Жанр: Драма
Факультет патологии
...ебя и что говорить, - всему, а
они перемазывались вареньем и тортами через полчаса и носились по всему дому без
остановки; и я им была чужая, они не знали меня. А каждый день мне не разрешали с ними
общаться, во-первых, потому, что никто не жил там, где жили мы, а во-вторых, говорили -
завидовать будут. И что я в другой среде выросла и мне особая судьба приготовлена. И это не
говорилось со злостью или боязнью, а просто они не хотели, чтобы кто-то ранил меня: каждому
- своя судьба. Я же не хотела быть особой девочкой, я хотела быть простой, как и все
остальные. И все время хотелось сестренку...
Когда мне исполнилось 16 лет, летом к нам приехал директор школы, в которой я,
оказывается, "училась", и вручил мне торжественно аттестат зрелости, поздравив с успешным
окончанием школы. Сказав, что вручается он досрочно, так как больше моего "пребывания" в
школе не требуется, я и так достаточно образованна. Я поняла, что это сделал папа, и он это
подтвердил потом:
- Я хочу, чтобы ты год побыла со мной, отдохнула, а в это время я решу, в какой
институт тебе поступать лучше, и повезу тебя в свет, в Москву.
Но я и так все время была дома и ни от чего не устала. Только от смерти дедушки я не
могла оправиться полгода. Началась моя новая прежняя жизнь, без занятий.
У нас были свои яхта и голубой глиссер, и в этот год мы с отцом часто ходили в море,
плавали, загорали, ловили рыбу, он старался забыться.
Дома маме помогала размешивать краски и загрунтовывать холсты. Много читала,
упивалась символистами и все время чего-то ждала. Когда наступил следующий июнь, отец
сказал, что хочет, чтобы я поступала в институт международных отношений, это престижный
институт, и там я делаю хорошую партию, и всю жизнь не буду нуждаться, так как он не
вечный. И что в последний раз, когда он был в Кремле, в честь майского праздника, на банкете,
сам Алексей Николаевич интересовался мной, где я буду учиться, и очень хотел, чтобы я
познакомилась с его племянником. Это была бы прекрасная партия, сказал он. Хотя отцу это и
было безразлично, ему хотелось, чтобы я была счастлива: он любил меня. А я хотела так
немного: быть учительницей и учить детей, маленьких и шаловливых, резвистых и кричащих
- живых, и чтобы их было много. То, чего я была всю жизнь лишена, я хотела.
У меня было много своих денег, оставшихся от дедушки. Я взяла тысячу и приехала в
Москву в июле. И в справочном бюро узнала, где готовят учителей для детей, так и спросила.
Назвали, конечно, сразу твой и мой институт, оплот и центр педагогического обучения. Я
приехала в приемную комиссию, и оказалось, что поздно, но потом старичок из приемной
комиссии, профессор русской литературы, он у вас будет читать на четвертом курсе, посмотрел
мой аттестат и сказал, что я отличница и что мне все экзамены сдавать не надо, а только один.
И он спросил, какой бы учительницей я хотела быть. Я не знала. Мне были важны дети. Он
сказал, наверно, русского языка и литературы, это прекрасная профессия, я кивнула. По
экзамену я получила пять, мои знания очень хвалили, их удивило, что я много читала по
литературе вне школьной программы, а я даже не знала, что такое школьная программа.
Я сообщила родителям, что поступила в институт и хочу там учиться, сама, без всяких
знакомств и связей. Папа сразу предложил мне жить на зимней даче у его близкого друга, члена
ЦК, но я сказала, что хочу жить в общежитии, как все, и ничем не выделяться. Он впервые
обиделся.
А потом - мне трудно сказать, что произошло потом, мне до сих пор это непонятно. Я
была слишком замкнута и ничего не знала. Наверно, мне хотелось все попробовать, и я начала.
Сначала было больно только и неприятно. Потом я пробовала еще несколько раз - и ничего не
было приятного снова. Я не понимала, что люди в этом находят прекрасного и воспевают
веками в книгах, стихах, картинах, скульптурах. У меня это вызывало какое-то отвращение,
наверно, после первой боли и грубого любовника, - было впечатление, что ему годами не
давали... - она осеклась.
