Жанр: Драма
Строговы
...ленный земельный передел, товарищ Беляев, в интересах
бедноты и среднего крестьянства.
— Ясно, товарищ Ленин.
Матвею понравилось, что Владимир Ильич не откладывает своих решений,
и он сделал еще одно предложение.
— Общественные земли, товарищ Ленин, надо бы тоже к рукам прибрать.
— Какие это земли?
— Общие. К примеру, кедровник в Волчьих Норах. Урожай с него всем
селом снимаем, а кулаки уже пытались им завладеть, — пояснил Матвей. —
Теперь прибавились еще купеческие земли. По всем нашим таежным волостям
было много купеческих пасек. Сколько на них народу поразорилось — счету
нет! Крепкий мужик потянется туда, товарищ Ленин, а отдавать ему эти земли
никак нельзя.
— Почему?
— Народным горбом эти земли возделаны.
— Уж это так, товарищ Ленин, — заговорил Силантий Бакулин. —
Батюшка-то вот Матвея Захарыча со всей семьей, почесть, тридцать лет
горб-то гнул на купца Кузьмина. А что от этого получил? Кузьмин же и
согнал его с обжитого места.
— Да один ли Кузьмин?! А на Голованова разве не работали? А на
Белина, на братьев Синебрюховых? — продолжал Матвей.
Владимир Ильич сидел, опершись локтями на стол и подперев щеку
ладонью. Изредка взгляд его устремлялся мимо партизан, куда-то вдаль.
Неожиданно он поднялся, заложил руки в карманы, отступил на шаг от
стола и заговорил просто и горячо о том, что пролетарская революция
навсегда уничтожила частную собственность на землю, что отныне земля —
достояние народа. А кедровник как источник материальных доходов всего
общества должен принадлежать обществу и никому более. Всякая попытка
отторгнуть его в интересах одного хозяина или группы хозяев есть
противозаконное, антигосударственное дело, и это не может быть допущено
Советской властью. Что касается купеческих земель, то они также являются
собственностью государства, и Советская власть охотно предоставит их
сельскохозяйственным коллективам средних крестьян и бедноты, созданным на
основе их добровольного соглашения.
Партизаны переглянулись между собой. Дед Фишка громко вздохнул, и в
этом вздохе Ленин, должно быть, почувствовал желание старика высказать
что-то свое, сокровенное. Он сел и внимательно посмотрел на деда Фишку.
Тот заговорил нестройно и сбивчиво:
— Ну, а это по праву, товарищ Ленин? Зимовские завладели Юксинской
тайгой и никого туда не пускают. Будто бог-то для одних Зимовских лес
вырастил да зверя с птицей расплодил! Поначалу Степан Иваныч всех выживал
оттуда. Ну, этого самого на тот свет отправили... Теперь его сынок,
Егорка, тем же делом вздумал заниматься. Обстреливают охотников — и баста.
Андрюху Заслонова оставили без ног... А посуди-ка сам, товарищ Ленин, как
охотнику жить без тайги?
Слушая деда Фишку, Владимир Ильич смотрел на него добродушно и
улыбался, а когда тот договорил свое, выпрямился и, став официальным,
сказал:
— Товарищ Беляев! Как Председатель Совета Народных Комиссаров я
предписываю вам оградить права охотников от хищников-предпринимателей и
бандитов всякого рода...
— Оградим, товарищ Ленин.
Дед Фишка вначале не понял всего смысла сказанного Владимиром
Ильичем, но, взглянув на Матвея, по просиявшему лицу племянника догадался,
что сказано что-то важное. Недоумение старика не осталось незамеченным.
— Советская власть, товарищ Теченин, — пояснил Владимир Ильич, —
передала землю крестьянам. У нее нет оснований обижать охотников.
Продолжайте охотиться в любой тайге — никто не имеет права мешать вам.
Теперь дед Фишка все понял и чуть не прослезился.
