Жанр: Драма
Строговы
...егу костер и обрадовался. Это был первый
признак того, что идет он верной дорогой. От костра крикнули:
— Кто идет?
Максим ответил:
— Перевоз ищу.
— Подходи. Лодка найдется.
Максим подошел к костру и чуть не вскрикнул от удивления: у костра
сидел знакомый Максиму бакенщик. Максим хотел с ним поздороваться, но
бакенщик торопливо сказал:
— Иди прямо. Под берегом будет амбар. Встретишь тут кое-кого, не
бойся: свои, из охраны.
Максим пошел дальше. Из охраны он никого не встретил, хотя в одном
месте ему показалось, что, прижавшись к яру, стоит человек. Возле амбара
его остановил голос:
— Пароль?
— Динамит.
— Вход от реки, — проговорил все тот же голос из темноты.
— Савося! — прошептал Максим.
Войдя в большой, высокий амбар, освещенный фонарем, стоявшим на
земле, он прежде всего увидел Михеича и отца.
И тятя здесь!
— про себя
воскликнул Максим и, не зная еще, похвалит ли его отец или будет ругать,
решил спрятаться за спины других.
Но в эту минуту Матвей поднял голову, и в глазах его плеснулся испуг:
— Ты... как... ты попал сюда?
— Не бойся, тятя. Я не за тобой пришел, я шел сюда своей дорогой.
— Товарищи рабочие! — послышался голос докладчика. — Российская
социал-демократическая рабочая партия большевиков выдвинула лозунг:
Долой
самодержавие!
,
Долой войну!
Что это значит?
— Садись вот тут, Максим, слушать будем, — сказал шепотом Матвей.
И Максим опустился рядом с отцом на широкую плаху возле фонаря.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Перед самой жатвой Матвей с Максимом вернулись в родное село. Шел
тысяча девятьсот семнадцатый год.
Бросать работу в городе Матвею не хотелось, но случилось несчастье:
тяжелой, металлической чушкой ему зашибло ступню.
Матвей сначала крепился и продолжал работать.
Ходил он на пятке, сильной боли не чувствовал. Однако через несколько
дней нога вспухла, началось воспаление, и пришлось лечь в больницу. До
ампутации и общего заражения крови дело не дошло, но врачи посоветовали
ему с работы уйти.
Сильно обеднели Волчьи Норы за годы войны: без хозяйского догляда
покосились избы; заборы и навесы пошли на дрова. Мужиков моложе сорока
пяти лет и парней старше восемнадцати в селе больше не осталось. Уже в
десятках семей оплакивали близких, погибших на фронте, уже не одна
солдатка маялась с
кормильцем
, вернувшимся домой без руки или без ноги.
А порядки оставались все те же. Не живи Матвей в городе, не знай он,
что творилось на свете, можно было бы подумать, что не начиналась
революция, что страной по-прежнему правит царь со своими
министрами-казнокрадами.
Правда, еще по весне исчез куда-то урядник Хлюпочкин, на селе
оставались только его жена и сын. Но зато в старостах Волчьих Нор ходил
сам Евдоким Юткин. Держался он теперь с народом мягче, был с людьми
обходительнее и даже меньше пьянствовал. Матвей встретился с Юткиным на
улице в первые же дни по приезде.
— Здорово, зятек! — несмело подходя, крикнул Юткин и первый приподнял
картуз. — Погостить или насовсем прибыл?
— Здорово, староста, — ответил Матвей, намеренно не называя тестя по
имени-отчеству и не отвечая на вопрос.
— Зашел бы, Захарыч, не век же нам враждовать, — словно не замечая
сухости, пригласил Евдоким.
— К лицу ли тебе, староста, знаться с такой голью перекатной? —
засмеялся Матвей.
— А, брось, Захарыч, чуждаться! Как говорится: кто старое вспомянет,
тому глаз вон, — совсем по-дружески проговорил Евдоким. — Теперь все
граждане друг дружке ровня и вроде как братья. И свобода для всех
полная! — с чувством произнес он, чтобы расположить к себе Матвея.
—
Свобода, равенство, братство!
— повторил Матвей всем теперь
хорошо известный лозунг и засмеялся. — Ты хитер, староста, — видать, и
революцию не прочь заставить на себя пахать!
— Это как же понимать? — несколько растерялся Евдоким Юткин.
— А очень просто. У тебя всё: и земля, и хлеб, и деньги, а теперь вот
и власть. У меня одна коровенка, одна полоска ржи и батраков полон дом. Ну
как же мы с тобой не ровня?!