А потом мне захотелось опуститься на самое дно, в грязь, перепробовать все и увидеть,
что такое это дно и грязь, противоположное тому, где я росла. И научиться этому. Это была
патология, я знаю, - и не понимаю. Я стала делать это со всеми, никому не отказывала, я дала
себе слово - никому не отказывать, а чтобы заглушить эту мразь и появляющуюся боль в
душе, я пила вино, много, но оно меня никогда не брало, папа с четырнадцати лет приучал меня
маленькими дозами пить вино, чтобы я никогда не пьянела, он говорил, что это искусство; и
чтобы никто не мог напоить меня. И я прикидывалась, что пьяная, будто не соображаю, когда
это делали со мной, как хотели. Мне стыдно сказать, нет, не стыдно, я скажу, до чего я дошла: в
общежитии на столе...
Все меня трогали, кто хотел, я никому не жалела. И тогда сказали, что я блядь. Этого было
для меня достаточно. Я остановилась и сказала себе, что я с ума сошла, и где та девочка,
которую так холили, растили и берегли ее мама и папа, для чего? Что с ней стало, - я, наверно,
с ума сошла, и мне надо лечиться. Я ничего не могла себе объяснить.
С тех пор больше ни один из этих героев-не-умелок ко мне ни разу не прикоснулся.
Полгода я не глядела на свое тело, мне было противно. Полтора года ко мне никто не
прикоснулся ни разу. Неужели через все это нужно пройти, чтобы понять что-то?.. И тогда я
подумала, что я очистилась и чиста. И впервые напилась, так как не пила все это время ни
капли. Хотя пить остановиться было трудней, вино было прекрасное, мне специально
грузинское привозили, и оно давало дымку какого-то отстранения, отчуждения, нездешности
этого мира. И тогда появился Джим.
Я упала пьяная в коридоре, когда шла умыться, чтобы прийти в себя, он поднял меня и
унес к себе. На следующее утро он взял меня... среди этих десятков прошедших, трогавших и
бравших мое тело - никогда не было такого, я впервые испытала радость и удовлетворение.
Он никогда не задал мне ни одного вопроса, ни одного слова, хотя, я уверена, ему рассказали
всё про меня. И я была благодарна ему за это. Я стала с ним встречаться открыто, он был
стажер, экономист и приехал на год сюда, по обмену.
И вот когда я прошла через прошлое, через все это дно, грязь, дрянь, шваль, пьяные
отбросы, - я поняла, что теперь пусть и парадокс, но я нормальна, я знаю все (и это мне
неинтересно), и я не знаю ничего. Но я знаю теперь, что мне делать, какой быть, - без этого я
не смогла бы жить. (Как говорит неумная поговорка: каждая женщина, чтобы стать женщиной,
должна пройти через блядь.)
Она передохнула.
- Я прожила с ним полгода. Да, я забыла тебе сказать, что он был черный. - (Я
вздрогнул невольно, до последнего момента я не верил словам Боба, - не хотел, не желал,
заклинал.) - Я поразилась тому, что он знал в любви и чему научил меня, это была какая-то
бесподобная, ласковая, нежная и сильная любовь, - я была покорена. Европейцы, они совсем
другие в любви (он родился и прожил всю жизнь во Франции), совсем не то, что у нас. А что у
нас, я напробовалась с лихвой...
Ему оставалось совсем немного до отъезда. И вдруг он предложил мне выйти замуж. А
почему и нет, подумала я, хотя и не представляла, как это будет. Меня готовили в жены детям
членов правительства, а потом, может, и для самих, отцов, там такое случается; к
необыкновенной жизни, дальним успехам и розовым мечтам, а мне хотелось бросить вызов
всем, поступить не так, наперекор, ошарашить их, вот я какая. И еще, конечно, была одна
вещь... - она сбилась немного, потом сказала: - У меня какой-то необычный темперамент от
дедушки, я легко возбудимая, и... он, необыкновенно... необыкновенным был для меня,
устраивал (плохое слово), - собственно, с ним впервые я и стала женщиной, он сделал меня
ею.