— Товарищ Ленин! — горячо воскликнул он. — Народ этого вовек не
забудет, а я до самой смертушки благодарить тебя буду!
Разговор об Юксинской тайге, поднятый дедом Фишкой, возбудил у Матвея
желание высказать Ленину свою самую затаенную думу. С каждой минутой
пребывания у Ленина в нем росло чувство не только восторга, — его поразило
умение Владимира Ильича глубоко понимать жизнь крестьянина, укреплялось
ощущение какой-то непередаваемо большой и сложной близости к этому
человеку.
— Наша Юксинская тайга, товарищ Ленин, золотом славится, — сказал
Матвей. — Каменный уголь там находили, по озерам какие-то жирные ключи
бьют. Богатые люди это давно унюхали. Пробиралась туда экспедиция
следователя Прибыткина и инженера Меншикова. Да не повезло им — в пути
утонули. В прошлом году, когда партизанская армия встала у Светлого озера,
партизаны нашли в одной речушке золото, а в другом месте, в яру,
наткнулись на пласт черного каменного угля. Печки этим углем топили. Совет
нашей армии постановил тогда, товарищ Ленин, как только война кончится,
просить советское правительство послать в Юксинскую тайгу ученых людей.
Желает народ, чтобы у нас на Юксе свои прииски и шахты были.
Дед Фишка проворно поднялся.
— Я бы, нычит, за провожатого мог! Я первый туда вот с Матюшей,
Матвей Захарычем, — поправился он, — тропы торил.
Ленин усмехнулся, вновь осматривая щуплую фигуру старика.
— А не жалко вам, товарищ Теченин, свою тайгу отдавать? — спросил он
и наклонил голову, скрывая этим хитроватый прищур своих веселых глаз.
— Отчего жалко?! Мне этим дьяволам Зимовским жалко, а народу — ни
капельки не жалко. Помру — пусть люди добрые помянут, — сказал дед Фишка.
— Помянут! Обязательно помянут! — Ленин обвел всех смеющимися глазами
и шутливо закончил: — Но только хоронить вас, Финоген Данилыч, никто не
собирается.
— В матушку удамся — поживу еще. Матушка на сто четвертом убралась, —
вполне серьезно проговорил дед Фишка.
— Вы переживете матушку. Переживете! — весело сказал Владимир Ильич.
— Ну и слава богу. Дай бог и тебе долголетья, товарищ Ленин! — в тон
Владимиру Ильичу ответил дед Фишка.
Партизаны рассмеялись.
Ленин вынул платок из кармана, приложил его ко лбу, к глазам и,
спрятав в карман, обратился к Беляеву:
— Вашему губкому известно о том, что рассказывают товарищи?
— Известно-то известно, Владимир Ильич. Я об юксинском золоте еще до
революции слышал, но подступиться к этому делу мы не знаем как.
— Я буду ждать от вас, товарищ Беляев, по этому вопросу самый полный
и исчерпывающий материал. — И, взглянув на Матвея, Ленин заговорил
негромко, проникновенно, увлеченный, видимо, своими мыслями:
— Правительство и партия окажут вам, товарищи, всяческую поддержку в
деле поисков и освоения новых месторождений золота, угля, нефти. Нам
предстоит гигантская и благодарная работа — невиданно поднять
производительные силы России, изменить ее облик, преобразить ее окраины.
Три года прожил я в ссылке в Сибири, дважды пересек ее от Минусинска до
Урала. Какие неисчислимые богатства таятся в ее недрах, на ее просторах!
Нам первым выпадает честь поднять эти богатства, вдохнуть жизнь в огромные
пространства, охваченные спячкой и вековой патриархальщиной. За это надо
браться теперь же, не откладывая, не теряя ни одного дня. Изумительное,
захватывающее дело ждет вас, товарищи, в Сибири!
В душе Матвея все ликовало. В радостном возбуждении, порозовевший, с
блестящими глазами, он встал.