— Не ровня пока, верно, — смутился Юткин. — Да рази ж я не помог бы
тебе подняться на ноги, захоти ты только...
— Нет, не захочу, — сказал, точно отрубил, Матвей. — Никогда у нас с
тобой ни братства, ни дружбы не получится. — Он повернулся и, касаясь
пальцами козырька фуражки, сказал опять с насмешкой: — До свидания,
гражданин Юткин!
— Эх, Матвейка! — с сердцем проговорил Евдоким. — Как был ты бродягой
бесхозяйным, так, видать, им и помрешь. Неужто опять народ будешь мутить?
— Там видно будет! — уже на ходу бросил Матвей и зашагал по улице,
опираясь на палку и слегка прихрамывая.
Юткин посмотрел ему вслед, в широкую спину, плотно обтянутую
брезентовой курткой мастерового, и плюнул со злости. Вечером он стаканами
глушил самогон и ругал зятя
контрой
и супротивником революционной
власти.
Перед шишкобоем Матвей не раз беседовал с Устиньей Пьянковой,
женщиной бойкой и смелой. Устинья подбила солдаток и некоторых стариков,
что посамостоятельнее, на общественный выход в кедровник. И как бы в ответ
на это Юткин на первой же сходке заявил, что никому препятствовать в
ореховом промысле не будет. Подивился этому Матвей, но все разъяснилось на
другой же день после мирно проведенного всем селом шишкобоя. Все
безлошадные вынуждены были продать орех на маслобойку Юткиных и Штычкова.
Цены хозяева установили такие низкие, что весь прибыток от
самостоятельного промысла опять попал в их карманы.
Нет, видно, без мужиков тут ничего не поделаешь
, — сделал для себя
безрадостный вывод Матвей.
Вскоре, однако, поре
безмужичья
в Волчьих Норах наступил конец.
Один за другим стали возвращаться люди с приисков, с шахт, из мастерских,
закрывавшихся по недостатку сырья, державшихся до этого на военных
заказах. Осенью вернулись еще более обнищавшие братья Бакулины, Захар
Пьянков, Кузьма Сурков и Никита Забегалов. Пришли с белыми билетами
покалеченные войной Тит Горковенкнн и Кирилл Бодонков. Из лазаретов, из
ближних и дальних городов потянулись домой солдаты — кто в отпуск, кто
самовольно. На николу-зимнего в село заявилась группа фронтовиков, среди
них Архип Хромков, Калистрат Зотов и даже несколько одногодков Артема
Строгова.
Возвращение в село солдат было встречено как признак близкого
окончания бедствий войны. Народ кормился кое-чем — овощами, сушеной
ягодой, — хлеб давно уже пекли пополам с лебедой. Теперь обрадованные
волченорские бабы наварили браги, некоторые выклянчили у богачей муки и
нагнали вонючей, сшибающей с ног одним запахом самогонки. Солдат зазывали
чуть не в каждый дом угостить, порасспросить, что делается на белом свете,
про войну, про новую власть, про своих близких, оставшихся еще на фронте.
Матвей Строгов, не любивший выпивок, отсиживался дома.
С неделю на селе гуляли буйно, беззаботно, а когда протрезвели, жизнь
показалась еще безотрадней.
И снова, как в былые годы, потянулись люди в полуразвалившийся
домишко Строговых. Первыми пришли поговорить по душам фронтовики Архип
Хромков с Калистратом Зотовым и с ними Силантий Бакулин.
— Что же это такое, Матвей Захарыч, — сразу же, поздоровавшись,
громко заговорил Бакулин, — в других местах, слышь, новая власть
объявлена, новые порядки, а мы тут всё шапки перед Евдокимом Платонычем
ломаем!
— Помолчи, Силантий, — остановил его Архип Хромов. — Я тут такое
привез!.. Почитаем вот — и мигом все наши дела прояснятся. — Он вынул из
бокового кармана солдатской шинели и развернул на столе перед Матвеем
газетный лист, протершийся на сгибах насквозь. — Читай, Захарыч!
Матвей склонился над газетой. В глаза бросились жирным шрифтом
напечатанные заголовки:
К гражданам России
,
Второй Всероссийский съезд
Советов
,
Декрет о мире
,
Декрет о земле
... Матвей остановился глазами
на сообщении об образовании Совета Народных Комиссаров, прочел:
Владимир
Ильич Ульянов (Ленин) — председатель Совнаркома
, и, вскочив из-за стола,
воскликнул прерывающимся от волнения голосом:
— Так ведь это же... Ленин! Это наша... рабочая и крестьянская
власть, мужики!
