Жанр: Драма
Строговы
... — Билеты
предъявите!
Не вставая и не оборачиваясь, Максим подал билеты и сонным голосом
пробормотал:
— За двух тут.
Помощник капитана щелкнул компостером. Максим и Андрей затаили
дыхание. Дальше могло последовать требование предъявить документы. Но
матрос молча сунул в руку Максима билеты и принялся тормошить старика,
растянувшегося возле дров на полу.
Ребята выждали, пока удалится помощник капитана с матросом,
приподнялись, посмотрели друг на друга с радостью: слава богу, пронесло.
Был уже день. Пароход приближался к конечному пункту рейса.
Максим и Андрей вместе с другими пассажирами вышли к носовому
пролету. Впереди, верстах в семи, на высоком, изогнутом полуподковой
берегу, раскинулся город. Острые макушки церквей, поблескивая золочеными
крестами, возвышались над строениями. Среди серых деревянных домов
каменные здания купцов и именитых чиновников, спрятанные в тополевых
рощах, казались огромными. Весь город издали выглядел чисто, опрятно и
строго. Максим, схватив Андрея за руку, горячо прошептал:
— Теперь нам, Андрейка, остается только один перегон.
— Как из города выберемся, Макся, не дорогой, а сторонкой пойдем, — в
тон ему проговорил Андрей.
Пароход плыл уже мимо покосившихся хибарок и дымящихся кузниц
окраины. Вскоре показалась пристань. Неподалеку от нее Максим разглядел
продолговатый сарай. В этом сарае они сошлись с отцом на подпольном
собрании. От воспоминания об отце у него заныло сердце:
Где-то он
сейчас?
— Смотри, что там, смотри! — дергая Максима за рукав, взволнованно
зашептал Андрей.
Максим взглянул на пристань. С берега по широким сходням на пристань
спускались казаки в длинных серых шинелях, в черных папахах, с нагайками в
руках.
— Вот когда всыпались! — пробормотал Максим, отступая от пролета и
увлекая за собой Андрея.
Пассажиры уже заметили казаков, и по всему пароходу слышались
тревожные разговоры.
У носового трюма бойкий старичок с пушистой бородкой говорил
окружавшим его мужикам и бабам:
— Приезжал к нам один человек из лесничества. Рассказывал по секрету,
будто захватили намедни в Подъельниках всю партизанскую головку. Ну,
захватили, посадили на пароход и повезли в город. А ночью пассажиры
остановили пароход в глухом месте, партизан освободили, стражу сняли — и
на берег, поминай как звали. Пассажиры-то, слышь, самые что ни на есть
отчаянные партизаны оказались. Вот казаки-то и мечутся: в каждом мужике им
теперь партизан чудится... Ну, дезертиров тоже ловят...
Максим дернул Андрея за руку, зашептал ему на ухо:
— Свалка начнется — ворон не лови. Ломись вперед, попробуем нахрапом
на берег проскочить. Не выйдет — вернемся, запрячемся и будем ждать конца
выгрузки. Надо только поискать, куда приткнуться...
Между тем пароход уже приближался к пристани. Раздался протяжный
гудок, а минутой-двумя позже судно сбавило скорость.
Перепрыгивая через мешки, корзины, ящики, Максим с Андреем принялись
искать надежное убежище. Они бегали по пароходу, осматривали каждый
закоулок, примеряли каждую щель.
Единственно, где можно было спрятаться, так это опять-таки в дровах,
у машинного отделения. Здесь, между поленницами, попадались глухие
промежутки, похожие на колодцы, и в них сверху можно было кое-как
втиснуться.
Все же, не теряя надежды проскочить
под шумок
с пассажирами, ребята
заторопились к носовому пролету.
Народу тут было уже битком набито. Друзья пролезли в середину толпы
и, стиснутые со всех сторон мешками, корзинками, узлами, вытянули шеи.
Пароход поравнялся с пристанью, и тут все увидели казаков. Они стояли
полукругом, заполнив в ширину весь проход.
Пассажиры попробовали двинуться на берег, но казаки осадили их назад.
Щеголеватый есаул выдвинулся вперед и крикнул:
— Пр-рашу приготовить документы и вещи! Выходить по одному!
На широких трапах один за другим показались пассажиры первого класса
с бумагами в руках и с чемоданами.
Максим и Андрей протискались из толпы обратно и заспешили к дровам.
Наступил удобный момент незаметно скрыться в поленницах; возбужденные
пассажиры сгрудились у трапа, а матросы потянулись в носовой трюм, забитый
грузом.