— На это дело, товарищ Ленин, подымем всех!
Поднялись со своих мест и дед Фишка, и Силантий с Мироном. Встал и
Тарас Семенович Беляев.
Ленин вышел из-за стола, приблизился к партизанам и начал говорить о
том, какие задачи сейчас стоят перед Советской властью в деревне.
Когда Владимир Ильич умолк и стало ясно, что беседа кончена, Матвей
сказал:
— Спасибо, товарищ Ленин, за науку. Приедем в Сибирь, расскажем
народу, какие большие дела затевает Советская власть.
Партизаны попрощались с Владимиром Ильичем и, не спеша, то и дело
оглядываясь, словно стараясь запомнить облик Ленина на всю жизнь, вышли из
кабинета. Владимир Ильич продолжал стоять на прежнем месте, посредине
комнаты...
Разгорался, светлел начавшийся сумрачным утром московский весенний
день. Опускалась вниз и тут исчезала сизая дымка, висевшая над городом с
самого рассвета. Взамен ее расплывалась по небу светлая нежная синева.
Обласканные нежарким лучистым солнцем, с веселым гамом резвились на
стрельчатых башнях Кремля, на золоченых куполах церквей, на потускневших
от времени резных главах Василия Блаженного чумазые галки.
Солнечные зайчики, поблескивая, играли на окнах дворцов, на меди и
чугуне царь-колокола и царь-пушки, на черных, будто вороненых, оградках
палат и церквей.
Партизаны вышли из Совнаркома, остановились возле здания и, щурясь от
яркого солнца, заговорили все сразу о том, о чем молчать не было сил.
Беляев стоял чуть поодаль. Он слушал разговоры партизан, покачивал
головой, щурил глаза.
— Серьезная работа, Матвей Захарыч, будет у нас в Сибири, — сказал
он, шагнув к Матвею.
— Как подумаю, Тарас Семеныч, аж дух захватывает! — мечтательно
проговорил Матвей и окинул взглядом широкий двор Кремля.
— Пошли, товарищи, дворцы смотреть! — предложил Беляев и направился к
Грановитой палате.
...Через два дня партизаны уехали в Сибирь, а Тарас Семенович Беляев
остался в Москве для участия в работе Девятого съезда партии.
3
Ранение надолго приковало Артема к постели. Рана была неопасной, но
заживала медленно и перед переменой погоды изнуряюще ныла.
Больше месяца Артем не выходил из дому, мучаясь от тоски и безделья.
За это время много значительных и интересных событий прошумело над
Волчьими Норами. Перестала существовать Юксинская партизанская армия —
одна часть бойцов и командиров влилась в Красную Армию, другая разошлась
по домам. Делегация, избранная еще на съезде революционного крестьянства
осенью, уехала в Москву, к Ленину. От тяжелых ран, полученных в рукопашном
бою, умер Антон Топилкин. Заехавший по пути инструктор политотдела Красной
Армии организовал в Волчьих Норах ячейку Коммунистического союза молодежи.
За кедровником, в буераках, появилась белая банда Демьяна Штычкова. Архип
Хромков, случайно забредший туда, утверждал, что своими глазами видел там
Демьяна, убийцу Маняшки Дубровиной.
Жизнь не стояла на месте, текла, захватывая в свой бурный водоворот
все новых и новых людей. В такие дни мучительно было находиться от всего в
стороне, лежать в горнице на кровати и тупо пересчитывать гвозди на
потолке.
Как только раненая нога чуть поджила, Артем, опираясь на березовую
палку, вышел на село.
Надвигалась весна. Всюду еще лежали сугробы снега, и речка была
прочно закована льдом, но приближение весны угадывалось по ветру, который
был мягче, шаловливее, чем зимой, и приносил какие-то особые запахи,
присущие только этому раннему периоду весны.
Эти-то запахи и обостряли в Артеме ощущение тоски, волновали кровь,
возбуждали смутные и томительные желания.