И я решилась, хотя, как мне кажется, не любила его до конца... что-то это другое было...
Ну, да кто в наших инстинктах разберется. Я боялась только за родителей и попыталась
осторожно, но подготовить, прилетев домой... Мама едва выжила от сердечного приступа, а
отец, впервые, не разобравшись, сказал, что я опозорила его седины, что он на грани безумия,
не ожидал, что вырастил дочку - сексуальную маньячку, которой только не хватает
черного, - сказал, чтобы я больше никогда не появлялась на глаза.
Это было страшно... И все-таки я решилась, никогда назад не отступала. И я жена... Он
безумно любит меня, носит на руках и делает все, лишь бы я была довольна, готов за меня
жизнь отдать. Никогда мне ни в чем не мешает, не ходит никуда туда, где считает, что мне
будет неудобно. Такой любви я еще не встречала, он боготворит меня, что я белая и
принадлежу ему, его жена... А я себя успокаиваю, что дед Пушкина тоже черным был. Она
остановилась и посмотрела в упор.
- Ты первый у меня... И как я этого не хотела...
- Где он сейчас?
- Во Франции. Уже как полгода, у него окончилась стажерская подготовка. А я, когда
летом закончу институт, поеду к нему. Он уже нашел работу для меня, учить детей в школе.
Я лежу, и внутри у меня столько разного, что я боюсь одного: только бы не раскололась
моя голова. От всего, от мыслей. Господи, какой я еще ребенок со своими мыслями,
принципами, капризами. Как мало я знаю что-либо в жизни, собственно, я ничего не знаю и
берусь судить. А жизнь - совсем иная штука, и в ней еще разбираться и разбираться.
Вдруг она вскидывается и смотрит на меня.
- Мой милый, это я все придумала. Разыграла тебя, поплакалась. А на самом деле я
просто блядь, самая дешевая, - ну, откуда сейчас возьмутся сказочные принцессы из
замков, - захотелось просто, чтобы кто-то пожалел. Вот взяла тебя, попользовала, и больше
никогда не увидишь меня. Скажи спасибо, что позволила.
И она села, голая под простынью.
- Наташ, это уже повторяется, сейчас ты мне скажешь, что не такая, как девочки с моего
курса, "которые глядят на тебя"... И никогда не будешь делать, что я хочу.
Она мягко улыбнулась в сгущенную темноту.
- А ты знаешь, правда взбесил меня: я в жизни никого не ждала, а тут стою и жду
непонятно кого.
- Конечно, - поддакнул я.
- Ну, думаю, дождусь, и он пожалеет у меня, - чтобы я кого-то ждала!
- Просто безобразие, - поддерживаю я.
Она не обращает внимания:
- И тогда в парке, хоть мне и приятно было, и понравилось, всю силу в тот поцелуй свой
вложила, чтобы ты потом вспоминал и мучился. И сказала тогда тебе. Ох, какое удовольствие
получила, хотя не понравилась себе.
- Что ж тебя заставило вернуться, после удовольствия-то...
- Твой нос, я ведь никогда ничего зря не упоминаю, - он мне ужасно понравился.
Я гордо приосанился, лежа.
Она коснулась поцелуем меня, недолгим.
- Ну и еще одна вещь...
- Какая?
- Я уже мечтала, чтобы ты обнял меня, и безумствовала, неужели мы больше не
поцелуемся... Мне тот поцелуй самой очень понравился...
На сей раз она ложится на меня. Я знал, что существуют женщины, но что такое чудо, я не
знал.
- Дай мне сигарету из сумки, пожалуйста. Я встаю и подаю ей сумку.
- А почему ты сам не достал?
- Я никогда в чужие сумки не...
- Но я же тебя сама попросила, значит, можно.
- Это не важно.
- Ты странный, но мне это нравится. Только мне еще не хватало влюбиться в тебя... -
она вынимает пачку в кожаном женском портсигаре, очень изящном. Я достаю зажигалку и
нажимаю на клавиш сбоку трубочки, мягкий ровный пламень вспыхивает бесшумно.
Она предлагает мне сигарету, но я не хочу сейчас, я полон чем-то другим.