Ловко взобравшись на поленницу, Максим и Андрей поползли на
четвереньках к отверстию, которое они высмотрели. Но облюбованное ими
место уже кто-то занял. Максим, оказавшийся впереди Андрея, был уже у
цели, когда вдруг из щели послышался густой, басовитый голос:
— Заякорено, братишка! Будь другом, набрось сверху пару поленьев.
Максим на мгновение оцепенел, но быстро сообразил, что нужно помочь
товарищу по несчастью, и, положив два толстых полена поперек отверстия,
спрыгнул с поленницы.
— Куда теперь денемся? Говорил тебе, давай сидеть тут, — дрожащим
голосом, чуть не плача, проговорил Андрей.
Максим бросил на него колкий взгляд, стиснул крепко руку выше локтя.
— Тихо ты! Маму смотри не закричи...
Перепуганные, с блестящими глазами и раскрасневшимися лицами, друзья
заметались по пароходу. Около кухни они столкнулись с официанткой. Та
внимательно посмотрела на них, бросила мимолетный взгляд по сторонам и,
проходя возле них, сказала:
— Идите в каюту кочегаров.
В первое мгновение Максим не поверил ушам своим.
Не показалось ли мне?
— пронеслось у него в уме. Но, отойдя
несколько шагов, официантка обернулась, и ее взгляд говорил:
Что же вы
стоите?
Максим бросился к ней.
— Ты куда? — ничего не соображая, спросил Андрей.
— Иди, — строго сказал ему Максим.
Он смело открыл дверь каюты, на которую показала глазами официантка,
подтолкнул туда Андрея и вошел сам. За их спиной послышался мужской голос:
— Будут стучать — не отзывайтесь.
Дверь захлопнулась, щелкнул замок, и все стихло.
3
Они сидели в темной каюте, с окном, закрытым занавеской молча, затаив
дыхание и прислушиваясь. До них доносился беспокойный говор пассажиров,
голоса матросов и грузчиков, приступивших к работе, крикливая брань
щеголеватого есаула. Они настороженно ловили отдельные слова, стараясь по
ним представить все, что происходит у трапа.
Два раза кто-то торопливо подходил к каюте и настойчиво торкался в
дверь. Максим и Андрей сдерживали дыхание и сидели, испуганно
переглядываясь.
Должно быть, наступил уже вечер, когда говор пассажиров стал
затихать. Теперь слышались только тяжелые шаги матросов и грузчиков да
плеск разгулявшихся волн.
Время тянулось мучительно медленно. Андрей заворочался.
— Забыли, может, нас? — прошептал он над ухом Максима.
Максим ничего не ответил, но в первый раз с лихорадочной горячностью
его мозг обожгла мысль:
Не ловушку ли нам устроили?
Ощущая от этой мысли неприятный холодок во всем теле, он потянулся к
окну и отогнул уголок занавески. За окном сгущались сумерки, и где-то
вдали уже мерцал красноватый глазок бакена.
Ох, пожалуй, не вырваться нам отсюда!
— с отчаянием подумал Максим,
но делиться своими мыслями с Андреем не стал.
Послышался топот и громкий говор. Максим, подойдя на цыпочках к
двери, приложился к ней ухом. Топот и говор приближались. Это шли казаки.
Скоро стало слышно, как кто-то, по-видимому капитан парохода, гудящим
голосом говорил:
— Нет, нет, господин есаул, здесь каюты команды, а за команду я
ручаюсь.
Осмотр парохода. Уцелел ли тот-то в дровах?
— подумал Максим.
Через несколько минут вновь стало тихо.
Теперь каждая минута казалась ребятам вечностью. Не имея сил больше
сдерживать свое нетерпение, Андрей поднялся и начал вышагивать по каюте.
Максим сердито зашикал на него, и тот, недовольно ворча, опять опустился
на койку.
Наконец за стенкой раздались тяжелые, шаркающие по железным плитам
пола шаги, и через секунду в замочной скважине звякнул ключ. Вошел
человек, показавшийся в темноте огромным. Он привычно шагнул к столу,
поставил на него что-то, потом повернул выключатель. Вспыхнул яркий,
молочно-голубоватый свет электрической лампы.
— Ну, хлопцы, заморились, чай, тут? — сказал человек, оборачиваясь к
Максиму и Андрею.
Был он уже немолодой, рослый, плечистый, и по угольной пыли,
въевшейся в глубокие морщины на лице, в нем сразу можно было узнать
кочегара.