Прихрамывая на правую ногу, он бесцельно прошелся по улице, посидел
возле сельсовета с комсомольцами, рассказал им о походе Красной Армии с
Урала в Сибирь, о приезде на фронт соратников Ленина.
В этот день ему почему-то особенно было тоскливо. Образ Мани
Дубровиной по-прежнему владел всем его существом, и он снова и снова
вспоминал о невозвратных минутах, проведенных с ней незадолго до ее
смерти.
Поравнявшись с домом Сурковых, Артем замедлил шаги и, оглядывая
улицу, подумал:
Вот тут где-то пролила она свою кровь
.
Ему стало так больно, так горько...
Не зайти ли к Дуняшке, она-то поймет, как жить мне
, — шевельнулось
в уме.
Он остановился в раздумье и услышал стук в окно. Дуняшка заметила его
и зазывала в дом.
— Давно ли поднялся-то, Артем Матвеич? — отрываясь от зеркала,
спросила его Дуняшка.
— Только что, Дуня.
— А я все навестить вас хотела, да постеснялась, по правде сказать.
Ну-ка, думаю, не поглянется вам мой приход, — певуче говорила Дуняшка.
— Ну что ты, Дуня, рад был бы. Полежи-ка пять-то недель в кровати. С
тоски пропадешь! — проговорил Артем, осторожно присаживаясь на табурет.
Дуняшка засуетилась по прихожей с веником в руке — смахнула сор под
железную печку, наскоро раздернула половичок у порога, сбившийся в кучку.
Проделав все это проворно, легко, она села за стол, спросила:
— Тоскуешь?
— Тоскую, Дуня, — признался Артем.
— А я все во сне ее вижу. Снится она мне в белом платье, с венком из
цветов на голове, точь-в-точь такой, как, бывало, на девишнике в троицу...
Они просидели с полчаса, вспоминая Маню, свою юность, друзей, одни из
которых жили тут же, по соседству, а другие, вроде Ромки Горбачева,
сложили голову на чужбине.
Артем ушел от Дуняшки еще более расстроенный, со смутным чувством
неудовлетворенности жизнью.
Проснувшись утром, он горько подумал:
Опять длинный, скучный день
наступил
, — но вспомнил о Дуняшке и почувствовал облегчение.
Схожу опять к ней, все-таки время пройдет незаметно
, — решил Артем,
вставая с постели.
Дуняшка встретила его, как и вчера, с радостью, от волнения даже
слегка зарделась.
Через день Артем вновь пришел к Дуняшке, а потом зачастил к ней
каждодневно, а то и на дню дважды.
Дуняшка вязала сети для рыбаков, и присутствие Артема нисколько не
мешало ей заниматься своим делом. Дочка ее по целым дням находилась у
соседей, Пьянковых, где у нее были подружки такого же возраста, и тишина,
стоявшая в доме, всегда располагала к беседе.
Разговоры у Артема с Дуняшкой были все о ней, незабвенной Мане.
Охотно уступая просьбам Артема, Дуняшка рассказывала длинно, со всеми
подробностями, о том, как жила эти годы его невеста.
Слушая Дуняшкин певучий говорок, Артем живо представлял себе всю
жизнь Мани Дубровиной: ее уход от родителей, работу по найму на эстонских
хуторах, вступление в партизанскую армию в то время, когда партизаны
стояли еще в Юксинской тайге, у Светлого озера, участие в боях и тоску,
тоску по нему, Артему...
Дни шли за днями, а тема их разговоров не менялась. Когда нового
ничего не приходило на ум, Дуняшка принималась пересказывать старое.
Но в конце концов это, видимо, утомило ее, и однажды, прервав свой
рассказы, она сказала:
— А вы-то как жили, Артем Матвеич? От вас почти три года не было ни
слуху ни духу. Многие вас и в живых не считали...
Артем очнулся от задумчивости, в которой он всегда пребывал, слушая
Дуняшку, вскинул черную ломаную бровь.