- Ум-м, откуда у тебя такая зажигалка, это же "Ronson" по спецзаказу для
дипломатических посольств. У Джима такая же.
Я дергаюсь.
- Наташ, мы не будем проводить сравнительно-исторический анализ параллельного или
рознящегося исследования. Хорошо? Пожалуйста!..
Она запинается, вернув мне ее быстро.
Больше она со мной ни о каких вещах не говорила и не заговаривала, впечатление, что
они вообще не существовали для нее. Да так и было.
- Прости, - глухо сказала она.
- Пожалуйста.
Я какой-то ненормальный, но на меня уже давил он. Я нарушил свое еще одно, очередное
правило, после Натальи: никогда с замужними женщинами не встречаться, но здесь все было
иное, и по-другому.
Фонари улицы отбрасывали нечто, как свет, дающий возможность видеть в комнате, где
лежала на кровати она и курила.
Я взял ее плащ и повесил нормально, он мне нравился, ткань какая-то необычная и мягкая
была, и она ей шла.
- Ты голодная?
- Нет, что ты, я до утра не хочу выходить, когда еще так будет...
Я улыбаюсь ее вспугнутому голосу.
- У меня здесь есть, никуда ходить не надо.
- Где, я даже не видела?!
Несколько бутербродов, оставшихся с вчера, масло, плавающее в чашке с водой, чтобы не
испортилось, какие-то вкусные пирожки и два громадных больших апельсина. (Я люблю
апельсины.) Мне стыдно, что у меня нечего есть.
- Наташ, мне стыдно, что у меня нет ничего, но я не знал, что ты будешь... в гостях у
меня.
- Что ты, это не важно. Я буду есть то же, что и ты. Не обращай на это внимания. Иди
сюда.
Это тоже мне напоминает, как говорила Наталья: я буду есть то, Санечка, что и ты. Но они
разные совсем, абсолютно. Наталья более царская, нежная, женственная, что-то
трогательно-материнское было. А эта Наташа резче, лицо француженки, с немного
подрезанными скулами, и волосы только до плеч, - и резкая, и мягкая, и властная и покорная,
и подросток и женщина, неуловимо. (Что я делаю, я кощунствую: я сравниваю женщин.)
- Иди сюда... Я иду "сюда".
Потом она чистит и ест большой апельсин, один из двух, и кормит меня, так трогательно.
А потом - мы не выходим из моей комнаты еще два дня...
В институте я появляюсь утомленный, уставший и вялый. На лекции я сразу засыпаю, и
никто не будит меня.
- Саш, ты где был? - Билеткин же не переживет, если меня не разбудит. Все-таки.
- У Кастро на Кубе, - говорю я. На свою голову.
И тут он заводится, что он только не льет на голову проклятого бородатого партизана.
Подходит Юстинов и спрашивает:
- Ты о ком это, Билеткин?
- О Кастро, - говорит тот.
- О Кастро?! Я тебе вообще гениальную историю расскажу: этот же человек маньяк, баб
страшно любит, вот как Сашка, например...
Я улыбаюсь, у Юстинова иногда хорошее чувство юмора.
- Каждый день человеку нужна была новая баба. И конечно, когда кто, какой ансамбль,
группа, артисты приезжали, пожалуйте-извольте - новую девочку. И вот приезжает ансамбль
Моисеева на Кубу, гастроли три дня. После первого отделения к Игорю подходит адъютант
Фиделя и приглашает в ложу правительства. Они с отцом друзья, Игорь сам ему рассказывал.
Заводят его, они приветствуют друг друга, тот выражает свое восхищение мастерству, стилю
(понимал, значит), а потом адъютант отводит Игоря в сторону и показывает фотографии, уже
сделанные в первом отделении, готовые, все дела; фотографии две, и говорит, что товарищ
Кастро-председатель хотел бы пригласить на ужин обеих и провести время после выступления.
Ну, Игорь все эти дела тонко знал, и какой ужин, и какое время.
Посмотрел на карточки и говорит:
- Эту пожалуйста, а это - моя дочка.
