Жанр: Драма
Факультет патологии
...был сильный игрок, но азартный, и
падал в красивые, но рискованные дела, когда колода кончалась, а Юстинов выжидал и вроде
остатки подбирал, поклевывая, и - выигрывал.
Я продолжал стоять и смотреть, как в стенах нашего божественного института играют в
карты два студента, это было не совсем обычное зрелище, такого я не видел никогда раньше.
Но это было только начало.
Юстинов уже много раз выигрывал, но при этом приговаривая, что Васильваикин
сильный, конечно, игрок и это все случайность, что он выигрывает.
Мне казалось, он заводил его. Когда Васильвайкин проиграл все, плюс занятое тут же у
Юстинова, последний мне сказал:
- Саш, давай сыграем. Ты как в "дурачка", карты тасовать умеешь?
Вопрос мне нравился самой оригинальностью постановки. Впрочем, играть я не хотел, у
меня не было, во-первых, денег, а во-вторых, желания смотреть на последующие реакции и
агонии Юстинова, если б он проиграл (как это было в кегельбане).
- Давай, чего ты, все равно делать нечего, по рублику партия, играем из пяти, разницу и
платим.
Я сел, хотя сам не понимал зачем. Мы начали играть, я вдел Юстинова пять чистых раз, и
после этого все и началось, на мою голову свалилось. Он положил пять рублей на кон и сказал,
что это мои, но то была случайность, и он хотел бы отыграться. Опять из пяти партий. Я
обыграл его снова. Начали новые пять партий, он положил еще пять рублей.
Васильвайкин сидел, наблюдал, комментировал, и все грешные страсти или страстные
пороки горели на его лице.
- Ладно, Саш, - сказал Юстинов, - давай так: играем сейчас большую игру из десяти
партий, кто выигрывает, тот и получает все; если ты выигрываешь, я тебе доплачиваю разницу
в выигранных тобой и проигранных мной партиях, а если я выигрываю, то ты мне отдаешь все,
что до этого выиграл, - он показал на пятнадцать, три по пять лежащих рублей, - плюс
разницу тобой проигранную в десяти партиях.
- Что-то это очень по-еврейски, Андрюш, - сказал Васильвайкин, - выходит, он ставит
на кон все - и что выиграл, а ты совсем ничего.
- Ничего, Вась-Вась, он сильно играет. Саш, ты согласен?
Я согласился.
Откуда я умею играть в карты? Я научился в эту игру в шесть лет. Но к тому времени не
играл в "дурака" года три, наверное. И я думал, что Юстинов завлекает меня, чтобы потом
разделаться и выиграть все сразу, и на новые игры завести меня, и ожидал, что сейчас он
напряжется и выложится.
Мы начали играть десять партий - матч. Он бился неимоверно, я стал играть собранней,
и предыдущие пятнадцать партий как-то поднапомнили мне навыки, ходы, приемы. За все
десять партий Юстинову удалось сделать две ничьи, и то я расслабился в конце, и не
преувеличу, если скажу, что он был счастлив. Он тут же гордо выложил деньги на скамейку,
получилось двадцать четыре рубля.
Это были деньги для меня, и немалые.
- Ну, ты играешь, Саш, давно таких не встречал, - признался он в редчайший раз. А что
ему еще оставалось делать. Счет - штука вечная, и неменяемая.
- Андрей, - пошутил я, - а как насчет, чтобы карты тасовать.
Он хмыкнул, тасовать пришлось ему, все время, все двадцать семь раз.
Но он не удержался тут же, чтобы не подбросить:
- Ладно, я не профессионал, а ты вот сразись c Васильвайкиным, он лучший "дурачкист"
курса. И тогда посмотрим.
- Только не сегодня, - говорю я и встаю. Л почему звонков не было слышно? - думаю
я.
Договорились - матч на завтра, Юстинов - судья.
Я стал спускаться.
- Саш, а деньги ты кому оставил, Васильвайкину, что ли?
- Нет, Андрюш, тебе, они мне не нужны.
- Ну, ты кончай эти дела, играли честно, я бы с тебя взял - это точно, - так что давай
бери, не вы...ся.
