Жанр: Драма
Строговы
...омандующего и комиссара,
толпа расступилась. Тут находились Зотов с сыном Андреем, а чуть подальше
дружески разговаривали Максим Строгов и слесарь Савося, пришедший к
партизанам вместе с Антоном Топилкиным.
Матвей радостно кинулся к сыну. Весть о призыве его в белую армию
принесли ему мужики, не перестававшие пополнять ряды партизанской армии.
В душе Матвей таил надежду, что сын сам поймет, где ему место, но
тревога за него напоминала о себе всякий раз, как выпадала свободная
минутка для раздумий, и командир партизан не раз жестоко ругал себя за то,
что оставил Максима в селе.
В штабе окруженные партизанами Максим и Андрей рассказали о
пережитом — все с самого начала. Матвей и Антон готовы были расспрашивать
их без конца, — не часто до партизанской армии доходили вести о жизни в
других краях, но Старостенко торопил открыть заседание штаба: командиры
отрядов были в сборе.
Матвей и Антон поднялись, направились во вторую половину дома, а
партизаны вышли во двор и тут продолжали расспрашивать Максима и Андрея.
5
Из Сергева партизанская армия двинулась на Волчьи Норы. Захватить
село ударом в лоб было трудно. По точным данным разведки, кроме
карательного отряда штабс-капитана Ерунды, в Волчьих Норах обосновалась
колчаковская милиция. Матвей решил обмануть противника и с этой целью
направил один из отрядов на Соколиновку. Дорога на Соколиновку соединяла
Волчьи Норы с городом, и белые ни за что не допустили бы захвата этой
деревни партизанами.
Партизанская армия имела теперь полтораста лошадей. Штаб армии создал
конный отряд, возложив командование им на Тимофея Залетного. Отряду
поручалось захватить Соколиновку, дождаться белых и, отвлекая их, уйти в
лес. В этот момент главные силы партизанской армии должны были обрушиться
на Волчьи Норы.
Маняшку Дубровину послали в Волчьи Норы разведчицей. Ей предстояло
под видом найма на работу появиться у Юткиных или Штычковых и в разговоре,
между прочим, упомянуть о движении партизан на Соколиновку.
Версты за две до Волчьих Нор ее нагнал Демьян Штычков, возвращавшийся
вместе с одним из офицеров из города. Офицеру приглянулась девушка, он
заставил Демьяна остановиться.
— Садись, красавица, подвезем! — крикнул офицер.
Демьян, вглядевшись в лицо девушки, спросил:
— Степана Дубровина дочка, ежели не обознался?
— Она самая, — ответила Маня и засмеялась. — А вот тебя, дядя Демьян,
и не узнаешь. Я думала, купец какой с барином-офицером едет.
— Ну, садись, коли их благородие приглашают, — сказал Демьян и,
потеснившись, освободил в кошевке место между собой и офицером.
Маняшка забралась в кошевку. Демьян тронул вожжами лошадей.
— Откуда и куда, девушка, путь держишь? — спросил офицер.
— Из Сергева иду, — ответила Маняшка.
— Из Сергева? — встрепенувшись, переспросил Демьян. — Так ведь...
Там, говорят, партизаны появились?
— Вот потому и ушла оттуда. Сам знаешь, мое дело какое, дядя
Демьян, — начала рассказывать Маня. — Все лето в работницах жила у Степана
Иваныча Зимовского. А тут сначала Степана Иваныча партизаны убили, а потом
и сами в село нагрянули. Всех богатых мужиков разом замели в каталажку, не
у кого теперь и на работу пристроиться.
— И много там партизан? — заинтересовался офицер.
— Тыщи, — спокойно ответила Маняшка.
— Все там стоят?
— Нет. Может, и полтыщи не осталось. — Маня покосилась на офицера и,
как бы нехотя, добавила: — Болтали люди, будто на Соколиновку двинулись.
— А ты по дороге не видела их отрядов? — продолжал допрашивать
встревоженный офицер.
Маняшка усмехнулась.
— Плохо ты знаешь их, ваше благородие. Они дорогами не ходят, лесом
все пробираются. В Сергеве о них и слыхом не слыхали в ту ночь. Спали все.
А под утро они как налетели, как забабахали!.. Вот страсти-то! Главный-то
офицер ваш, говорили, выскочил на крыльцо, а партизаны уж тут как тут, во
дворе. Ну, тут и смерть нашел.