— Поешьте-ка вот щец, а там и на берег, — сказал кочегар, открывая
судок с дымящимся варевом. — Скоро стемнеет совсем...
— Спасибо, дядя, — с живой радостью отозвался Андрей, — есть страсть
как охота!
Ребята принялись за щи. Кочегар сел на койку, спросил:
— Дезертиры?
— Они.
— Вот это по-нашенски! — засмеялся кочегар. — Повозили мы за эту
навигацию вашего брата немало. Далеко ли путь держите?
— В таежные месте, партизанить...
— Счастливой дороги! Передайте привет мужикам от пролетариев и
большевиков парохода
Братья Мельниковы
. Не забудете?
— Что вы! Этот пароход на всю жизнь запомнится, — с торжественной
ноткой в голосе сказал Максим.
Ребятам не терпелось поскорее выйти на берег. Опорожнив судок, они
поднялись, стали благодарить хозяина каюты.
— Погодите-ка, — проговорил кочегар и, приоткрыв дверь, выглянул на
палубу. — Крой теперь, хлопцы, без оглядки, — с усмешкой проговорил он и
отступил в сторону.
Максим и Андрей вышли и, сдерживая себя от желания пуститься бегом,
через минуту уже были на берегу.
Глухими переулками они вышли за город и отправились в путь, взяв
направление на Волчьи Норы.
Всю дорогу они без умолку разговаривали. Мобилизация, побег из
военного городка, переезд на пароходе — все это походило на сон.
Разговоры о селе, о родных, о товарищах, с которыми они провели годы
своей жизни, так их увлекали, что они шли, позабыв об усталости и
осторожности.
К вечеру следующего дня они добрались до надела Строговых. При виде
почерневшего соломенного балагана, стоявшего возле высоких лиственниц, у
Максима больно защемило сердце.
Давно ли вот тут, после ужина, у костра Строговы коротали час-другой
в оживленной беседе? Дед Фишка рассказывал что-нибудь о старине, об охоте
или потешал всех веселыми прибаутками. Но особенно интересно было, когда
начинал рассказывать отец. Он вспоминал город, пятый год, своих
друзей-революционеров, преследуемых властями, подвергавшихся тысячам
опасностей, и Максим слушал его затаив дыхание. Все виденное и пережитое
отцом представлялось ему в те часы значительным и таинственным.
Максим порывисто подошел к лиственницам и, сгорбившись, стал смотреть
на холмы. Там, за леском, где в багровом закате садилось солнце, в
холодное небо поднимались беловатые дымки. Там находилось родное село.
Переждав с полчаса у балагана, они двинулись дальше. К Волчьим Норам
подходили потемками. Село тонуло в сумраке, ни один живой звук не
доносился оттуда. От этого безмолвия Максиму и Андрею стало жутко. Они
прислушивались, взглядывали на холодное небо с редкими мерцающими звездами
и зябко ежились.
— И девок даже не слышно, — сказал Андрей.
— Собаки — и те не брешут, — отозвался Максим.
Им надо было обойти село стороной и огородами пробраться к Зотовым. У
Зотовых под избой имелось просторное, с белеными стенами подполье, и в нем
можно было перекоротать несколько дней.
Сейчас, когда родные избы стояли рядом, ребят обуял страх. За каждым
кустом им чудились солдаты, то пешие, с ружьями, то конные, с саблями
наголо. Шли, ощупывая землю ногами.
В одном месте из-под самых ног взмыл в небо филин. Он поднялся так
неожиданно и с таким шумом, что Андрей бросился назад и чуть не сбил с ног
Максима.
В проулке, возле изгороди, Максим упал в мусорную яму. Она оказалась
неглубокой, но на дне ее валялись ржавые жестяные трубы. Они загремели и
всполошили собак.
Не двигаясь, сдерживая дыхание, ребята долго стояли в тревожном
ожидании. Собаки стали затихать. Дольше всех протяжно и жалобно тявкала
собачонка где-то совсем рядом.
— Это наша Жучка лает. Вот шалава! — прошептал Андрей.
Вскоре успокоилась и она.
Шагов через десять встретилось препятствие — изгородь. Отыскав
отверстие, протискались в него, и сразу стало легче: за изгородью
начинался огород Зотовых. Захотелось поскорее проскочить к дворовой
калитке, но собачонка опять затявкала, и сделать это они не решились.
— Посвистать бы ей. Она меня узнает.
— Я тебе посвищу... по зубам!