- Первый раз ты не знал, как я играю, теперь знаешь и решишь, будешь ли играть снова.
- Ну ладно, Саш, ты давай не придумывай, повезло тебе в первый раз, я тебя еще не раз
надену.
- Согласен. Тогда и рассчитаемся.
Он взял деньги и двинулся ко мне. Я соскочил еще на несколько ступенек, он
остановился:
- Ты, как маленький, не будь пацаном. Ты что думаешь, я никогда в карты не играл,
тысячи, мой милый, просаживал, когда на первом курсе учился, и в покер и в секу, жил на этом.
Меня не интересовало, на чём он жил, к тому же на Ленкины деньги, и я говорю:
- Давай так сделаем: считай, что я эти деньги взял, а ты купи Ирке колгот на все, у нее
вечно они рвутся, и она жалуется, что не хватает.
Я спустился вниз и пошел из института. Звонка так и не было.
На следующий день на теплой лестнице собралось много народу: был решающий матч
между лучшим "дурачкистом" курса Васильвайкиным и мною, молодым претендентом.
С Васильвайкиным было посложнее, он, правда, оказался неслабый игрок, а играли мы в
здании института, тридцать партий в трех играх, и каждая была по десять рублей игра. Ставки
были небольшие, но здесь престиж и звание были важнее, вы понимаете.
Ирка болела за меня страшно. После каждой выигранной партии она бросалась мне на
шею и обнимала.
- Ир, не мешайся, - говорил ей судивший
Юстинов.
Она бросалась снова.
- Ир, правда, а чего ты так переживаешь? - спросил я.
- А Андрюшенька мне вчера купил четыре пары колготок и сказал, что это ты выиграл,
от тебя. Так я думаю, может, мне и в этот раз перепадет что-то...
Мы рассыпались от смеха.
Первая игра закончилась со счетом 7:3 в мою пользу. Вторую, мне казалось,
Васильвайкин лопнет, но он сделал ничью 5:5. Третья окончилась 9:1 - моя польза. Меня
разозлила эта ничья, да еще Ирка лезла со своими объятиями и восклицаниями, повисая.
Итак, победив его, я был объявлен лучшим "дурачкистом" курса, а следовательно, и
факультета, так как я не думаю, что подобные турниры проводились еще на каком-то курсе.
Юстинов пожаловал этот титул мне, сняв его с Васильвайкина, и тут же предложил
сыграть, так как вчера он был не в форме, а я теперь в новом звании и титулован.
Я опрометчиво согласился.
И мы играли до вечера. Выиграть ему в этот день так и не удалось. В последующие
тридцать - тоже. Но он ловил меня в любой части института, где бы я ни находился, и мы там
же садились играть. Он все никак не мог пережить, что не может отыграться.
Меня уже тошнило, а он все заводил "а-а, боишься". В результате, чем это кончилось, я не
имею в виду навсегда, а однажды.
Зинаида Витальевна появилась внизу и крикнула нам, слыша наши голоса:
- Мальчики, а чем вы там занимаетесь?
- В карты играем, - ответил я.
- Как в карты?! В какие?
- В игральные, - объяснил я.
- Да вы что?! В институте!
- Он шутит, Зинаида Витальевна, - сказал Юстинов, - вы что, Сашку не знаете.
И она ушла, ей всегда было лень подниматься, - и вроде долг выполнила.
Почему мы не на лекциях, она даже не спросила.
- Саш, ты что, сдурел, ты чего сказал? - завопил Юстинов.
- А что?
- Кто ж в карты в институте играет, да еще когда идут занятия!
И тут до меня дошло, это стало настолько повседневное и привычное занятие - он
задолбал, - что я даже не сообразил, что говорю я.
- Все из-за тебя, достал ты меня с этими картами, я согласен: ты играешь в "дурака"
лучше меня, и давай окончим это.
Но он не отцеплялся от меня еще полгода. Плюс как минимум половина учащихся тоже
хотела со мной сыграть, сразиться. Я чуть не стал давать сеансы одновременной игры в
"дурака", как в шахматы. Но вовремя остановился.
