Жанр: Драма
Строговы
...бмытый, одетый в новую рубаху — ту самую, в
которой был он у Ленина, — лежал на лавке в переднем углу. В прихожей
суетились уже соседи Строговых, а в горнице Матвей с сыновьями
рассматривали найденный в кисете деда Фишки самородок золота в полфунта
весом. Теперь это было как завещание: смело ведите народ на Юксу за
золотом.
По селу в это время сновали обеспокоенные люди.
— Слыхали, дед Фишка преставился...
— Неужто? Да его только что на мосту видели.
Люди верили и не верили этой вести. Все знали, как жизнелюбив,
неугомонен старик, и привыкли видеть его всегда бодрым и неунывающим.
Печальная весть быстро облетела село, и к Строговым потянулись люди
со всех улиц. Многих и теперь не покидали сомнения: да точно ли умер дед
Фишка? Они подходили к лавке, на которой лежал старик, и подолгу смотрели
на него.
Смерть мало изменила старика. Его худощавое лицо, заросшее мягким,
пушистым волосом, было все таким же открытым и задорным. Дед Фишка умер
мгновенно, и никаких мук не запечатлелось в его чертах. Мохнатые брови
закрыли глаза, и казалось, что дед Фишка нарочно спрятал их, как он часто
делал это, забавляя ребятишек. В маленьком, собранном теле и теперь
проглядывали стремительность, порыв. Думалось, что старик прилег отдохнуть
и вот-вот поднимется, засуетится — не по годам живо и молодо.
— Знать, недаром он говорил-то: умру и ногой дрыгну. Выходит, вещало
ему сердце, — разговаривали между собой старики.
Деда Фишку похоронили на третий день после смерти на большой площади
села рядом с могилами борцов за народную долю и Советскую власть — Антона
Топилкина, Марии Дубровиной, Калистрата Зотова и партизан, погибших в
последнем сражении.
На похоронах с речью от имени партийной ячейки и бывших партизан
выступил Тимофей Залетный. Он говорил, как всегда, пламенно и горячо,
называя деда Фишку самыми почетными именами.
Матвей Строгов стоял опустив голову, из глаз его падали слезы, и
горечь сжимала сердце.
2
Земля была в буйном цветении. Никогда еще не цвели так сильно
багульник и черемуха. Палисадники у домов и заросшие кустарниками берега
речки ослепительно белели, будто запорошенные снегом; склоны холмов
пламенели в красновато-фиолетовой кипени цветущего багульника. В два-три
дня молодая травка пробила землю и преобразила поля: рыжие, неприветливые
бугры и поляны покрылись нежной зеленью. Речка прошумела половодьем, на
редкость многоводным и дружным. Вода хлынула по протокам и пересохшим
старицам, вышла из берегов, затопила луга. Половодье не затянулось,
предвещая хороший травостой. В самый сев, один за другим, выпало несколько
дождей. В теплой, влажной земле зерно проклевывалось в два раза быстрее,
пашни густо щетинились острыми стебельками. Дружные всходы сулили добрый
урожай хлебов.
Не по-обычному людно было на полях в этот год. Произведенный ранней
весной земельный передел приблизил поля крестьян к селу, избавил их от
изнурительных двадцативерстных концов от усадьбы до пашен и назад. Передел
неизбежно переместил часть земель от одного общества к другому. Волченорцы
отдали восточные поля жировцам, а северные — ягодинцам. Зато с юга им
передали жировские земли, а с запада ягодинские. Земля в Юксинском крае
повсюду была жирная, плодородная, и редко кто горевал о таком перемещении
полей. А выигрыш был очевиден: наделы больше не тянулись длинной, узкой
полосой, а облегали селения полукольцом. Безлошадным и однолошадным
хозяйствам наделы нарезали сразу за поскотиной, а Юткины и другие богачи
получили землю на крайней обочине волченорских участков.
Матвей торопился на поля. Он ехал верхом на совдеповском
коньке-горбунке
— низкорослом гнедом жеребчике монгольской породы.