Осторожно ступая, спотыкаясь о комья замерзшей развороченной земли,
сделали еще шагов двадцать — тридцать. Под ногами захрустели угли.
Андрей, шедший впереди, резко остановился.
— Макся, нашей избы нету.
— А это что чернеет?
— Дом Водомеровых.
— Ты ослеп?
Но, присмотревшись, Максим понял, что Андрей прав: влево чернел дом
Водомеровых, а прямо, где стояла раньше изба Зотовых, угадывалась дыра в
улицу.
Долго стояли молча.
— Идем к нам, — сказал Максим.
Снова пошли. Собаки зачуяли их, подняли лай, но пережидать не хватило
терпения.
Выбрались в проулок, обогнули кладбище, заросшее лесом, и вошли в
огород Строговых. В самом конце его, у изгороди, росли черемуховые кусты.
Проходя тут, Максим отломил веточку, размял в пальцах и понюхал. Горький,
терпкий запах защекотал ноздри. Родным-родным отдавало от пальцев.
Наконец под ногами знакомо заскрипели ступеньки. Максим протянул
руку, хотел постучать, но дверь сеней открылась сама от первого же
прикосновения.
Смелые какие, спят с незапертой дверью. Зайду и громко
поздороваюсь
, — решил он и, миновав сени, широко распахнул дверь в избу.
В одно мгновение, которое невозможно измерить, он всем своим
существом ощутил: в его родном доме что-то произошло. Предчувствуя
недоброе, он спросил:
— Кто-нибудь есть? — Максим хотел сказать это громко, но страх
перехватил горло.
Хлопнув дверью сеней, стуча сапогами, вошел Андрей. Максим осмелел,
чуя за собой товарища.
— Эй, кто тут есть живой?
— Ты громче — спят люди.
— Мама! — надтреснутым голосом крикнул Максим.
В темноте что-то тяжело и глухо стукнуло. Кто-то спрыгнул с печки.
Максим и Андрей замерли.
— Максимушка! Откуда ты? А я-то думала — смертушка моя пришла. —
Агафья запричитала, шаркая ногами по полу.
— Тише, бабуся, тише. Мы с Андреем беглые.
Трясущимися руками Агафья отыскала в темноте внука, обняла его,
заплакала навзрыд.
— Бабуся, а мама где?
Агафья долго ничего не могла сказать: душили слезы.
— Мать с Маришкой в бане живут, а я тут умереть хочу, в своем доме...
Стегали нас с матерью, Максимушка...
У Максима закружилось в голове, во рту стало сухо. Он уткнулся лицом
в плечо бабушки, готовый разрыдаться.
— Максим, нам укрыться где-нибудь надо, — с тревогой в голосе
напомнил Андрей.
Максим обеспокоенно затоптался на месте, потом сказал:
— Веди нас, бабуся. Веди куда-нибудь. Прихватят нас — несдобровать
никому.
Агафья поняла, чего хочет от нее внук.
— О господи, куда же вас девать-то, родненькие? — запричитала она и,
взяв Максима за руку, пошла во двор.
Огородом, а потом закоулками она вывела их к речке и велела в
кустарнике переждать.
— Ваше счастье — матери одни в бане, — заговорила Агафья, вернувшись
к кустарнику. — Девчонки у Поярковых в овине ночуют. Им про вас ни гугу!
Анна и Зотиха стояли посреди бани, настороженные и неподвижные.
Тусклый, чадящий ночник, горевший в углу на табуретке, освещал их
неровным, дрожащим светом. На полу в беспорядке валялись узлы с бельем,
одежей, в деревянных шайках лежала посуда, тут же стояли медные пузатые
самовары. Единственное маленькое оконце было заткнуто подушкой. Пахло
пережженным кирпичом и прелыми вениками.
— Кормить их, бабы, скорее надо, — пропуская вперед себя Максима и
Андрея, сказала Агафья.
— Сынок мой, вот до чего мы дожили! — с болью проговорила Анна.
Зотиха обняла Андрея, обливаясь слезами и приговаривая что-то
жалобное.
То, что мать не заплакала, удивило Максима. Она стояла в углу, и
что-то угловатое и резкое было во всем ее облике.
Переменилась мамка. Раньше-то сильно любила поплакать
, — подумал
Максим.
— Хватит тебе, Нелида, хватит! Давай их кормить станем. Рассвет
скоро, — сказала Анна.
Они засуетились возле каменки, в которой жарким светом переливались,
как золотые самородки, крупные угли.