Через три дня начались соревнования по волейболу. Мои питомцы старались как могли,
падая и разбиваясь. Я орал на них, как ненормальный, бегал по всем шести номерам и играл за
каждого. Они уже не могли слышать моего голоса, но играли отважно. Мы вышли в полуфинал.
А потом вышли в финал, но играть - за третье место. Пенис целовал меня в обе щеки, ему и
этого было достаточно. Но не мне.
Последнюю игру мы играли вообще впятером, с разрешения судьи, так как один из моих
подопечных напился и не появился. Это была, наверно, лучшая игра в моей жизни, мы
выиграли у английского факультета и заняли третье место. Среди пятнадцати факультетов
института. О моем успехе писали в поздравлении, вывешенном около расписания (которое я
знал теперь где находится - у деканата) на доске объявлений:
"Под руководством Ал-дра Ланина команда филологического фак-та, первый раз
выставленная за всю историю его существования, впервые заняла..." и т. д.
Это было приятно, я не зря старался. Своим питомцам я дал месяц отдыха, хотя и отмечал
их на занятиях, а меня взяли играть за сборную института.
Когда на моем курсе узнали о моих полномочиях с зачетом, а теперь Пенис был
полностью у меня в руках (собственно, он был всю жизнь у меня, каждый день... но это не тот
был), то от Боба до Юстинова все повалили в зал ко мне, где я иногда сидел, один, для
приличия, и захотели быть волейболистами ради зачета в январе (и все они получили зачет).
Когда же я представил ведомость Борису Наумовичу, то он спросил: откуда их столько взялось,
ведь на последней игре у тебя даже не было шестого.
Я сказал, что они еще не были готовы к большим соревнованиям, но сейчас набирают
форму. (И чувствуют себя хорошо.)
И еще, я с дрожью вспоминал, как перед финалом он говорит: а где твой тот лучший
игрок Ленинского района, ну у которого рука и смертельный удар, - ты уверял, он обалденно
играет. А Шурик в это время пил в какой-нибудь подворотне, наверно, и даже не вспоминал про
грядущее или прошедшее. Или про прошедшее, которое гряло, и я должен был выбивать ему
новый зачет по физкультуре. Я еле открутился тогда от Пениса. Победа все списала, а если б не
было ее. Впрочем, он тоже получил какие-нибудь лавры.
На этом и окончилась волейбольная эпопея. Но не до конца...
В это же время новое известие потрясло курс: Ленка переходила на вечерний, то есть днем
работать, а вечером заниматься. Работать она, конечно, не собиралась, просто принесла бы
справку из какого-то места, что где-то работает и все. А на вечернем легче было учиться,
меньше придирались, слабее были преподаватели, не цвет, как у нас, не цеплялись к
посещениям, и вообще это была еще та контора - вечерний факультет.
Там учились от рожавших матерей до нерожавших отцов, - словом, черт-те кто там не
учился.
Боб это пережил спокойно. Я не знаю, с Бобом они никогда не любили друг друга, он
говорил мне, что может лежать на ней и смотреть телевизор (что он и делал), Ленка же мне
говорила, что он ей не мешает, и этого достаточно. Ленка вообще ко всему была спокойная, в
том числе и к Бобу, лежавшему на ней и смотревшему телевизор.
На этом роман их, по-моему, окончился. Видеть мы ее стали редко, потом она почти уже
не появлялась, и след ее окончательно потерялся где-то среди взрослых и измученных людей
вечернего факультета, которым до нас, "дневников", не было никакого дела.
Мы по-прежнему учились с утра, из дома меня выдворяли по расписанию, и спать
по-прежнему было негде. Поэтому я ходил в аудиторию на лекции и спал. Но в этом был один
недостаток: преподаватели вечно мешали, хотя теперь они уже и знали меня.
Преподаватели - это народ, который студентом вечно недоволен. Постоянно. "Жуть
такая, что оторопь берет". То они видели меня и зудели, почему я не хожу на лекции, теперь я
стал ходить, но им стало не нравиться, и они зудели, почему я сплю. Как ни сделаешь, все им
плохо. Ведь умные люди, резонно было догадаться: потому что ночью не высыпаюсь.