Еще перед пахотой волченорская беднота решила объединить свои наделы
и обрабатывать землю совместными усилиями. Председателем товарищества был
избран Мартын Горбачев. В партизанской армии, в должности ее интенданта,
проявил он и предусмотрительность и бережливость. На новом посту оказался
Мартын еще более хлопотливым и деловитым. Обойдя дворы, учел он весь
инвентарь, от хомутов до телег. Потом свез все это в кузницу и вместе с
другими мужиками принялся за починку. Как ни скуден был достаток бедняцких
дворов, а инвентаря набралось немало. Две недели с утра до вечера не
затихала горячая работа в кузнице. Семян товариществу выделил из
государственных фондов волисполком. Земля находилась теперь совсем
близко — сразу за селом. А тут надвинулась дружная, благодатная весна.
Само солнце шло навстречу новой жизни, которую затевали на суровых
сибирских просторах волченорские крестьяне...
Матвей понукал коня, настегивал его по круглым бокам ременными
поводьями. Торопился он на поля не из простого любопытства к делам
артельщиков — с часу на час из города ожидался обоз с машинами.
Беляев, которому Матвей сообщил об организации в Волчьих Норах
товарищества, как всегда, отозвался большим письмом, давая ряд советов.
Тут же он сообщал, что вопрос о помощи волченорскому товариществу крестьян
поставлен в губисполкоме и, возможно, что-нибудь удастся выкроить для него
со складов губсовнархоза.
По правде сказать, Матвей не надеялся на получение такого вида
помощи. У молодого Советского государства, все еще вынужденного отбиваться
на Дальнем Востоке от американских и японских интервентов, было и без того
много неотложных нужд и прорех. Но не прошло и десяти дней после письма
Беляева, как Матвей получил официальное постановление губисполкома.
Волченорскому земледельческому товариществу крестьян предоставлялся
долгосрочный кредит для приобретения сельскохозяйственных машин. Со
следующей почтой пришли наряды губсовнархоза.
В город за получением машин отправился Артем Строгов. Он все еще
прихрамывал, ходил с палкой. Попутно надо было показаться городским
врачам.
Возвращения Артема ждали с большим нетерпением. Весть о
предоставлении товариществу государственного кредита на машины
взбудоражила всех. Судили и рядили об этом в каждой избе. Многие не
верили, что государство рискнуло дать кредит бедноте, с которой в случае
неустойки и взять нечего. Богатые мужики, вроде Герасима Круткова и Ефима
Пашкеева, пускали злобные слушки, один гаже другого.
Матвей знал все это и тревожился. Хотя вера его в молодое Советское
государство была непоколебимой, но тем не менее на душе у него было
тревожно. А вдруг Артем не доведет дело до конца и подводы, ушедшие за
машинами, вернутся пустыми?
Правда, он наказал сыну непременно побывать у Беляева, но тот ведь не
сидит на месте, а все время колесит по губернии...
Утром в волостной исполком заявился ломовицкий партизан Никита
Михеев. Он ехал из города налегке и в пути под Соколиновкой обогнал обоз с
машинами. Артем попросил его заехать в Волчьи Норы и сказать Матвею
Строгову, что к полудню машины прибудут на поля товарищества.
Матвей несколько минут поговорил с Никитой, проводил его и заспешил
на поля.
— Принимай рапорт, товарищ командующий, — сказал Мартын Горбачев,
когда Матвей подъехал к полевой избушке и спешился. — Пшеницу посеяли всю.
Завтра начнем сеять овес и гречиху.
— Вольно! Молодцы! — шутливо крикнул Матвей и, не в силах сдержать
себя, поделился радостью: — Машины, Мартын, на подходе. Вот-вот будут...
Мартын, по-видимому, переживал те же чувства, что и Матвей: верил, но
тревожился. От слов Матвея он просиял, вскочил с толстого бревна и бойко
запрыгал на одной ноге к избушке.
— Эй, мужики, вставайте! Командующий прибыл!
Через минуту из избушки вышли Тимофей Залетный, Силантий Бакулин,
Максим Строгов и с полдесятка подростков-бороновальщиков.
Они поднялись на рассвете, решив засеять и забороновать последние
загоны яровой ржи до наступления жары. Сделав дело, легли спать. Только
заснули — явился Матвей.
— Надо народ собирать, товарищ командующий, — предложил Тимофей
Залетный, узнав, по какому случаю приехал Матвей на поля.
— Ты, наверно, речь, Тимофей, думаешь сказать? — улыбчиво щурясь на
Залетного, спросил Матвей, зная, что Тимофей любит выступать на митингах и
собраниях.
