь. Голос у него глубокий, приятный, но мне не
нравится, больше шума из него делают, как и из всего у нас. Мне нравится, как играет группа.
И тут они начинают играть классную вещь, которая год назад мне обалденно нравилась. Я
не знаю названия, но там есть такие слова "Леди, леди, леди", английская песня.
- Ты хочешь потанцевать? - спрашиваю я.
- Как тебе только хочется.
- Ты умеешь? - ну везде мне надо выставиться знатоком.
- Немножко. - Она мягко улыбается.
Мы встаем, и в этот момент я вижу, что взгляды всего зала прикованы к нам. Вернее, к
ней. Они и раздевают, и одевают, и оценивают, и просят, и хотят, и зовут, и не понимают.
Последние, конечно, насчет меня.
Танцует она, естественно, классно, я бы сказал бесподобно, очень тонко чувствуя ритм и
как бы предугадывая музыку в своих мягких и сдерживающихся па.
Да, они же все эти красиво танцуют, вспоминаю я о нем, научилась, и это неприятно
режет меня. Мой ритм сбивается.
Мы танцуем еще один танец, медленный, и она обнимает меня, обвив мою шею. У нее
бесподобная фигура, и она прекрасна в этом желтом платье из шифона под блесками лучей
разного цвета, несущихся беспрерывно с потолка и отражающихся падающим снегопадом от
крутящегося зеркального шара.
Жадные глаза ощупывают каждый сантиметр ее тела, на мое счастье, скрытое
удлиненным и суженным платьем.
Мы возвращаемся на место. Дальше начинается что-то невероятное, столпотворение
бутылок шампанского и самого дорогого вина для нее. Она даже не успевает кивать и
понимать, от кого это и с какого стола. Зураб бегает безостановочно, и уже не хватает места на
нашем столе, чтобы ставить.
Как минимум пять человек подводят Торнике, чтобы он представил и познакомиться.
Остальные горят нетерпением узнать: кто же она? Почему раньше не видели, и как же она не
появилась - в таком месте?
Торнике знакомит и знакомит, у него, по-моему, уже кружится голова, и каждый раз она
вежливо кивает, а он многозначительно говорит, показывая на меня: "А это мой лучший друг",
но на меня никто не обращает никакого внимания. Даже маленького вниманьица. И я не думаю,
что даже это будет потом защитой мне.
Ей целуют руку, говорят комплименты, приглашают за стол, почитают за счастье, просят
станцевать с ней танец. Еще что-то.
А я сижу и считаю бутылки. И думаю: богатыри, не мы. Там денег в карманах столько,
что у меня волос на голове не хватит. Пять таких ресторанов, как Торникин, могут купить, не
напрягаясь. И каждый раз, откланиваясь, очередной гость щелкает Зурабу, и тот носит уже по
две бутылки - "Твиши" и шампанское. Я сбился, до того я сосчитал было пополам того и
другого, всего восемнадцать. Теперь Зураб только показывает ей, кивает, от кого, и складывает
позади ее стула. Наконец Торнике подходит один.
- Слушай, дарагой, прямо ажиотаж твоя девушка произвела, такого у меня не было с
открытия ресторана. Даже когда Марина Влади с Володей приезжала.
Она мягко улыбается, а я думаю, прекрасная нация - грузины. И вообще весь Кавказ.
Торнике садится за наш стол.
- Зураб, - щелкает он, тот возникает из ниоткуда. - Начинай носить бутылки в мой
кабинет, для горячего место освобождать нужно. - Сашья, - как он забавно произносит, - я
распорядился в час ночи подавать. Это не рано? - Мне нравится эта святая серьезность.
- Торнике, я не могу уже, очень тебя прошу.
Не надо.
- Слушай, покушаешь немножко, кто говорит, что надо. Кто говорит, что много.
- Сколько, Зураб?
- Тридцать пять, Торнике Мамедович.
- Мало, добавь еще пять от меня, лично, для Наташьи. - И он называет это вино, как
оно на грузинском называется. Почти что одинаково.
- Один момент, - говорит проворный Зураб и скрывается.
Я не понимаю, о чем он, но, думаю, он не надеется, что я потащу сорок бутылок вина с
собой.
Музыка громко играет, публика веселится, все льется рекой: бляди, деньги, блюда.
Шампанское.
Живут же люди, думаю я, и не мешает им система.
Несколько человек еще подходят и приглашают ее танцевать: хоть один только танец,
хоть полтанца. (Я-то знаю, что потом будут на ушко шептать...) Ей неловко, но она
отказывается. В эти моменты горят их глаза. В эти моменты неизвестно чьи глаза горят
сильнее, их или мои. (Меня они не спрашивают, но у нас это и не принято.) Торнике смотрит на
меня. И видит что-то.
- Зураб, - говорит он, тот возникает, как Аладдин из волшебной лампы.
- Пойди скажи певцу, никак его имя не выговорю, пускай объявит в микрофон, что
девушку в желтом платье зовут Наташья и она устала, поэтому просьба, нет лучше скажи так,
чтобы не обиделись: поэтому Торнике, - (он выговаривает свое имя сочно), - всех просит,
глубоко и почтенно, не приглашать, а дать отдохнуть и насладиться покоем, - и добавляет: -
девушке.
Я улыбаюсь, он мне нравится.
Зураб исчезает, как и появился, и через несколько минут певец объявляет в микрофон. По
залу прокатывается волна аплодисментов и возбужденного смеха, и сыпятся новые бутылки
вина, теперь уже с шоколадными плитками.
- Наташья, ты необыкновенная девушка. И я завидую моему лучшему другу, после двух
детей и жены, что у него есть такая. И горд за него. Я счастлив. Но этот тост, - и "Твиши"
льется, как река, в наши бокалы, ей он скромно добавляет, Торнике знал школу, - я хочу
выпить за Сашью, за моего спасителя. Если б не он... однако выпьем.
Она отпивает, а Торнике и я пьем до конца.
- Торнике, - она открывает губы, - а вы мне расскажите? Очень интересно.
- Вай, слушай, как она произносит мое имя, зачем я женат! И трудное имя!
Она улыбается.
- Конечно, расскажу, дорогая, все, что пожелаешь, сделаю, только скажи.
- Торнике, - говорю я, пытаясь его остановить.
- Подожди, уважаемый, это был подвиг! И дай слово сказать, чтобы люди знали о нем.
И он начинает:
- Год назад я купил себе этот дурацкий машина "мерседес". Я не понимаю, какая
разница, никогда не ездил до этого, но люди говорят хорошё. Он автоматический, думать не
надо. И вот купил его, зачем он мне, не знаю, такси есть, на худший случай "Волга". Купил
права, все документы, разрешения и еду по набережной, и хочется мне остановиться и
вздохнуть воздуха. Останавливаюсь, открываю дверь и смотрю на воду, на природу и все
остальное. Потом сажусь обратно, хлопаю дверью и как-то странно, но полпальца у меня в
двери, оказывается, остается. Я сижу, полпальца висит, кровь на меня капает, и думаю, для чего
я купил этот "мерседес", ну зачем, когда отечественное прекра
...Закладка в соц.сетях