Процедуру эту я делал сложно. Сидел я всегда, как обычно, на самом верху, на последнем
ярусе и ряду.
Сначала я сидел и смотрел прямо вниз на преподавателя, как он читал лекцию и
распинался. То есть я давал ему первичное понятие, что, мол, вот он я, живой, сижу и гляжу.
Потом опускал голову на подбородок, подстилая под него руки, так как парта была жесткая и
неудобная, но еще смотрел на преподавателя. Но после пяти (максимум) минут любого
монотонного жужжания, не говоря уже - преподавательского, меня клонило в сон адски, даже
если я был дважды выспавшийся (по три раза). Тогда я поворачивал голову набок с подбородка
и устраивался поудобней, но все еще смотря на чтеца открытыми глазами, как ягненочный
кролик на удава (только не в пасть, а спать тянуло). Дальше я вам не могу ничего сказать или
описать, потому что проваливался в сон до звонка. Будила меня, как правило, Ирка: "Санечка,
вставай, уже перемена, пора отдыхать - ты же утомился". Мне очень лень было стряхивать
остатки сна, но я был мужественным мальчиком и делал это.
Но чаще будил меня занудливый голос преподавателя:
- Разбудите этого студента, который спит на последней парте, пожалуйста.
Я был очень злой, когда такое происходило и меня будили до звонка, и говорил,
огрызаясь:
- Что поспать нельзя, что ли?
Вся аудитория лежала от смеха. (И в этот момент я просыпался.)
Потом я вообще изловчился и научился спать с открытыми глазами, сидя прямо, так как
они мешали и доставали все больше - преподаватели, ведущие свой предмет. Я думал раньше,
что с открытыми глазами спят только шизофреники, но оказалось и у нормальных, если очень
захотеть, - получается.
Позже этим стало вообще невозможно заниматься: они каждые пять минут смотрели, не
сплю ли я. От тоски я уже читал журналы, вынесенные тайком из читалки, все подряд. Но сама
атмосфера и аудитория были настолько губительны, что я моментально засыпал или склонялся
к тому, склоняясь: во-первых, я не сопротивлялся, во-вторых, я не мог сам себе сопротивляться
(это было против моей природы, а против нее никогда не надо идти), (и я не шел). Как можно
читать так нудно лекции, и о чем, главное - это было непонятно. И бубнит и бубнит себе, а
наши отличницы еще чего-то пишут, и полкурса строчат по бумаге (неизвестно что), а
остальные к последним парам по семинарам готовятся.
Эх, жизнь. Но тут Юстинову пришла в голову, или родилась в ней, весьма успешная идея.
Пока я изнывал от скуки и от тоски, он принес карты, и они попробовали с Васильвайкиным
сыграть в "очко" прямо на занятиях! Это было уникально и феноменально. Опыт удался, и он
стал донимать меня играть с ним в "дурака" прямо здесь, под партой, шедшей длинно вдоль и
черт-те куда тянущейся. Зная, что он все равно мне житья не даст после занятий, а то и домой
потащит, я соглашался. Но в "дурака" играть в аудитории было не то, так как держать шесть
карт незаметно (а еще если принимаешь) было неудобно, я бы сказал, несподручно. Поэтому
решили играть в "буру", там только по три карты держать надо. В "буру" мы играли с
попеременным успехом, выигрывал то он, то я. Но хоть не очень тоскливо было.
Так мы коротали время.
Однако приближалась зимняя сессия. От сессии до сессии забот было мало, почти
никаких, а вот в сессию приходилось раскручиваться, разматываться, выкручиваться и
выворачиваться, иначе был чистый шанс вылететь из института, легко, и в первый же набор,
будь то весенний или осенний (в зависимости от того, в какое время вылетаешь), попасть в
армию. Но я не хотел туда попадать. Ни за что! Как в ад горящий, а там, говорят, и похлеще
бывало. Я все думал, куда уж хлеще. Но было куда.