— А что же? Могу! Насчет смычки города и деревни, — еще больше
загораясь, сказал Залетный.
— Да, это бы неплохо, только народу вот мало, — выразил свои сомнения
Матвей.
Но сомневался он напрасно. Пока Матвей и Мартын подсчитывали луговые
угодья товарищества и разговаривали о том, как лучше провести сенокос,
Тимофей Залетный разослал по полям комсомольцев собирать народ. Вскоре
люди один за другим, и верховые и пешие, потянулись к избушке. Узнали
каким-то образом о приближении обоза с машинами и в селе. Кое-кто из
мужиков, колебавшихся со вступлением в товарищество, не упустили этого
случая и приехали посмотреть на все своими глазами.
К полудню у избушки собралась толпа. Народ все прибывал.
— Смотри-ка, и в самом деле придется митинг проводить, — сказал
Матвей Мартыну.
Приближение обоза он заметил первый, хотя за городской дорогой
наблюдали все неотрывно. На густом осиннике, темной полосой тянувшемся по
склонам широкого лога, вдруг весело заиграли солнечные блики. Они прыгали
по осиннику, как по стене.
Матвей сразу понял, что это отражается зеркальная гладь стали машин.
— Едут! — сказал он.
— Где едут? — удивился Мартын, прикладывая ладонь к глазам и
всматриваясь в даль.
— А ты смотри лучше, скоро увидишь дугу первой подводы, — ответил
Матвей.
— Ну и глаза у тебя! — восторженно присвистнул Мартын. — Я ни черта
не вижу.
Но не видел не только Мартын. Вся толпа тщетно обшаривала десятками
глаз каждый куст у дороги. Матвей смеялся, подзадоривая смотревших, но
наконец не выдержал и рассказал всем, как он узнал, что подводы с машинами
поднимаются по косогору из лога.
Вскоре показалась первая подвода, вторая, пятая, седьмая. На первой
телеге, загруженной какими-то частями машин, сидел Артем. Он был без
фуражки. Ветерок шевелил его черные волосы.
Увидев подводы, нагруженные машинами, сына, гордо восседающего на
телеге, Матвей почувствовал, как защемило сердце, спазмы сжали горло.
Это
же новая жизнь идет! Сколько за нее бились, сколько мук приняли, крови
пролили!
Опустив голову, Матвей искоса взглянул на Мартына. Тот стоял
выпрямившись, как солдат. Губы у него тряслись, плечи вздрагивали, а по
просветленному лицу текли слезы.
Стареем, что ли? А может быть, так и
надо?
— пронеслось у Матвея в мыслях.
Толпа ринулась к подводам, окружила их, Матвея с Мартыном оттиснули.
Тимофей Залетный подскочил к Артему, перебросился с ним несколькими
словами и прыгнул на телегу.
— Товарищи! — раздался его зычный голос. — Вы посмотрите, вы... вы
только посмотрите... — Волнение душило его, он ударил себя ладонью в
грудь. — Стали мы сегодня богаче Юткиных и Штычковых в несколько раз. Были
батраки, самые последние люди, а теперь — строители коммунизма, первые
люди всего мира. Эти машины дал нам рабочий класс, партия большевиков,
Ленин. Смычка рабочих и крестьян — вот наш путь...
Тимофей говорил горячо и воодушевленно, и, слушая его, Матвей думал:
Такой даже самых осторожных увлечет
.
После Залетного с речью выступил Артем.
— Товарищи! Я передаю вам привет от Тараса Семеныча Беляева. Он
просил сказать вам, что наступит время, когда на поля наших деревень
Советская власть пошлет не только сеялки, сенокосилки и конные грабли, а
тракторы и автомобили. Советское государство станет государством
электричества и обилия машин...
Мужики плотно окружили телегу, на которой стоял Артем, и слушали его
с напряженным вниманием.
Величаво плыли над Волчьими Норами меловые облака. Щедро лилось
ласковое июньское солнце, затухая лишь на короткие часы ночи. Свежей,
первозданной зеленью покрылись поля. От кипучих побегов молодой листвы
курчавились деревья. Днем теплый, пахучий, будто настоенный на цветах
воздух дрожал от гула: все живое неистово прославляло землю, солнце,
жизнь. Да что днем! Не утихало это и ночью: девушки пели звучные песни до
самой зари, а когда они замолкали, на смену им появлялись со своими
волшебными трелями залетные песельники — соловьи.