— Самая настоящая, — засмеялся Архип, — а ты и не знал?
— Не знал, а чуял, что к этому дело идет, — ответил Матвей и уже
тоном упрека бросил: — А ты тоже хорош! Сколько дней в кармане носишь
такое!
— Оглядеться малость надо было, — хитро подмигнув, сказал Хромков, —
да и на тебя посмотреть, чем ты тут дышишь. От фронта, я слышал, опять
отбоярился?
— На судоремонтном работал. В последнее время шрапнельные стаканы
точил, вот поэтому и не попал в мобилизацию.
Матвей уселся за стол и, волнуясь, стал читать вслух газетные
сообщения. Мужики, дед Фишка, Анна, Максим тесно сбились на лавках и
табуретах у стола. Даже Агафья, прислонившись спиной к столбику
перегородки и подперев ладонью щеку, внимательно вслушивалась в новые,
незнакомые слова. Матвей прочел обращение Центрального Комитета партии
большевиков о победе большевиков, о Советах рабочих, солдатских и
крестьянских депутатов, которым теперь принадлежит вся власть, улыбнулся
фронтовикам:
— Ну, декрет о мире вы, наверно, назубок знаете. Почитаем декрет о
земле.
Когда он дошел до того места, где говорилось об отмене частной
собственности на землю, дед Фишка не выдержал.
— Наш кедровник! Наша тайга, Матюша! — воскликнул он восторженно и,
сорвавшись с места, забегал по прихожей.
— Ты погоди, дед, плясать-то, — остановил его Калистрат Зотов, — тут
надо еще разобраться, чьи они будут.
Матвей прочитал о переходе земли во всенародную, государственную
собственность и о передаче ее в безвозмездное пользование трудящимся.
— Вот я и говорю: раскумекать нам это дело надо, — снова заговорил
Калистрат. — Выходит, государство теперь всему хозяин, а мы вроде как на
казенных землях. Непонятно мне это. Почему бы прямо не передать землю
обществу?
— Нельзя, — спокойно возразил Архип. — На эсеровскую эту приманку еще
на фронте многие солдаты попались. Передай землю прямо обществу — так
опять же богатеи хозяевами ее останутся, а тебя живьем сожрут. А тут,
вишь, умно большевики рассудили: отобрать землю у мироедов и передать нам,
трудящимся.
Откуда он столько знает? — с изумлением взглянув на Хромкова,
подумал Матвей. — Тоже, видать, политике неплохо обучился
.
— Правильно! — поддержал он Архипа. — Своя власть, и в обиду нашего
брата не даст.
— Опять же и то сказать надо, — как бы не слыша возражений, продолжал
Калистрат, — удержится ли эта власть? Вот мы, почитай, целый месяц по
железке ехали, всего нагляделись, наслушались на вокзалах. Такая везде
кутерьма идет! Одни говорят за советы, другие — против. Офицеры, юнкера,
чиновники на новую власть злобятся — страсть! Архипа вон за его язык-то
один офицер чуть шашкой не зарубил. И выходит так: одну войну кончаем,
другая, промеж себя, того гляди начнется.
— И начнется. Еще в пятом году начиналась, — задумчиво проговорил
Матвей, затем обратился к Зотову: — Только непонятно мне, Калистрат, к
чему ты клонишь?
Калистрат замялся.
— Ну, выкладывай, выкладывай, что тебе эсеры в уши-то назудели, —
подтолкнул его Архип. — Говори, об чем со мной спорил!
— К тому я, Захарыч, — не совсем уверенно начал Калистрат, — что
горячиться-то нам особо не след. Об том и с Архипом спор. Я так полагаю:
вперед жизни поскачем — беду наживем.
— Ты, Калистрат, задом наперед на кобыле сидишь, — засмеялся
Хромков, — а все равно вместе со всеми поскачешь.
— Чего ждать-то? — спросил Силантий.
— Учредительное собрание, слышь, должно наши крестьянские дела
решить, — ответил Зотов Бакулину. — Не зря туда депутатов всем народом
выбирали.
— Выбирали! Черт бы не видал таких выборов, — сердито блеснув
глазами, сказал Силантий. — Выбирали, да, видать, не тех, кого надо было.
Вы там за кого голосовали?