Это был один резон. А второй - продолбать-ся в этом копшивом институте два с
половиной года и вылететь. А потом что? Опять все сначала?
А так хоть пять лет живешь спокойно и никто тебя не трогает. То есть трогают. Но тебя
это не касается...
И тут я встретил Алинку с Мальвинкой с моего прошло-бывшего курса.
- Здравствуй, Санечка. Давно не видели тебя.
Я поцеловал Алинке руку, а Мальвинка подставила щеку, я ей, по-моему, нравился. Но у
нее был небольшой дефект: она была девственна, и это точно знал я. В который раз грех на
душу брать, потом обучать, мучаться (чтобы воспользовался плодами кто-то другой), этого не
хотел я. А может, не хотела и она. Я не спрашивал.
- Здравствуйте, мои хорошие. Как ваша жизнь?
- Мы следим за твоими успехами, большой звездой становишься, - говорит Алинка.
- Ты о чем, Алин?
- Как? Команда филологического факультета под руководством А. 3. Ланина заняла
почетное место и завоевала бронзовые медали в волейбольном первенстве института.
- А, ты об этом, - я деланно засмущался, - пустяки.
- Ладно уж, не кокетничай, - сказала Мальвинка. По-моему, я ей точно нравился. Такая
уж у меня психология.
- ...Так вот, - отвечаю я. - Пошли, девоньки, в буфет, я угощу вас пирожными,
которые Марья Ивановна, может, еще не успела развести, как это делает с какао.
Мы сидим в буфете, едим, треплемся, вспоминая старое. Они милые девочки, и мне
нравятся. Звенит звонок, окончились занятия. А мне еще в зал спортивный идти, одному сидеть,
вроде тренировка. И Пенис может прийти проверить. Либо просто сказать свое "ура" моим
достижениям с первого захода. Они соглашаются пойти со мной, покупают сигареты, и мы
идем в пустой спортивный зал, а там играем в слова. То ли буквы. Есть такая игра.
До сессии оставалось три недели, и сначала нужно было сдать зачеты, ровно восемь, и
оказалось, что кроме физкультуры у меня не светил ни один, а потом - экзамены. Они тоже -
скорее темнили, чем светили. И мы срочно с Иркой сбили тендем, чтобы пробиваться через
дебри зачетов и экзаменов.
Мы даже получили досрочно пару зачетов: Ирка улыбалась, я языком разговаривал.
Однако оказалась такая ужасная вещь (живая), как преподаватель Магдалина Андреевна, и ее
бородавка на носу, а отсюда - зачет по английскому языку.
Ирке стало плохо, мне тем более нехорошо.
- Саш, что будем делать? В этот раз я ни за что из нее зачета не вышибу под честное
слово.
- А ты ходила?
- Конечно.
- А что же ты мне не сказала?
- Куда тебе было говорить, ты носился как угорелый с этой секцией волейбола,
соревнованиями, игроками. Сам играл до упаду.
- Ты эту секцию не трожь, благодаря ей шесть человек с курса получат зачеты, включая
твоего мужа, никогда в ней не побывав.
- Хорошо, но что же теперь делать? И я тебе говорила, но ты не обратил внимания.
- Умница!
Она смотрит с соболезнованием "плакальщицы" на меня.
- Не представляю: ты же ни слова не знаешь по-английски. А она еще говорила, что тебе
двадцать тем за прошлый семестр сдавать надо.
Я понял, что из этого мне не выкрутиться.
- Пойди, появись хоть на ее занятиях.
- А я что, ни разу еще не появлялся? - удивился я.
- А то ты не знаешь, - она рассмеялась.
- Когда следующее занятие?
- Завтра.
Назавтра я появился на ее занятии.
- Здравствуйте, Магдалина Андреевна, - бодро и весело сказал я.
Вся половина группы (были два преподавателя по-английскому) зашепталась: "а что, он
разве английский учит", "мы его не видели ни разу", "вот так дела". И так далее.
Магдалина, как святая, делала вид, что ничего не слышала.
- А вы откуда?
И тут она взглянула на Ирку, зашедшую вместе со мной, и вспомнила.