Не прошло и получаса, а матери уже знали, какой длинный и рискованный
путь совершили их сыновья. В свою очередь и они рассказали про горькую
свою долю. Долго каратели щадили дом дочери Евдокима Юткина. Но когда
прошел слух, что Матвей возглавил таежную армию партизан, подручные
штабс-капитана Ерунды ворвались к Анне, все поломали, порубили шашками
корову, кур, поросенка, хотели жечь двор, да неожиданно вступился Демьян
Штычков, уговорил пока не делать этого. Каратели похлестали баб плетьми и
ушли, но надолго ли?
В разговорах ночь миновала незаметно. Агафья вышла на улицу и,
возвратившись, сказала:
— Бабы, светать скоро будет. Думайте, куда нам девать их.
Анна и Зотиха стали рассуждать, где можно спрятать сыновей. Максим и
Андрей сидели, умолкнув. В бане было тепло и, как им казалось, уютно. От
сытной еды клонило в сон. Ноги словно одеревенели, и все тело ныло немой
болью. Свалиться бы тут же, где сидишь, и уснуть.
Сердобольная Зотиха, то и дело сокрушенно поглядывая на своего сына,
предложила укрыть ребят в бане под полками. Агафья хотела возразить, но
вид у ребят был такой измученный, что она тоже сжалилась и поддакнула
Зотихе.
— Нет, Нелида, тут они не останутся. Не затем столько горя
перемыкали, чтоб Ерунде на веревку попасть, — проговорила Анна.
— А куда ты денешь их? — спросила Зотиха.
— На поля уведу, в стогу спрячу. Все равно им не житье тут, к мужикам
в тайгу надо пробираться, — твердо сказала Анна.
Опять идти! Безжалостной стала мамка
, — шевельнулось в голове у
Максима, изнемогавшего от усталости.
Переодевшись в полушубки, захватив с собою хлеб, лук, испеченную в
золе картошку, Максим и Андрей вышли вслед за Анной.
Начинался рассвет. Белел восточный склон неба. Ущербный месяц тускло
светил в прощелину беспорядочно нагроможденных туч. Земля лежала под
серебристым инеем.
Анна шла, осторожно поглядывая по сторонам. Шатаясь от боли в ногах,
за ней тянулись Максим и Андрей. Похрустывал молодой осенний ледок,
кружились в воздухе редкие снежинки.
День беглецы провели под стогом на полях у Архипа Хромкова, а вечером
взяли путь на Юксу.
С приходом Антона Топилкина и шахтеров в жизни партизанского лагеря
начались большие перемены.
Прежде всего была отменена местническая организация отряда. Вместо
отрядов, стихийно образовавшихся из партизан лишь одного населенного
пункта, были созданы нормальные армейские части из партизан разных сел и
деревень. Так как людей насчитывалось уже более полутысячи и приток их не
прекращался, то взводы были сведены в четыре отряда, а вся партизанская
организация получила наименование Юксинской партизанской армии.
Отряды, помимо командиров, возглавляли комиссары — шахтеры.
Официально было объявлено, что отныне Матвей Строгов является командующим
партизанской армией, Антон Топилкин — комиссаром, а бывший капитан Илья
Александрович Старостенко — начальником штаба.
Мартын Горбачев, проявивший на хозяйственной работе много прилежания
и умения, получил повышение в должности. Он именовался теперь начальником
материально-продовольственного и боевого снабжения. Тимофея Залетного,
оказавшегося на редкость способным начальником, назначили помощником
командарма, а начальником разведки и связи стал Архип Хромков.
Период сколачивания сил и отсиживания в тайге заканчивался, на
очередь выдвигались военные и политические задачи: выход на тракт, разгром
колчаковцев, захват населенных пунктов, восстановление Советской власти в
селениях, установление связи с Красной Армией по мере ее приближения с
запада.
В конце сентября Юксинская партизанская армия начала готовиться к
выступлению из тайги.
По замыслу командования, оперативная задача наступления состояла в
том, чтобы стремительным ударом овладеть притаежными селениями
Балагачевой, Подосиновкой, Ежихой и, закрепившись здесь, выйти к Сергеву и
взять под свой контроль дорогу, идущую на Волчьи Норы и Жирово.
Второй этап наступления должен был повести к захвату Волчьих Нор и
Жирова и восстановлению Советской власти во всем огромном таежном крае.