Офицер, делавшийся все более мрачным и озабоченным, подмигнул
Демьяну. Тот, вытягиваясь через передок, хлестнул кнутом лошадей, и спустя
несколько минут кошевка остановилась перед двухэтажным домом купца Белина.
А еще через минуту Маня Дубровина повторила свой рассказ лично
штабс-капитану Ерунде.
На другой день разведчики партизанской армии, неусыпно наблюдавшие за
дорогой Волчьи Норы — Соколиновка, донесли в штаб, что весь свой отряд,
милицию и команду
армии содействия
, во главе с Демьяном Штычковым и
Евдокимом Юткиным, штабс-капитан Ерунда лично повел на Соколиновку.
Партизанская армия была начеку. Матвей приказал отрядам продвигаться
с предельной скоростью. Партизаны шли всю ночь без отдыха, забыв об
усталости и помня лишь наказ командующего: опередить белых во что бы то ни
стало.
На рассвете отряды встретили передовые конные заставы, высланные
вперед еще с вечера. Донесения их были радостными: путь в Волчьи Норы
открыт. А в полдень колонны партизанской армии вступили в село.
Погода стояла пасмурная, холодная. Жгучий, порывистый ветер бил в
лицо снежной крупой, но, невзирая на это, встречать партизан высыпали и
старые и малые. На площади у церкви Старостенко построил отряды, и Матвей
обратился к ним и населению с речью.
После митинга, не теряя времени, Старостенко развел отряды на участки
обороны, а Матвей с Антоном отправились проверять их боевую готовность.
Однако, как ни строга была у партизан дисциплина, полностью избежать
ее нарушений не удалось. К вечеру в избах то там, то здесь послышались
песни, улицы тоже оживились, и временами казалось, что войны нет и в
помине.
Ерунда не сразу понял, что его одурачили. Наутро он бросился назад в
Волчьи Норы. Однако многократные попытки его в течение дня выбить из села
партизан не имели успеха. К вечеру он увел свои отряды и остатки
армии
содействия
в Жирово.
В середине ноября в Волчьих Норах состоялся съезд революционного
крестьянства Юксинского края. Кроме делегатов от рабочих шахт и города, на
съезд приехал председатель подпольного губревкома Тарас Семенович Беляев.
Делегаты собрались в большом доме купца Белина. Прежде чем открыть
заседание, Антон Топилкин предложил почтить память погибших партизан
вставанием. Имя деда Фишки, как одного из заслуженных партизан, Антон
назвал отдельно.
Съезд, на котором присутствовали старые и молодые, мужчины, женщины,
партизаны и крестьяне, поднялся, и с минуту люди стояли в глубоком
траурном молчании.
Потом Беляев выступил с большим докладом. Председатель губревкома под
одобрительный гул и рукоплескания, временами прерывавшие его речь, говорил
о РСФСР и международном положении, о начавшемся разгроме белогвардейских
армий и бегстве иностранных интервентов, о задачах партизан, которые
должны помочь Красной Армии добить Колчака.
С гордостью в голосе Тарас Семенович рассказывал о героизме рабочих и
крестьян, о их беспредельной преданности делу революции. Черные силы всего
мира во главе с американо-английскими империалистами с оголтелой
ненавистью навалились на молодое Советское государство, но партия
большевиков подняла на борьбу миллионные массы народа и приведет их скоро
к полной и окончательной победе над внутренними и внешними врагами. В
резолюции, принятой по докладу, съезд с громадным подъемом провозгласил
образование в тылу колчаковских войск Таежного советского района как
составной части РСФСР.
Вторым пунктом на повестке дня съезда стоял вопрос о посылке
делегации партизан в Москву, к товарищу Ленину.
С докладом по этому вопросу выступил Матвей Строгов. Он говорил, что
не за горами уже мирная жизнь и нужно посоветоваться с товарищем Лениным,
как строить ее, какое найти применение тем богатствам, которые таятся на
бескрайних просторах Юксинского края.
В делегацию нужно было избрать пять человек — самых лучших и самых
достойных.
Съезд начал намечать кандидатов, и в этот момент, пристукивая палкой,
вошел сгорбленный старик.
На мгновение все замерли, не веря своим глазам. Потом Антон Топилкин
прыгнул через скамейку и с криком:
Дед Фишка!
— бросился старику
навстречу.
Вскочили со своих мест и делегаты. Обняв Матвея за шею, дед Фишка
долго не отпускал его, глухо всхлипывая. Делегаты со слезами на глазах
наблюдали за ними.
— Пусть съезду расскажет, откуда он взялся, — предложил кто-то.