Так и не дал. Она у него в ансамбле пляшет. А батя мой его спрашивает: Игорь, ну а что,
если бы международный скандал был, ты ж Фиделя знаешь: что ни попросит - всё дают?
Игорь отвечает:
- Да положить мне на все их народы, я ему еще дочку свою не клал.
История нам с Билеткиным очень понравилась.
- Очень в духе строящегося коммунизма, - говорит Билеткин, - мое - мое, и твое -
тоже мое. Только скомандуй, и все принадлежит - народу.
Юстинов ушел, его Ирка звала. Я смотрю на Билеткина туфли, и ужас охватывает меня.
- Борь, поехали ко мне домой, там сейчас никого нет, я тебе туфли светлые дам, у меня
есть, я их не ношу. Быстро.
Мы едем на автобусе № 132, он как раз от наших институтских мест идет к Киевскому
вокзалу.
- Саш, а ты чего, дома не живешь? Я звонил несколько раз, мама говорит, что тебя не
бывает сейчас дома.
- Нет.
- Почему? - спрашивает он.
Почему я не живу дома? Это сложный вопрос. Отец достал меня уже до невозможности
своими попреками, поучениями, замечаниями, недовольствами. Ему все во мне не нравится: и
как я вилку держу, и как я ем, и что ложку в стакане, когда чай пью, оставляю, и лежа читаю, и
мало занимаюсь, и что я себе думаю, кто из меня получится, или я "всю жизнь на его шее
висеть собираюсь", - а доброе дело сделать от меня не допросишься. И еще тысячи вещей
подобного рода, а спать на кухне у газовой плиты я уже физически не могу, а спать с мамой, с
папой в комнате трудно (и вроде ненормально: негигиенично), так как у каждого свои
привычки, желания, хотения, процессы. Они спали всегда раздельно. А я не мог под каждого
подстраиваться. Спал на кухне, лишь бы хоть какую-то отдельность обособленную иметь. К
тому же я читал очень много и еще больше оставалось, не успевал все, не хватало дня и
времени, и я поздно засыпал, обычно с книгой в кровати. Но ушел я из дома без скандалов,
спокойно объяснив, что не могу больше так, но обид, как раньше, у меня никаких нет,
претензий тоже. Это не разрыв, я буду звонить, приезжать.
Для отца это была, конечно, все равно трагедия, и я видел, он порывался оскорбить меня;
так как я уже уходил один раз, вернее, я не уходил, а порывал с ним, и это длилось полгода.
Тогда, когда бросил институт, учиться и уехал в дальние края. И до тех пор, пока не начал
учиться снова, он со мной не разговаривал, не желал, не общался и повторял маме, что потерял
сына. Поэтому они в Москву переехали из-за меня, чтобы я вообще "не скатился". А я тогда
жил у Анны Ивановны, у которой была большая библиотека, которая научила меня читать и
которая была как вторая мама. И когда они переехали в Москву, не хотел к родителям
возвращаться, из-за отца. Маме плохо было.
А я всегда отстаивал свои права, всегда бился И боролся с отцом за свою независимость,
неподчиненность, право выбора и своего суждения, и, видит Бог, мне это не легко давалось.
Но в этот раз мы расстались все-таки мирно, почти, я бы это назвал "угрожающим
миром", хотя он сказал маме, что как давал мне, так и будет давать рубль в день на еду,
несмотря на то что я "ухожу" из дома, "бросаю" его и "не желаю с ним жить", глубоко его
этим оскорбляя. Для него деньги были вечно большое дело, и рубль в день считалось как
"манна небесная".