— Архип вон за большевиков, а я... Я, Захарыч, промашку сделал: оба
списка в ящик сунул. Потому — те за мир, а эти вроде как бы за нас, за наш
крестьянский народ хлопочут.
— Вот, вот, на этом крестьянском интересе они и ловят таких, как ты,
Калистрат. Были у нас тут два чинодрала, — начал рассказывать Матвей, — и
с ними Адамов. Да-да, тот самый, — заметив удивление на лицах солдат,
предупредил он вопросы, — успел перекраситься. Так ведь как — прямо
соловьями разливались насчет этой самой крестьянской общины, будто мы ее
не знаем. Большевики — это, дескать, городские пролетарии, им до
крестьянского интересу никакого дела нет, а ваша крестьянская партия,
мол, — эсеры. Ну и сбили народ на свою сторону... Нет, нечего нам ждать,
мужики, — закончил Матвей, — на нашей стороне теперь и власть и закон!
Долго в ту ночь горел огонь в доме Строговых. А на следующий день
Матвей созвал к себе всех, кто когда-то ходил в пикетах, а из женщин
пригласил Устинью Пьянкову.
В воскресенье по почину Матвея Строгова и фронтовиков собрался сход.
Сам Евдоким Платонович Юткин на него не пришел, выслал своих сторонников:
Демьяна Штычкова, Ефима Пашкеева, а с ними еще пять-шесть зажиточных
мужиков.
Пришли они изрядно выпивши, с явным намерением сорвать сход, на
котором все еще численно преобладали женщины.
Но с первых же минут бабы настроились к ним враждебно, и когда Демьян
Штычков под одобрительные выкрики пьяной компании начал приставать к
Матвею с вопросом, имеет ли он разрешение старосты на проведение сходки,
вдова Устинья Пьянкова крикнула:
— Заткнись-ка, Демьян Минеич! Хватит, покомандовал тут над бабами.
Теперь хозяева вернулись.
Демьяновы подпевалы загорланили что-то похабное, но тут вдруг
поднялся Силантий Бакулин и, трахнув кулачищем по столу, загудел густым
басом:
— Эй вы, горлодеры, в амбаре посидеть захотели?! Запрем! Там живо в
себя придете!
Богатеи приутихли, забились подальше в угол, однако молчали недолго.
Рассказав о том, что в городах власть богатых свергнута и народ установил
свои новые порядки, Матвей предложил обществу лишить старосту власти,
избрать совет депутатов, объявить незаконным право Юткиных и Штычковых на
общественный кедровник и на земли, захваченные мошенническим путем.
Богатеи закричали, затопали ногами. Тимофей Залетный попытался
урезонить их, но получил за это удар в зубы.
Вскипел фронтовик. Выхватив у Мартына Горбачева костыль, он кинулся в
угол, где приютилась вся компания.
Драка завязалась свирепая, и не обошлось бы без крови, если бы не
подоспел в этот час на сборную особоуполномоченный губревкома Терентьев.
— Мне поручено организовать в деревнях и селах вашего края советы,
свергать старост и старшин, арестовывать пособников мирового капитала и
подавлять всякое контрреволюционное сопротивление, — сказал он.
Особоуполномоченный был невысокого роста, с землистым от бессонницы
лицом и с быстрыми холодными глазами. Говорил он отрывисто, громко, жесты
его были скупы и энергичны, чувствовалось, что он из тех, которые не любят
шутить.
Юткинские горлодеры прикусили языки и один за другим юркнули в дверь.
Матвей смотрел на Терентьева, сдерживая радость, а тот управлял уже
сходом, и с такой уверенностью, будто жил тут вою свою жизнь.
Терентьев прожил в Волчьих Норах три дня. Кроме совдепа,
председателем которого был избран Матвей Строгов, он организовал ячейку
партии большевиков. Партийная ячейка составилась из четырех человек:
Матвея Строгова, Архипа Хромкова, Мартына Горбачева и Тимофея Залетного,
который стал большевиком еще в армии.
Оставив Матвею мандат за своей подписью и печатью губревкома,
Терентьев поехал по волостям и селам Юксинского края организовывать
советы.
Через неделю после отъезда особоуполномоченного волченорские
большевики всей ячейкой побывали у новоселов, провели митинг, после
которого председателем тамошнего совдепа был избран недавно вернувшийся с
фронта и тоже ставший большевиком Мирон Вдовин. А спустя месяц Матвей,
оставив своим заместителем в совдепе Архипа Хромкова, поехал вместе с
Мироном Вдовиным на первый губернский съезд советов.