- Не имела удовольствия видеть вас в течение семестра, рада, что вы хоть в конце
появились.
- Да, так получилось...
- Он опять болел, - сказала Ирка.
- Но сейчас поправился?
- Да, - ответила она.
Разговор шел между ними и меня никак не касался. Я до того боялся, что молил Бога,
чтобы он не коснулся меня ни на каком языке (даже на русском, который хорошо знал я) до
конца означенного времени. Урока.
На первом занятии она меня и не тронула. Дала книжку только и отметила что в
следующий раз читать и переводить надо. А по мне - что отмечай, что не отмечай... Номера
страниц только понятны.
Темы были литературные, все на уровне десятого класса спецшколы. Я смотрел на
книжку, вертя ее в руках, как садовник на барана (не зная, зачем он нужен; выращивать его не
надо: бараны сами растут). А тут Ирка еще добила меня тем, что, проучив этот язык в школе
восемь лет, сама половину не понимает. Но решение в ее голове созрело моментально, она по
этой части виртуозна была:
- Надо Сашку попросить, она лучше всех знает, и ты ей нравишься.
Сашенька Когман была симпатичная маленькая евреечка, миниатюрная, но с большой
грудью (что всегда вызывало у меня неподдельный восторг и глубокое восхищение) и
стройными ногами, обутыми во что-то заграничное, всегда. Мама ее красиво одевала, так как
Сашенька была на выданье. И вся она была такая уютная, умещающаяся. Крики. Восторг
просто! Единственное, что у нее было в отрицательном смысле слова - это орущий голос.
Сама она была маленькая, но говорила громко и неспокойно. Она забивала этим всех и
поражала. И откуда в ней столько голоса бралось, непонятно. Наверное, из груди большой. (О
грудях - потом я вам могу вообще прочесть целый реферат, если хотите. Как, например: зимой
он любил большие груди, а летом маленькие и так далее.) Да, так о Сашеньке. Я отвлекся,
вечно я отвлекаюсь, отвлекаемый какой-то. Интересно - это хорошо или плохо? Плохо ли это
или хорошо? А? Да, о Сашеньке. Я ее всегда подкалывал и звал на три еврейские фамилии:
Когман, Берганович, Трахтенберг - три разных окончания, если вы обратите внимание. Вы
обратили? Но она не обижалась. Она была, по-моему, единственная, кто не скрывал своей
еврейской национальности на факультете, и даже гордилась этим. За это я ее уважал. Все
скрывали. Все остальные как бы стеснялись, недоговаривали это, стараясь обойти, или даже не
приближаться к этому... Такие были, стояли нынче времена. Вроде как ты еврей -
маркированный какой, вроде как не прилично. Да еще орать об этом во всеуслышанье. А
Сашенька не боялась и никого не стеснялась.
Сашенька и Ирка договорились, что они будут садиться с двух сторон возле меня и
помогать тут же переводить, но чтобы я ходил на все занятия до конца семестра. А вот, как с
чтением, никто не представлял, тут ни в зуб ногой было у меня. А то еще и глубже зуба: в рот
ногой... То есть, пардон, это не сюда. А вы другое подумали? Представила Ирка, она вообще по
этой части, я бы мягко сказал, негативной представительной была.
- Ты же знаешь, - сказала она Сашеньке, - что Магдалина часто по желанию
спрашивает, кто руку поднимает. Мы ему будем писать по-русски один абзац и вкладывать
бумажку в книгу, она сидит далеко, и ей не видно. А он будет русскую транскрипцию читать
английского текста.
- Ирка, ты гениальна!
На следующий день в буфете, за десять минут до занятия они мне написали один кусок,
который я "по желанию" должен был читать; вся группа была предупреждена о куске и что я
английским никогда не занимался. Они все обалдели от предстоящей авантюры. Кроме меня,
так как я дурел, и мне становилось дурно от этого.
Начались занятия. Читала Ирка, переводила, потом еще кто-то, приближалась моя
очередь, мой черед. У меня пересохло во рту, язык не ворочался. Настал мой кусок, они
затолкали меня в оба бока: моя рука, как у покойника (и то тот, наверное, резвей поднимал),
поднялась и встала.