— Ох, долго мне о себе рассказывать, — сказал он и вздохнул. — Немало
и мной пережито. Вначале, как призвали, служил в Иркутске, в пехотном
полку, потом с немцами воевал. Летом семнадцатого года был ранен и попал в
лазарет в самый Петроград. Вышел из лазарета, в партию большевиков
записался. В октябре вместе с матросами мы, красногвардейцы, приступом
царский дворец брали. Самого Ленина на съезде Советов слышал, в самом
зале, в охране, стоял. Ну, а потом опять началась походная жизнь. На
разных фронтах побывал, а больше воевал против Колчака, на Урале и под
Тюменью. Сначала рядовым был. А в январе тысяча девятьсот девятнадцатого
года собрали нас, коммунистов, и назначили на командные должности. Пока
вот сюда не послали, в Красной Армии ротой командовал...
Он посмотрел с улыбкой на Дуняшку, развел руками: вот-де и все — и,
помолчав, впадая вновь в задумчивость, тихо спросил:
— Ну, а предчувствия-то у нее были, как мне приехать?
— Были, Артем Матвеич! — воскликнула Дуняшка. — Бывало, ворожим на
картах, а ей все встреча с трефовым королем выпадает. Возьму скажу ей:
Ой, Маня, едет где-то Артем Матвеич!
Засияет вся, обнимет меня, шепчет:
Живой он, живой, что бы ни говорили, а живой
.
Артем низко опустил голову. Долго длилось молчание. Розовели стекла в
окнах от лучей заходящего солнца, погромыхивал от ветра ставень, с легким
стуком бегал челнок в руках Дуняшки. Артем сидел задумчивый, все в той же
позе — сгорбившись, устремив взгляд куда-то в пустоту. Потом он выпрямился
и, словно отвечая на свои мысли, сказал:
— И надо же было этому приключиться! Ну, не уйдет от меня Демьян,
клянусь, не уйдет!
Дуняшке стало жалко Артема, — понятны и близки ей были его
переживания. Она ласково посмотрела на него, участливо проговорила:
— Худеть вы стали, Артем Матвеич. От тоски все. А что ж без конца
тосковать? Что было, того не вернешь. Я вот тоже, когда получила письмо о
смерти Васи, горевала-горевала, а потом поняла, что слезами горю не
поможешь.
— Это верно, Дуняша, — вздохнул Артем, — жить надо...
— Как же, Артем Матвеич, жить собираетесь? Здесь останетесь или
уедете куда-нибудь? — спросила Дуняшка.
Артем взглянул на нее, усмехнулся:
— Чудачка ты, Дуня! Куда же мне из родных мест ехать? Некуда. Да и ты
тут. Оттого, что была ты подругой Мани, ты теперь мне дороже всех на
свете... Возьму вот и женюсь на тебе, — закончил он совсем неожиданно и не
то в шутку, не то всерьез.
Дуняшка испуганно взглянула ему в глаза, стараясь понять, смеется он
или говорит серьезно. И вдруг судорожно схватила Артема за руку, прижалась
к его плечу головой и заплакала.
— Ты что, Дуня? Что? Может, я чем обидел тебя?..
Но сколько ни добивался Артем, Дуняшка не сказала ни одного слова в
ответ. Он ушел домой взволнованный и долго думал о том, что значат ее
слезы.
Целый день Артем работал по хозяйству — пилил дрова, веял в огороде,
на ветру, зерно для помола. Притомившись с больной ногой, он собрался лечь
пораньше спать, но едва смерклось — потянуло к Дуняшке. Направляясь к ней,
Артем про себя отметил, правда мимолетно, в глубине сознания, что идет
получить от нее какой-то важный ответ на свои мысли, такие неожиданные и
волнующие.
Ее слезы... они не выходили у него весь день из ума, и ощущение ее
горячего порыва было так свежо, будто все это произошло минуту назад.