Он всегда приводил мне пример, как он жил, и как они учились, и что ему его папа ничего
не давал, - 40-е годы, война еще не началась, отец окончил 2-й московский медицинский, был
выпускной, а через день она началась, 22 июня. Я ему всегда отвечал: что он хочет, чтобы я
сейчас так жил только потому, что он жил тогда, ходил босиком или спал на столе у тетки, имея
в зубах кусок хлеба на два дня; чтобы я прошел через все это тоже? Все течет, прогресс,
меняется (не изменяется... какая разница), другие времена, поэтому и я другой, и пожелания у
меня иные. И кстати, говорил я, много от тебя не требую, посмотрел бы, что другие имеют в
моем возрасте. "Паразит, вот ты кто, - говорит он, - а я знаю тысячи, кто мечтал бы жить, как
ты живешь: в Москве, в отдельной квартире, учишься в лучшем институте, да еще государство
тебе дармоеду платит стипендию, и напрасно, это явная ошибка государства. Мать-отец тебя
кормят, поят, а ты баклуши бьешь, ни черта не делая, рассуждаешь только, все умным из себя
прикидываешься, знали мы такие умы. Суковатым дрыном погнать бы тебя на производство, да
чтоб повкалывал по двенадцать часов в день, как Ворошилов - в тринадцать лет в шахту
спустился, а потом в рабочую общагу, в запах пота, который ты так "любишь", да носки в нос
соседа, и если еда хоть какая есть - хорошо, а наутро опять в смену, и так все время, все дни
- пахать, пахать тебе надо. Только тогда оценишь, что тебе родители дают..."
Я осторожно открываю ключом дверь и вхожу. Я не был месяц дома. Завожу Билеткина и
захлопываю дверь быстро. Немножко необычное чувство.
- Борь, я не хочу долго оставаться. Идем, я тебе покажу.
Туфли ему нравятся, и он их берет.
- Борь, вот еще сапоги, на осень. - Когда-то это была мечта всего курса, мои болотные
замшевые сапоги, но теперь у меня есть другие, зачем мне две пары, я однолюб...
Билеткин не верит.
- Сашка, и это мне?! Да ты что! - Он виснет и целует меня. Я ему всегда старался
давать какие-то вещи. В модных он не нуждался, у него вообще одежды не было, - а просто в
чистых и обыкновенных вещах. Сам я старался одеваться как-то "модно", но у меня самого
много не было, да ему и не нужны были такие вещи. Хотя я все время чувствовал какой-то
упрек для себя, что даю ему не сегодняшнее, а вчерашнее. Но я сам носил многие вещи уже
второй год, не снимая. Покупать - денег особо не было. А у Машки цены бешеные.
- Борь, поди сюда. - Я веду его к шкафу и даю ему костюм, который мне когда-то
купила мама. Я его уже не ношу и вряд ли носить буду, он как новый. На Билеткина он чуть
большой, но он говорит, что сгодится, и благодарит меня. Я даю ему еще пару брюк в мелкую
клеточку, "петит" называется, когда-то это было модно, пару рубашек и свитер, который после
стирки сел и стал мал на меня, а на него будет как раз.
Он целует меня снова, и я отправляю его в панну заниматься гигиеной. Ну что за ужас!
- Борь, - кричу я, - ну почему тебе надо обязательно походить на Боба, тоже вечно
нечистого и нечищенного.
- Сашка, - орет он, чистя зубы с пальца, - я же сам не знаю, где я сплю, когда бываю и
у кого останусь.
- Все равно, - отвечаю я, в это время перемещаясь на кухню. - Человек должен
уподобляться животному и быть чистым. Звери всегда чистые.
Я складываю его вещи в большой фирменный пакет, который мне когда-то дала Наталья,
что-то принеся. Я одеваю Билеткина...
Яша Гогия делает то же самое, он богатый. Когда-то это делал и Юстинов, давно, но
потом оказалось - для понта. Когда он еще с Ленкой крутился на первом курсе. А Ленка
подопечного всегда старалась затащить в буфет и накормить, и с собой ему набрать, но
почему-то от нее, от девочки, он брать стеснялся, странное дело, он обычно никогда в такие
мелочи не вдавался: ел, что предлагали, брал, что давали. Она ему еще вечно деньги совала,
когда у нее много было.
А потом Билеткин мне признался... что она ему всегда нравилась... Это было
неожиданно.
- Борь, ты небось голодный, иди сюда на кухню. Только быстрей двигайся, двигайся, не
умирай на месте. - (Физкультурный словарь все-таки давал себя знать.)
Мне все время казалось, что кто-то придет, хотя я и знал часы их приемов. А мне не
хотелось, чтоб меня заставали, я же здесь вроде не живу. Это, конечно, ненормальность, я в
любой день мог вернуться, но у меня много пунктов, это один из них.