В одну из ночей в начале октября партизанские отряды поднялись с
берегов Светлого озера и четырьмя колоннами двинулись каждая в своем
направлении. На Балагачеву шел отряд Кинтельяна Прохорова, на
Подосиновку — отряд Калистрата Зотова, на Ежиху — отряд ломовицкого
батрака Кондратия Загуменного. Четвертый отряд, под командованием ежихинца
Ивана Каляева, оставался в резерве и следовал в направлении Челбакских
гор, как срединного пункта, расположенного на одинаковом расстоянии от
всех трех селений, намеченных к захвату.
Командование было с отрядами: Матвей Строгов — с Прохоровым, Антон
Топилкин — с Зотовым, Старостенко — с Загуменным.
Тимофей Залетный оставался с резервным отрядом и замещал командующего
армией. Тут же находились Архип Хромков, дед Фишка и большинство
разведчиков и связных.
В течение двух суток разведчики неустанно рыскали по всей округе. Они
побывали в Балагачевой, Подосиновке и Ежихе и, доставив отрядам самые
свежие и точные сведения о белых, теперь заслуженно оставались на отдыхе,
в резерве. Ни в Ежихе, ни в Подосиновке вооруженных сил противника
обнаружено не было, в Балагачевой стояло до взвода солдат и, как удалось
узнать деду Фишке, ожидался приезд какого-то начальника из Волчьих Нор.
В связи с этим отряду Кинтельяна Прохорова были выделены почти все
винтовки, пулемет и пять лошадей из восьми имевшихся у партизан.
В резерве дед Фишка остался с большой неохотой. Ему хотелось
непременно быть вместе с племянником, и перед тем, как отрядам разойтись,
он сказал Матвею:
— Мне, Матюша, пожалуй, с тобой надо пойти. Я ведь хороню тут места
знаю. Да, гляди, и помогу поднести что-нибудь.
И он начал было собираться. Но на этот раз племянник оказался строг и
неумолим.
— Ты не путай, дядя, нам карты. Раз оставили тебя здесь, значит так
нужно. И ты, пожалуйста, не самоуправничай; это для нас сейчас самое
большое зло.
Дед Фишка начал доказывать, что в отряде он будет более полезен, но
командующему слушать его было некогда. Матвей вскочил на лошадь и, кого-то
браня, поскакал к отряду Кинтельяна Прохорова.
К вечеру резервный отряд Каляева выдвинулся до Челбакских гор и
остановился. Что предстояло отряду дальше, пока было неизвестно.
С наступлением ночи пошел мокрый, липкий снег. Залетный приказал на
скорую руку соорудить из пихтовых веток балаганы. Дело это было простое,
минутное, и вскоре резервники, укрывшись в балаганы, грелись возле
небольших костров.
Ни ночью, ни утром из отрядов никто не появился. Люди были настроены
нетерпеливо, тревожно.
Залетный стал уже думать о посылке в отряды связных, но в полдень
появился верхом на лошади Илья Александрович Старостенко.
Завидев начальника штаба, партизаны со всех сторон бросились ему
навстречу и окружили его.
— Что слышно, Лександрыч? — спросил дед Фишка, выражая всеобщее
нетерпение.
Грузный, медлительный Старостенко, взглянув через ободок очков на
партизан, в свою очередь, спросил:
— Что слышно от командарма?
— Ничего, — сказал Тимофей Залетный.
— Плохо, — чмокнув губами, недовольно бросил Старостенко. Он слез с
лошади, стряхнул с себя колючки сухой хвои и, видя, что на него выжидающе
смотрят, сказал:
— Ну что ж, у нас все прошло как нельзя лучше. Деревню заняли.
Советскую власть восстановили. Реквизированный у населения хлеб,
находившийся под охраной старосты, вернули владельцам, старосту посадили.
Новых партизан человек тридцать приняли. Все нормально. У кого чай есть?
Пить хочу ужасно...
Кто-то из партизан подал ему котелок, и он, не дожидаясь, когда дадут
кружку, поднес его к губам и сделал несколько больших глотков.
Вестей от Антона и Матвея по-прежнему не было. Тимофей Залетный,
Старостенко, дед Фишка, Архип Хромков, командир отряда Каляев сидели у
костра, переговариваясь, — томительно тянулось время. Наконец Залетный не
вытерпел и, поднимаясь, сказал:
— Давай, Архип, посылай людей в Балагачеву. Чую я, неспроста
командарм молчит.
Начальник штаба поддержал Залетного. Архип молча встал, покрутил усы
и направился к разведчикам.
Но едва он сделал несколько шагов к балагану разведчиков, как за
спиной раздались радостные возгласы. Архип обернулся и все понял: на
спуске
...Закладка в соц.сетях