Матвей засиживался в волостном исполкоме почти до рассвета. Уставший
от бесконечных хлопот, начинавшихся рано поутру, он шел домой неторопливо,
дыша с наслаждением и полной грудью. Все это время он испытывал такой
прилив сил, такую увлеченность работой, что душа переполнялась через край.
Прислушиваясь к девичьим голосам, Матвей вспоминал весенние и летние
дни восемнадцатого года, когда над деревнями Юксинского края стояла
мрачная тишина и слышались только слезы и стоны, и думал:
Поют! Большой кровью народа куплены эти песни, и бережно, ох, как
бережно нужно блюсти добытую свободу...
Он вспоминал погибших: Антона Топилкина, Старостенко, Калистрата
Зотова, волченорских, ежихинских, ломовшгких, сергевских, балагачевских,
петровских партизан... Судьба им не сулила жизни на свободной земле, а
сколько живого дела могли бы поднять на своих плечах эти верные товарищи!
Всего лишь несколько месяцев в Юксинском крае, преобразованном
губисполкомом в Волченорскую волость, стояла у руля жизни Советская
власть, а перемены произошли разительные.
По обоюдному согласию волченорцев и новоселов, у кедровника на берегу
речки сооружалась большая, не в пример юткинской, общественная маслобойня
на водяной тяге.
На месте купеческих пасек создавались пасеки потребительского
кооперативного общества.
В Волчьих Норах, в Бадагачевой, в Ежихе, в Сергеве — по всему
Юксинскому краю возникали сельскохозяйственные товарищества и коммуны.
Решением волостного исполкома, принятым по настоянию Матвея,
предприятия активных деятелей кулацкой
армии содействия
— Юткиных,
Штычковых, Буяновых, Зимовских — были национализированы и переданы в
ведение местных советов.
Как ни далека была эта таежная сторона, но и сюда долетали вести о
жизни молодой Советской республики.
С новой силой разгорелась борьба с интервентами: на Украину и в
Белоруссию вторглись польские паны, на юге держался Врангель. Дальний
Восток был под пятой японских империалистов. Много еще крестьян стояло под
ружьем, в городах начался голод. Страна нуждалась в помощи...
Волостной исполком снаряжал красные обозы, и в город тянулись телеги
с хлебом, шерстью, кедровыми орехами, дичью, пушниной. Всякий раз, как
только обозы доходили до места назначения, секретарь губкома партии Тарас
Семенович Беляев присылал письма с благодарностью за заботы о неотложных
нуждах республики.
Наблюдая за тем, какие дела осуществляет Советская власть, какой
подъем царит в народе, умная и внимательная ко всему Анна как-то сказала
Матвею:
— Ты не знаешь, Матюша, Ленин-то не из мужиков ли?
— Нет, Нюра. Тарас Семеныч сказывал, что рос Ленин в благородной
семье. Родитель его был в Симбирске инспектором над всеми школами...
Анна недоверчиво прищурила карие глаза, покачала головой, убежденно
проговорила:
— Непохоже что-то.
— Почему?
— Да потому. Будь он, Ленин, из благородных, разве он понял бы, что
крестьянину надо?
Матвей рассмеялся, восторженно сказал:
— Подожди, Нюра, дай срок, Ленин такую жизнь построит, о какой ты и в
сказках не слыхала!
Передохнув, он принялся горячо рассказывать ей о целях Советской
власти. Анна слушала его, и глаза ее загорались блеском. Слова Матвея
пробуждали и в ней желание окунуться в эту большую, захватывающую работу.
Однако о жизни она привыкла судить по фактам.
— Хорошо ты рассказываешь, — вздохнула она, — да сбудется ли это? —
Но, подумав, сказала: — Хотя все может быть. Народ жадно потянулся к новой
жизни. А народ все может. Сказывают, вон и на небо научились подыматься.
— Так я тебе про то и толкую! — с жаром подтвердил Матвей.
Утром, чуть свет, прискакал из Ягодного Мирон Вдовин. Он еще и войти
не успел, а Матвей догадался, что явился Мирон с нехорошими вестями. Был
он без картуза, с взъерошенными волосами, в длинной рубахе без пояса, в
разодранных штанах, босой.