— Просим! Рассказывай, дед Фишка! — закричали, со всех сторон.
Дед Фишка, побледневший, худой, осунувшийся, нетвердо подошел к столу
и, волнуясь, проговорил:
— Я, слышь, мужики, начал жить второй век. Беляки хотели в
могилевскую меня отправить, а она, вишь, смерть-то, меня не принимает.
Шесть недель лежал я в подполье на хуторе у ломовицкого мужика Терентия
Залетова под самым носом у белых. Приполз к нему, когда меня расстреляли
вместе с мужиками из Васильевского поселка, чуть живой. А сейчас в полной
силе, стреляная нога вот только немного подгуляла.
Помолчав, он с улыбкой продолжал:
— Вот, выходит, раз уже похороненный был — по приметам это дюже
хорошо: жить мне, нычит, еще один век!
Делегаты бурно рукоплескали. Дед Фишка отошел от стола и сел рядом с
Беляевым.
Когда Антон Топилкин попросил съезд вернуться к обсуждению кандидатов
в состав делегации к товарищу Ленину, съезд многоголосо ответил:
— Деда Фишку!
Делегацию к Ленину отправить не удалось. Юксинским партизанам
совместно с наступающими частями Красной Армии пришлось участвовать в
разгроме войск колчаковского генерала Пепеляева.
В декабрьское утро партизанский секрет, выставленный за поскотиной
Волчьих Нор для наблюдения за городской дорогой, остановил верхового.
Старшим дозора был Акимка — сын вдовы Алены Мишуковой. Остальные в дозоре
были его сверстники — все сыновья партизан.
— Кто такой будешь? — выходя из-за кустов и грозно выставляя вперед
берданку, срывающимся от волнения голосом спросил Акимка.
Верховой натянул поводья, придержал трусившую мелкими шажками
взмокшую лошадь и, чуть привстав на стременах, спросил:
— А ты кто такой?
— Нет, ты кто такой?! — направляя берданку в грудь лошади, закричал
Акимка.
Заслышав его рассерженный голос, из-за еловой чащи на дорогу
выскочили трое ребят, тоже вооруженных берданками.
— Ну-ну, ты не очень-то расходись, — усмехнувшись, сказал верховой. —
Еду я к вам в штаб по важным делам. Давай проводи меня к самому главному
начальнику.
Ребятишки переглянулись, и Акимка, опуская берданку, с важностью в
голосе сказал:
— Сам я не могу пост бросить, а вот Никитка проводит.
Низкорослый, скуластый Никитка, заплетаясь в полах длинного
полутулупчика, бросился за ельник и в ту же минуту выехал оттуда верхом на
лошади.
Акимка подошел к нему и что-то сказал на ухо... Никитка задергал
поводьями, выехал на дорогу и встал позади незнакомца.
— Под конвоем, выходит, поеду, — засмеялся верховой, беззлобно
посматривая на ребят, исполнявших свои обязанности с неподкупной
строгостью.
Стояла оттепель. С берез и елей осыпались искрившиеся на холодном
солнце снежинки. Над лесом кружились стайки ворон и сорок. На дороге, на
кучках конского навоза хлопотливо суетились воробьи, перекоротавшие первые
морозы в глубоких норах в снегу. Тучки сизого дыма курчавились над селом.
Было тихо и безветренно.
Никита держался за незнакомцем шаг в шаг. Тот ехал, не оглядываясь. У
овинов, на въезде в село, незнакомец остановил лошадь, достал откуда-то
из-под попоны седла красную звездочку и под изумленным взглядом Никитки
нацепил ее на папаху.
Тронув лошадь, он весело засвистал и, въезжая в ворота поскотины,
спросил:
— Эй, малый, где у вас штаб?
— В доме Белина, по Жировской улице, — ответил Никитка и, помолчав,
добавил: — Езжай, езжай, я покажу.
У первого же проулка незнакомец круто свернул с улицы, и Никитка
понял, что тот в Волчьих Норах не новичок.
Перед домом купца Белина, где теперь размещался штаб партизанской
армии и совдеп Таежного советского района, незнакомца с Никиткой встретил
Мирон Вдовин, исполнявший обязанности коменданта этих учреждений. Он
спустился с крыльца навстречу подъезжавшим и, с любопытством оглядывая
незнакомого путника, кивнув на него, спросил:
— Издалека он, Никита?
— Не говорит, дядя Мирон.
Незнакомец между тем спешился, бросил поводья на рейку ограды и,
раскачиваясь на затекших ногах, подошел к Мирону.