Вернулись председатели с хорошими вестями: Советская власть побеждала
всюду. На съезде Матвея Строгова узнал один из членов губревкома,
посещавший в пятом году конспиративную квартиру Соколовского. Через него и
Терентьева Матвей добился особого постановления о закреплении права
волченорцев и новоселов на кедровник и на все пахотные и луговые земли,
которые крестьяне обрабатывали издавна.
К весне вернулось много фронтовиков. Но среди них не было Артема
Строгова, и никто из его одногодков ничего не знал о нем. Не зная покоя,
металась Анна то к фронтовикам, то к их женам: расспрашивала,
прислушивалась к разговорам на селе: не обронит ли кто словечко о ее
любимом первенце. Матвей успокаивал жену: скоро-объявится. Но проходили
дни и недели напрасного ожидания, и у Анны не высыхали слезы.
Перед пахотой совдеп провел подушный передел земли. Богачи
притаились, чего-то выжидали. Во дворах Юткина и Штычкова амбары ломились
от зерна, стояли десятки сытых коней, но никаких приготовлений к пахоте и
севу не примечалось. С тревогой посматривали на эти дворы солдатские
вдовы, сироты, бобыли, примирившиеся уже с участью батраков. Сунулись было
к богатеям некоторые из безлошадников — кто семян призанять до будущего
урожая, кто лошадь попросить под отработку. Но бывшие хозяева Волчьих Нор
еще раз показали себя. Евдоким Юткин вышел за ворота к двум мужикам,
пришедшим попросить у него лошадь, и заговорил зло, издевательски:
— Ну, поделили земельку? А пахать на женах будете? А засевать
придется лебедой? Валяйте на здоровье! Лебеда кишки прочистит, авось дурь
из головы выйдет... А вы, — повернулся он к бывшим своим батрачкам, —
идите благодарите своего благодетеля — Матвейку совдеповского. Не будет
ноне у меня никакой работы для вас. И за мучкой не ходите. В амбарах зерно
сгною, а никому ни фунта не дам!
И, хлопнув калиткой, ушел.
В совдепе шли непрерывные заседания, на заседаниях вспыхивали резкие
перепалки. Фронтовики требовали расправы с богачами. Матвей Строгов
колебался: не зная, законны ли будут такие действия теперь.
Все сомнения разрешил тот же Терентьев. Ранним весенним утром
нагрянул он в Волчьи Норы с пятеркой конных красногвардейцев. Был он
теперь в кожаной тужурке, с портупеей через плечо, и называл себя
комиссаром. Пока Терентьев пил чай у Строговых, Максим с одним из
красногвардейцев успел объехать село и созвать волченорцев на митинг.
На косогоре у церкви Терентьев выступил с короткой, но сильной речью.
Он сообщил о том, что Советская власть установила твердые цены на хлеб. Но
кулаки и спекулянты не продают хлеб по этим ценам, они прячут хлеб, хотят
задушить революцию голодом. Сам Ленин призывает трудовых крестьян стать
хозяевами своей жизни, помочь рабоче-крестьянскому правительству.
Фронтовики, как только услышали такие слова, бросились по домам и,
вернувшись с винтовками, присоединились к отряду красногвардейцев.
В два дня закрома купца Голованова, Штычкова, Юткиных и других
богачей были очищены. Терентьев часть зерна оставил в распоряжении
совдепа, для раздачи на семена беднейшим хозяйствам, с остальным снарядил
большой обоз и под охраной красногвардейцев отправил в город. Сам же
комиссар, сказав старшему отряда, что успеет пять раз догнать обоз, решил
на несколько часов задержаться в Волчьих Норах и по дороге заехать еще в
Соколиновку.
На заседании совдепа комиссар посоветовал именем революции
конфисковать у кулаков лошадей, клади необмолоченного хлеба и помочь
безлошадным, беднякам и семьям фронтовиков. Попрощавшись с членами
совдепа, как со старыми друзьями, и потолковав еще несколько минут с
мужиками на улице, Терентьев вскочил в седло и поскакал за околицу.
А на следующий день братья Бакулины, поехавшие в лес за дровами,
нашли труп комиссара в логу под Соколиновкой.