- Ну что ж, прекрасно, - сказала Магдалина Андреевна, - я давно хотела послушать
вас, ждала, пока сами изъявите желание.
Что тут со мной творится начало. Группа вся замерла в ожидании. Я читал все подряд,
боясь даже к себе прислушаться, тарабанил без остановки, паузы или вздоха. Когда кончился
мой кусок, я остановился. Я чувствовал: пот тек по моей спине в три ручья.
- А дальше не хотите? - спросила она.
- А что дальше, - прикинулся я, - переводить?
Я ее выводил на то, что мне было надо.
- Ну ладно, не так уж плохо, как я ожидала, только с паузами надо читать и остановками,
соблюдая знаки препинания. Для этого и существует интонация. А так неплохо, не ожидала.
Ирка с Сашенькой глубоко перевздохнули.
- Тогда уже и переводите нам этот отрывок, раз вы изъявили такое желание.
Я решил пококетничать.
- Я, собственно, не изъявлял. Они запинали меня локтями в бока.
- Переводи, Саш, не выпендривайся, а то еще другое спросит, - прошипела Ирка, мой
давний друг и боевой товарищ.
Перевод был написан на другой стороне листа, сделанный милой рукой Сашеньки.
Перевод я читал с паузами, с остановкой и препинаниями, раздельно, так как это был
русский и его понимал я.
После занятий все бросились поздравлять "англичанина", а Ирка с Сашей повисли на мне,
я на них, и все кричали "ура".
Однако так продолжалось недолго. Через несколько занятий, когда я окончил читать
"свой" кусок, Магдалина попросила меня продолжить дальше чтение текста. Это было
кладбищенское мгновение оживающего покойника. Но Сашенька своим громким голосом
спасла меня:
- Магдалина Андреевна, - проговорила она шумно, - ну сколько я могу тянуть руку,
не может же все один читать. Вообще не буду ходить на занятия.
Магдалина Сашеньку очень любила, она была лучшая ученица, и слушала ее
беспрекословно, и ей было мучительно больно, когда маленькая Саша возмущалась или была
недовольна ею, большой Магдалиной. Она сразу соглашалась. Все знали также маленькой
Саши большой голос и его феноменальные действительные способности. Она победила в этот
раз тоже и спасла меня. Я на руках вынес ее после занятий потом и донес до буфета.
И тут я увидел Шурика с какой-то неплохой девчонкой, я его сто лет не видел, он,
наверное, месяца два не появлялся.
Он закивал мне и заулыбался. (Еще бы игрок тренера так не приветствовал.)
- Шурик, все с девушками гуляешь, - шучу я. - А где твоя жена?
Он улыбнулся:
- Саш, познакомься - моя жена.
- Таня, - говорит она.
Мне в один из немногих раз (жизни) стыдно и смущенно. Я ее никогда не видел, знал
только, что курсом старше учится.
- А это Саша, - говорит Шурик, - мы вместе учимся и он же - мой волейбольный
тренер, тренирует меня. - Шурик тихо улыбается.
Мне тоже смешно.
- А я его помню, - отвечает она, - когда он у нас еще учился.
- Очень приятно, - говорю я. Хотя это относительно сказано - "учился".
- Да, вы редко появлялись. - Странно смотрит на меня она.
Приятная девушка. Я откланиваюсь и иду в читалку читать свои журналы. За осень
появилось много нового, и я сразу втыкаюсь в "Иностранную литературу" и зачитываюсь
одной штукой черного, но образованного в английских колледжах; черных я еще никогда в
литературе не читал, впервые: Рональд Шервуд "Одинаковые тени" называется. Мне обалденно
нравится эта вещь, и я прочитываю единым залпом до конца. Даже не ожидал, что так сильно.
Вот что бывает, когда черных образовывают! - только нас все образовать не могут.
Я выхожу из читалки. И как раз прямо на меня идет Шурик-игрок.
- Саш, а я за тобой, пойдем
...Закладка в соц.сетях