— Командующего мне, — негромко сказал он.
— А откуда сами будете? — задержав взгляд на красной металлической
звездочке, выделявшейся на папахе приехавшего, полюбопытствовал Мирон.
— Гонец я, — ответил приехавший, стягивая широкий желтый ремень на
полушубке, — имею важный пакет для штаба.
Мирон поспешно распахнул калитку, заторопился в дом:
— Все, все тут — и командующий, и комиссар, и начальник штаба.
Через кухню и полутемный коридорчик Мирон провел приехавшего в
угловую комнату. В ней было густо накурено. Вокруг стола, стоявшего
напротив окна, сидели партизанские командиры. Они так увлеклись каким-то
разговором, что не слышали, как вошел Мирон.
— Гонец к тебе, товарищ командующий, — доложил Мирон, подходя к
столу.
— Ну, так давай веди его скорее, — вставая, сказал Матвей.
Разговор смолк, и взгляды сидевших у окна устремились на приезжего.
— Заходи. Командующий вон, у окна, — обернувшись к двери, кивнул
головой Мирон.
Приехавший вскинул руку к папахе, но быстро опустил ее и бросился к
столу.
— Отец!
Отгороженный с обеих сторон сидящими партизанами, Матвей перегнулся
через стол, выкрикнул что-то невнятное, вытянул руки и обнял Артема.
Мужики повскакали с табуреток и стульев и смотрели на Матвея с
Артемом повлажневшими глазами.
— Сын вроде? — обращаясь к мужикам, спросил Мирон.
— Старшой Захарыча. Сколько лет не видались. Отец не чаял и
встретиться, а тут, вишь, как получилось! — сказал Архип Хромков.
— Всяко бывает! Не ждешь, где и встретишь, — засиял улыбкой и Мирон
Вдовин, радуясь чужому счастью, как своему собственному.
Матвеи снял руки с плеч Артема, украдкой вытер глаза. Артем принялся
здороваться с партизанами. Те крепко жали ему руку, поздравляли с
возвращением в родные края. Неотрывным взглядом Матвей наблюдал за сыном.
Другим, совсем другим возвратился на родную землю его первенец. Когда они
расстались, Артем был неловким, угловатым юношей, с чистым лицом и
по-мальчишески ясным взором. Теперь он возмужал, раздался в плечах,
говорил густым, спокойным голосом. Красивое смуглое лицо его было чуть
угрюмым, строгим, и застаревшая усталость проглядывала в каждой черточке.
Эх, сын, сын! Вот какой ты стал!
— не без сожаления, но с гордостью
подумал Матвей.
— А мать с бабушкой всё тебя во сне видели, — усмехнулся он, не
переставая смотреть на сына. — Выходит, не зря снился.
— Живы-здоровы? — с поспешностью спросил Артем, тоже не переставая
приглядываться к отцу.
— Да ты разве не из дому?
— Нет. Прямо сюда приехал. С делами я к вам из штаба Красной Армии.
— Ну-ну, говори скорее, — заторопил сына Матвей и рассмеялся
радостным смехом, который ни удержать, ни скрыть был не в силах.
Артем огляделся, смущаясь, начал:
— Штаб пятой приказал передать под большим секретом... — и замолчал.
Матвей одернул гимнастерку, лицо его приняло строгое выражение.
— Понятно! Ну, товарищи, — взглянул он на партизан, толпившихся у
стола, — прошу не прогневаться, оставьте штаб, а за рассказами милости
просим на огонек.
— Дело военное, Захарыч, сами понимаем, — сказал Мартын Горбачев и,
опираясь на костыли, пошел к двери; за ним потянулись другие партизанские
начальники и командиры.
— Как доехал-то? — поддаваясь нетерпению, спросил Матвей, топчась за
столом и не находя себе места.
— Лучше, чем ожидал, отец. Белые по тракту больше держатся, а я по
проселочным дорогам кружил.
— Подфартило, Артем. Мог бы и в глубине на белых нарваться, каратели
тут всюду снуют, хотя и перебили мы их порядком, — пощипывая рыжие усы,
проговорил Антон.
— Предусмотрели и это, дядя Антон. Охранную бумагу чуть ли не от
самого адмирала имею, — лукаво сощурил глаза Артем.
— Ну, вот весь штаб на месте, — сказал Матвей, когда Мирон, вышедший
последним, захлопнул за собой дверь. — Антон Иваныч у нас — комиссар, Илья
Александрыч вот — начальник штаба, а я, вишь, командующим значусь. Не
думал, не гадал, Артюша, а дожил, — опустив голову, тихо и смущенно
закончил Матвей.