Волченорский совет принял решение: арестовать и препроводить в
губернию Евдокима Юткина и Демьяна Штычкова. Тимофей Залетный с группой
фронтовиков тотчас произвели арест, и обоих главарей волченорской кулацкой
банды в тот же день увезли в город. Редкий в Волчьих Норах не одобрил
этого шага новой власти. В том, что Юткины и Штычковы замешаны в убийстве
Терентьева, на селе никто не сомневался.
После этих событий мирная жизнь в Волчьих Норах восстановилась.
Совдеп стал действовать более решительно. Из села были изгнаны торгаши,
вместо них совдеп организовал потребительскую кооперацию. Авторитет
Советской власти укреплялся не по дням, а по часам.
Но кто-то упорно распускал слухи о близком падении новой власти.
Говорили, что против красных выступила белая офицерская гвардия, что все
державы ополчились против большевиков, что где-то уже идет война между
красными и белыми. Вскоре мужики, ездившие в город, привезли оттуда
тревожные вести: идет будто сибирской железной дорогой чехословацкий
генерал Гайда с несметным войском иноземцев, совдепы везде свергает, а
большевиков расстреливает и вешает.
Возможно, что в этих слухах было много преувеличенного, но из
губревкома поступил секретный пакет: международная обстановка республики
осложняется, необходимо проявить героические усилия, чтобы отстоять
завоевания народа от контрреволюции и интервентов.
Юткинские и штычковские сторонники приободрились, стали чуть не
открыто грозить совдепщикам, намекая на расправу с Терентьевым. От угроз
перешли к делу: вначале выбили все стекла в доме, где помещался совдеп,
потом кто-то ночью пальнул из ружья в Матвея Строгова и Тимофея Залетного,
возвращавшихся домой с заседания.
Совдеп призвал фронтовиков под ружье. С вечера до утра дом совдепа
охраняли вооруженные наряды. Было решено взять под охрану потребиловку,
бывшие купеческие амбары, кедровник, запросить разрешение на арест Ефима
Пашкеева и Герасима Круткова. Однако новые и грозные события опередили
мероприятия новой власти и надолго повернули жизнь в другом направлении.
Короткая летняя ночь была на исходе, когда в окно горницы громко и
торопливо постучали. Матвей соскочил с кровати и бросился к окну,
присматриваясь к человеку, который стоял у окна.
— Кто это? — спросил Матвей, отдергивая белую занавеску.
— Открой-ка, Захарыч, скорее!
За окном стоял Михайла Крутояров, юткинский работник, вернувшийся с
фронта уже после ареста своего хозяина.
Матвей открыл одну половинку окошка и высунул голову.
— Захарыч, Евдоким Платоныч с Демьяном ночью прискакали. С ними
десятка три офицеров и солдат. В городе переворот случился. Понял я, что
пришли на подмогу белым иноземцы. Евдоким и Демьян сидят сейчас за столом
с офицерами, список составляют, кого арестовать надо. Большевиков в первую
голову. Утекай, пока не пришли. Ну, я побегу, а то спохватиться могут.
Михайла бросился за угол, на дорогу, а Матвей кинулся будить Анну и
деда Фишку. Анна все слышала и уже поднялась. Дед Фишка и Агафья тоже
вскочили быстро, только Максим да Маришка крепко спали. Матвей не велел их
будить.
— Дядя, беги огородами к Тимке, Архипу, Мартыну, — проговорил Матвей,
набивая патронташ патронами. — Скажи им, что жду их в широком логу, у
ручья, в чаще. Пусть с собой ружья захватят, припас, харчи.
Дед Фишка выскочил на улицу, а Матвей стал одеваться. Агафья заохала.
Анна, вталкивая ковригу хлеба в мешок, с сердцем проговорила:
— Вот подлые! Не дают людям мирно пожить.
— Ничего, Нюра, их верх ненадолго.
Матвей попрощался с женой и матерью, постоял немного около спящих
ребят и вышел. Анна проводила его за ворота. Наказывая ему беречь себя,
она не упрекала его и не плакала, и он ушел успокоенный.
С этой ночи началась у Матвея Строгова самая беспокойная полоса в его
жизни. Он скитался по обширному таежному краю всю осень и зиму, коротал
дни и ночи в охотничьих избушках, в балаганах и зимовьях. Укрыться от
белых вчетвером было трудно, и Тимофей, Архип и Мартын Горбачев до поры до
времени также бродили в одиночку.
Только после того, как в Юксинский край явился штабс-капитан Ерунда
во главе карательного отряда, Матвей передвинулся в волченорские буераки —
поближе к селу.
ГЛАВА ОДИН...
Закладка в соц.сетях