Дуняшка ждала его. В доме было по-праздничному чисто, тепло, стол был
накрыт скатертью, табуретки и стулья стояли в строгом порядке — уютом
веяло из каждого угла. Сама Дуняшка была тоже приодетой, прихорошенной: в
пестреньком ситцевом платье, в ботинках, в коричневых, фабричной вязки,
чулках. Артем заметил это сразу, вмиг охватив все одним взглядом.
Пристраивая на гвозде у двери свой полушубок, он, первый раз за все
это время взглянув на Дуняшку, мимолетно, чуть ли не бессознательно
отметил, что она высока, стройна и белое лицо ее с румянцем и ямочками на
щеках нежно и миловидно.
Он думал, что Дуняшка непременно заговорит о вчерашнем... Но она, в
отличие от других дней, была оживленнее, веселее, и озорной смех ее то и
дело звенел по всему дому.
Привыкшие говорить только о Мане Дубровиной, они и в этот вечер
пытались вспоминать ее, но что-то новое, не подвластное им, вторглось в их
жизнь, и не было больше сил удерживать себя в прежнем настроении грусти и
тихих раздумий. Они заговорили о себе, пока еще сдержанно, со смущением и
колебаниями в душе, но было уже ясно, что они неудержимо несутся по
вечному пути: живым — живое.
Делегаты вернулись во второй половине апреля. Весна была в полном
разгаре. Грохотали по каменистым ущельям бурные горные речки. Холмы
пестрели, как бока пегой лошади: на гребнях и полянах рыжел прошлогодний
бурьян, а под лиственницами с северной стороны снег лежал сугробами, почти
нетронутый.
Тракт местами взломался: вздыбились льдины на речках, ощерились
разрушенными пролетами деревянные мосты, чернели верстовые проталины на
солнцепеках. Ехать на лошадях было невозможно — делегаты шли пешком.
Осторожно, с риском для жизни перебирались через взбушевавшиеся речки.
Продвигались медленно — иной день верст десять — пятнадцать. Зато сколько
народу перевидали, скольким людям ленинскую правду из уст в уста передали!
Когда наконец добрались до Волчьих Нор, с неделю ни днем, ни ночью не
закрывались двери в избах делегатов. С расспросами о поездке к Ленину шли
старые и молодые. Много народу нахлынуло из других деревень. Делегаты
отчитывались на собраниях, но это не уменьшало потока любопытствующих.
Мужики и бабы приходили к делегатам домой и допытывались с глазу на глаз:
а на самом ли деле Ленин велел произвести земельный передел, а не ошибка
ли то, что кедровник теперь общественный на веки вечные, а правда ли, что
купеческие угодья тоже станут народными, а верно ли, что на Юксе
замышляется закладка приисков и шахт?
Делегаты повторяли все то же самое, что они говорили на собраниях,
люди уходили от них окончательно убежденными, и народная молва все выше
вздымала на гребень славы дорогое и близкое имя: Ленин.
Дед Фишка в эти дни не знал ни сна, ни покоя. С одинаковым увлечением
он рассказывал о поездке к Ленину мужикам, комсомольцам, старухам и даже
ребятишкам.
— Ну, а Москву-то посмотрел, нет ли, дед? — спрашивали старика.
— А то как же? Сам Тарас Семеныч Беляев водил. Царские палаты и
дворцы показывал, потом на Лобное место ходили, смотрели, где Стенька
Разин смертушку принял... Велик город Москва! Народ туда со всего света к
Ленину тянется. А только старикам там не житье. Шли мы с вокзалу, и увидел
я на шестом этаже старушку одну. Вышла она из дому на приклеток, нычит,
встала, голову свесила и глядит оттуда, бедняжка, жалобно-жалобно. Такая
жалость за сердце меня взяла — ужасть! Ведь теперь ей до самой смерти
оттуда наземь не сойти...