Артем взглянул на отца. То, что командующим партизанской армией, в
которую он прибыл с важным поручением, оказался отец, Артема нисколько не
удивило. Он всегда любил отца восхищенно и, даже став взрослым, по-детски
преувеличивал все его добродетели. Стараясь сделать вид, что он не заметил
смущения отца, Артем торопливо сказал:
— Да, я ведь с пакетом прибыл.
Он снял с головы папаху, вынул из-за подкладки сильно измятый пакет
за сургучными печатями и протянул его отцу.
Народ к Строговым стал собираться с полудня. Двери то и дело
раскрывались, и в прихожей появлялись все новые и новые лица. Сельчане с
бесцеремонным любопытством рассматривали
служилого
и, перекинувшись
словом с дедом Фишкой, суетившимся у порога, уходили. Среди
любопытствующих было несколько баб, мужья которых потерялись на войне без
вести. Эти со слезами на глазах, всхлипывая, спрашивали Артема, не
встречал ли он где-нибудь дорогих им людей.
В сумерки, как только у Строговых в окнах засветился огонь, к ним
потянулись со всех концов села партизаны. Были тут командиры отрядов,
члены совдепа. Набралось много и партизанской молодежи, которая несла
теперь всю службу разведки и охраны отвоеванных у белых селений. Парни и
девки, стараясь не мешать старшим, разместились у порога и по углам.
В прихожей было дымно и душно. Висячая семилинейная лампа часто
мигала, и свет ее был неярким и желтым, как у восковой свечки. На столе,
за которым сидели Артем, Матвей, Максим и дед Фишка, стояла белая
эмалированная в цветах тарелка с хлебом, глиняная чашка с капустой,
жаровня с остатками жареной дичи. Кое-кто из гостей уже отчаевал, а те,
кому не хватило, ждали нового самовара, уже гудевшего в кути. Разговор
протекал непринужденно, живо, и, хотя прихожая была забита народом,
негромкий голос Артема хорошо слышался даже у двери. Артем рассказывал о
своей службе, о фронте, о наступлении Красной Армии в Западной Сибири.
Изредка его прерывали вопросами: а какие, дескать, порядки в Красной
Армии, как с оружием, довольно ли питания, голодно ли в городах, что
Советская власть станет делать с буржуями? Слушатели были ненасытны. Они
не замечали ни духоты, ни усталого вида рассказчика, ни того, что керосин
в лампе выгорел и хозяйки запалили потрескивающие свечи из какой-то смеси
сала с воском. Дважды Анна кипятила самовар, изрезала три ковриги хлеба,
несколько раз ходила с чашкой в сени за капустой. Беседа струилась
непрерывно, как родниковый ручей.
Возможно, что она затянулась бы до полуночи, а может быть, и до
рассвета, если бы к Строговым не осмелилась прийти Маняшка Дубровина.
Она вошла тихо, ухитрившись почти бесшумно открыть скрипучую дверь,
и, не сделав от порога и одного шага, укрылась за спинами стоявших впереди
парней. Сгорая от нетерпения посмотреть на Артема, она приподнялась на
носках и встретилась взглядом с его глазами. Артем почувствовал, что
дышать ему стало нечем. Слова, которые он собирался произнести, вдруг
исчезли из памяти. Он наклонил голову, скрывая свое волнение. Мане тоже
стало не по себе. Не заботясь больше об осторожности, она кинулась вон из
избы, широко раскрыв дверь.
Бедняжка! И почему я ее днем не повидал?!
— с укором подумал Артем.
Но оттого, что Маняшка ушла, он почувствовал себя свободнее, легче.
Никто, кроме Анны, не заметил ни появления Мани Дубровиной, ни
переживаний Артема. Другие мысли и страсти в этот вечер волновали людей...
Но Анна, умевшая хорошо читать в душах других, решила прервать беседу.
Когда мужики попытались обратиться к Артему с новыми вопросами, Анна
поднялась со скамейки и неумолимым тоном сказала:
— Хватит, мужики, поговорили. Парень с дороги, может, отдохнуть
желает или пройтись по селу — друзей-товарищей повидать. Будет еще завтра
день.
Мужики поняли, что они и в самом деле увлеклись расспросами, и стали
собираться уходить. Артем догадался, что заставило мать вмешаться в
разговор, не предвещавший скорого окончания, и, взглянув на нее теплым,
кротким взглядом, подумал:
Мама, умница ты!