Я открываю холодильник, он полон едой. Так всегда, когда меня нет дома, он забит. То ли
мне кажется (так как давно не ел). Я накладываю и наваливаю Билеткину столько, чтобы он
уелся вперед на два дня. У меня душа спокойней будет. Сам я не ем, я не могу есть почему-то,
не могу я брать ихнее. То, что я его кормлю, это оправданно для меня, он - не я, а сам я не
могу кушать, как будто это чужое и я беру без спроса. Или тайком, за спиной. Конечно, это
ненормальность. Но я же вам говорю, у меня много пунктов, всяких.
- Саш, а ты почему не ешь?
- Не хочу, Борь, я ел в буфете, до тебя.
- Ну кого ты лечишь, когда ты сразу, как пришел, проспал два часа на лекции.
- Ну, значит, до этого...
- Что, потому что предки и ты здесь не живешь? Чего ж тогда я ем? Они подумают...
- Борь, не болтай глупости, ешь!
Он берет чистую тарелку и со своей откладывает для меня...
Меня это так трогает. У меня чуть не катятся слезы. Я выскакиваю в ванную, чтобы этого
не случилось.
Холодная вода успокаивает, так всегда было. Дурной я, что ли, какой-то?
Я захлопываю дверь после нас и проверяю два раза. Мне всегда кажется, что дверь не
закрылась, вода течет, газ открыт, холодильник не захлопнулся, отец говорит, меня лечить
надо: я все перепроверяю. Но я-то знаю, что я не больной и лечиться мне не надо, я-то знаю,
отчего это: от боязни оказаться виноватым перед ним. По любому поводу.
Мы возвращаемся в институт.
- Саш, - говорит Билеткин, - а можно, я сапоги одену...
- Конечно, ты чего глупости спрашиваешь, они ж твои. - Билеткин несется в туалет и
переодевается. С тех пор его в этих сапогах только и видели безвылазно полтора года, он не
снимал их в любое время любых сезонов, погоды, климатических условий. Они ему жутко
нравились. А курс говорил о его сапогах два месяца, на что Юстинов в конце первого сказал:
- А Ланин вообще богатым стал, замшевые восьмидесятирублевые сапоги раздаривает,
сам уже не носит такие.
Я молчал. Что бы я ни сказал, это было бы не то. Юстинов не понимал чего-то. Или: не
понимал я. Но тогда, если не понимал я, всю свою жизнь я хотел бы быть беспонятливым.
Еще одно занятие, а Светка ловит меня и тащит куда-то к лестнице.
- Ты чего, Свет?
- Соскучилась, тебя три дня не было. А Маринка опять подставила меня.
- Да ну тебя, Светка, я тебе сказал, не ходи с ней, не дружи, пошли ее подальше. Ты ж не
маленькая, смотри, какая стройная и красивая выросла.
- Ты правда считаешь, что я такая?
- Не знаю, мне ты нравишься, ты очень классная девочка. Наверно, все-таки красивая.
Но это не комплимент, я женщинам вообще никогда их не говорю, непедагогично. Это
объективность, что тебе Бог красивую мордашку дал, фигуру женщины и ноги. Светка, у тебя
совсем не слабые ноги.
- Правда, Санька, я тебе нравлюсь? И ты мне нравишься тоже.
- У-у, я слабею...
И вдруг она смотрит на меня и говорит:
- Ты можешь съесть меня?
- Нет, - говорю я.
- Почему?
- Потому что я не зверюга.
- Ну, пожалуйста, я хочу так, ты такой приятный, я балдею от тебя. Ну съешь меня.
- Свет, ты бы пошла в зоопарк и нашла бы себе там крокодила, он съест тебя, он любит
это делать.
Она смеется, потом притягивает мое ухо и шепчет в него губами что-то такое, что я не
осмеливаюсь повторить.
Мы смотрим, оторвавшись, и улыбаемся. Звенит звонок.
- Так ты запомнил, Санечка, - она ласково улыбается, - в любое время.
Я киваю. Мы идем в ауд
...Закладка в соц.сетях