Чуть дороги подсохли, дед Фишка заторопился на Юксу. Матвей, к
которому он обратился за советом, сказал:
— Сходи, дядя, а осенью, может быть, вместе выберемся.
Дед Фишка только зажмурил глаза: это было пределом его мечтаний.
— Замышляю я, Матюша, побывать нынче на Веселом яру. Степан Иваныч
Зимовской последние годы больше все там копался, а вот-таки на самую жилу
он не напал. На мой сгад, надо выше ее искать. Помнишь еловые буераки?
— У Гремучих ключей?
— Вот-вот.
— Ну, попытай.
Дед Фишка исчез, как обычно: тихо, бесшумно. Утром Строговы
поднялись, а его уже и след простыл.
Шел старик в этот раз в тайгу не спеша: в каждой деревне
останавливался на ночевку, заходил на хутора, подолгу разговаривал со
всеми встречными.
А чего мне теперь торопиться? Степана Иваныча нет, а Егорка... ну, с
Егоркой разговор короткий: будешь добром охотиться — охоться, станешь
хозяином себя выставлять — высадим. Ленин!.. Ленин-то не про то ли
наказывал?
— рассуждал сам с собой дед Фишка.
Чувствуя себя свободно, спокойно, дед Фишка без устали рыскал по
тайге. Строговы начали уже беспокоиться, а он все не возвращался.
— Не завалился ли он где-нибудь в лесу, Матюша? — озабоченно говорила
Агафья.
Но Матвей был уверен, что старик в полном здравии и задерживается по
другой причине.
— Давно он, мама, не бывал в тайге — стосковался. Я и сам бы теперь
пожил там. Гляди, вот-вот явится, — успокаивал Агафью сын.
И верно, как-то раз утром игравшая с подругами на улице Маришка
вбежала в дом с криком:
— Дед Фишка идет!
Все Строговы, кроме занемогшей Агафьи, высыпали за ворота. День был
праздничный и ласковый, лучистый, с освежающим резвым ветерком от речки.
Улицы и поляны села пестрели от народа, а гармонисты перекликались из
разных мест звонкими развеселыми переборами.
— Вон он мчится, наш рысак, — с улыбкой сказала Анна, козырьком
приложив ладонь к глазам.
По мосту через речку, согнувшись, торопливой походкой шел дед Фишка.
На спине его топорщился мешок с дичью, через плечо висела медвежья шкура,
в руке — березовый посох, отливавший на солнце серебристой белизной.
Дед Фишка миновал мост, на минуту скрылся в проулке за изгородями,
банями и овинами и вышел на улицу села. Все приветствовали его с добрым
чувством: мужики снимали картузы, бабы отвешивали поклоны, молодежь
почтительно уступала дорогу. Дед Фишка кивал головой направо-налево, но
шага не убавлял, словно боялся, что его могут остановить.
Поднимаясь на косогор, он радостно замахал рукой и, еще больше
согнувшись, побежал короткими шажками, чуть вприпрыжку.
— Ты смотри-ка, он еще бегом пробует, — тронув Матвея за плечо,
проговорила Анна.
Видно, есть у старика неплохие вести — не терпится
, — промелькнуло
в уме Матвея.
Маришка с визгом бросилась навстречу старику. Дед Фишка пробежал
легкой полурысцой две-три сажени и вдруг упал на дорогу в пыль.
— Ах, запнулся! И куда торопится? — сказала Анна.
Прошло несколько секунд, а дед Фишка не подымался; Маришка
остановилась в нерешительности: бежать ли навстречу или вернуться? Матвей
переглянулся с Анной и сыновьями, и все они заторопились к старику.
Когда Матвей и Максим, опередившие Анну и все еще прихрамывающего
Артема, подошли к деду Фишке, он был уже мертв. Анна заголосила на все
село. Матвей снял со старика централку, мешок и медвежью шкуру, с помощью
Максима и Артема поднял его на руки и понес в дом.
Вскоре дед Фишка, о
...Закладка в соц.сетях