Вскоре все разошлись. В избе задержались только несколько парней из
компании Максима. Они принялись приглашать Артема к Пьянковым — там
сегодня молодежь собиралась на посиделки. Артем, улыбаясь, слушал их, не
зная еще, на что решиться.
— Сходи, сынок, сходи, развейся от забот. Дело молодое. Да и нашим
ребятам радость будет. Пусть посмотрят, каким ты в Красной Армии стал, —
посоветовал дед Фишка.
— Ну, вы идите, а я попозже приду. Остыть после бани и чаю немного
надо, — сказал Артем.
Максим с товарищами ушел, а через четверть часа поднялся и Артем. Он
надел свой желтый полушубок военного образца, с мерлушковой оторочкой на
борту и разрезом сзади, папаху со звездочкой, черные, еще не разношенные
валенки деда Фишки и вышел из дому.
В ночь изрядно подморозило. Небо было высоким, светлым, и звезды так
густо высыпали, что не отыскать в вышине место, но освещенное их сиянием.
Артем, посматривая на небо, не спеша шел по улице.
На посиделках ли она?
— подумал он о Мане Дубровиной, невольно
ускоряя шаги и оглядывая избы, запорошенные снегом.
До Пьянковых, где его ждали, он не дошел. У мишуковского дома,
стоявшего совсем неподалеку от Строговых, ему преградила путь женщина.
— Артем Матвеич, задержитесь на минуточку, — взволнованно и протяжно
проговорила она.
Голос ее был знаком, до того знаком, что от одного его звука у Артема
заныло сердце.
— Дуня? Здравствуй, Дуня! — заглядывая Дуняшке в лицо, радостно
воскликнул Артем.
— Ждут вас, Артем Матвеич. Маня ждет, — серьезно, не меняя тона,
проговорила Дуняшка.
— Да где она? — еще более радуясь, спросил Артем.
— У меня она дома, ждет вас, — пряча лицо в воротник полушубка,
сказала Дуняшка.
Эта встреча с Дуняшкой и этот разговор с ней напомнили Артему юность,
первые встречи с Маней Дубровиной. На миг все пережитое тогда он ощутил
так сильно, словно это было вчера... И теперь все происходило, как
раньше... Так же колотилось сердце, на душе было мятежно и радостно. Да
неужто были в самом деле эти тяжкие годы разлуки?
Дуняшка шла рядом, а он молчал, чувствуя, что от волнения у него
путаются мысли.
— Как живешь, Дуня? — наконец произнес он первые слова, пришедшие ему
на ум.
— Я-то? — переспросила Дуняшка, по-видимому удивленная тем, что он
спрашивает не о Мане. — Живу, — уныло проговорила она. — Живу. Пока вас не
было, замуж успела выйти. Помнишь Василия Суркова? За него. Да не судьба.
В позапрошлом году овдовела я. Родители его тоже нынче осенью убрались,
осталась я одна с дочуркой в большом сурковском доме. Маняшка ко мне
переехала. Жили душа в душу.
Это было совсем другое, не похожее на юность.
Нет, нет, многое переменилось
, — пронеслось в голове у Артема.
— Как она, Маня-то? — спросил он, с каким-то особенным наслаждением
произнося имя любимой.
— Ох, Артем Матвеич, сколько слез она по вас пролила, знает один
бог! — с какой-то торжественностью воскликнула Дуняшка.
Слова эти до того были приятны Артему, до того тронули сто, что слезы
навернулись на его глазах. Знакомое, не раз уже испытанное чувство
преданности Маняшке поднялось в нем, и молча, про себя, он стал повторять
ее имя.
Войдя вслед за Дуняшкой в дом, Артем остановился у порога, глядя
вперед, и увидел Маню, стоявшую возле двери в горницу и смотревшую на него
широко открытыми, блестящими глазами. Она была одета по-праздничному: в
черной шерстяной юбке, в белой вышитой кофточке, в гарусном платке на
плечах.
— Здравствуйте! Вот и мы, — неловко и как-то холодно произнес Артем,
хотя и старался придать своему голосу веселый и шутливый оттенок.
— Здравствуйте! — ответила Маняшка, не сводя с него своего
пристального взгляда.
Наступила минута безмолвия. Они стояли, растерянно опустив руки.
Потом в один миг их словно кто-то подтолкнул. Маня обвила руками шею
Артема и заплакала тихо и безутешно. Он стоял,
...Закладка в соц.сетях