Обеспокоенный его появлением, Матвей открыл окно и крикнул:
— Коня пусти во дворе да иди сюда скорее.
Перепрыгивая сразу через две-три ступеньки, Мирон поднялся на высокое
крыльцо белинского дома и вбежал к председателю волисполкома, запыхавшись.
— Матвей Захарыч, — еще не переступив порога, проговорил он, — банда
Штычкова кедровник спалить пыталась!
Матвей ударил ладонью об стол и со злостью сказал:
— А мы-то обрадовались, что власть в наших руках, распустили вожжи...
Мирон рассказал, как было дело. Пожар в кедровнике начался ночью.
Поджог был сделан на юго-западной опушке, самой удаленной от Волчьих Нор и
новосельческих поселков. Расчет поджигателей был понятен: пока народ
подоспеет, половина кедровника будет охвачена огнем. К счастью, в эту ночь
на лугах подростки из Ягодного пасли лошадей. Завидев зарево над
кедровником, они взнуздали коней и помчались на пожар. Один из них полетел
в поселок бить тревогу. Новоселы поднялись все, от мала до велика, с
баграми, лопатами, топорами и пилами в руках. Но когда они прибыли в
кедровник, большая часть работы была уже сделана. Подростки срубили
несколько кедров и преградили этим путь пламени, которое клубками
перепрыгивало с одной макушки на другую. Работой руководил Акимка Мишуков,
бывалый волченорский партизан, приехавший вечером за дровами и решивший
перекоротать ночь с ребятами у костра.
Матвей послал рассыльного за членами волисполкома Архипом Хромковым,
Тимофеем Залетным и Силантием Бакулиным. Те явились без промедления.
На заседании было решено создать в деревнях при сельсоветах дружины
из бывших партизан для охраны народного имущества. Тут же было договорено
начать подготовку к вооруженной облаве на буераки с целью захвата банды
Демьяна Штычкова. Проведение подготовки к облаве было возложено на Тимофея
Залетного и Артема Строгова, недавно избранного секретарем волченорской
партийной ячейки.
После заседания Матвей вместе с Мироном поехал в кедровник осмотреть,
велик ли ущерб, причиненный пожаром. Так в хлопотах миновал еще один день.
Вернувшись, уже когда стемнело, Матвей зашел в волисполком,
посмотреть, не оставил ли каких-нибудь бумаг секретарь, и решил
отправиться домой, — за весь день следовало хоть раз поесть. Но он не
успел загасить лампы, как услышал, что к волисполкому подъезжает кто-то на
телеге, — одиноко повизгивало колесо. Матвей насторожился, прислушался,
посматривая на дверь. Ждать пришлось недолго. Приехавший поговорил возле
крыльца со сторожем и, спотыкаясь в темноте о ступеньки, со стуком вошел в
дом.
— Что так, глядя на ночь, Кинтельян Прохорыч? — спросил Матвей,
завидев на пороге председателя Балагачевского сельсовета.
— А вот расскажу. И чую, Матвей Захарыч, удивлю тебя немало, —
сбрасывая с плеч запыленный дождевик, проговорил Кинтельян Прохоров.
— Ну-ка, садись, — опускаясь на стул и потирая ладонь о ладонь,
сказал Матвей.
Кинтельян сел.
— Приискатели в Юксинской тайге объявились, — сказал он.
— Кто такие?
— Братец твой.
— Влас?
Кинтельян утвердительно кивнул головой, а Матвей склонился над столом
и засмеялся таким звонким и веселым смехом, что Кинтельян вначале опешил,
а потом не утерпел и тоже заухмылялся.
— Ты погоди, Матвей Захарыч, смеяться. Дело там затевается
серьезное, — проговорил Кинтельян, видя, что его сообщение не только не
обеспокоило председателя волисполкома, а даже развеселило.
— Царя, Кинтельян Прохорыч, свалили, Колчака с иностранцами
разгромили, на кулачество узду набросили, а такого, как Влас, в два счета
вытряхнем, — сказал Матвей.
— Да не один он, Влас-то, Матвей Захарыч. Вместе с ним прибыл инженер
по фамилии Кузьмин. Он-то и есть главный воротила.
— Кузьмин? Да это не сын ли того Кузьмина, который меня с пасеки
выжил?
— Пожалуй. Говорят, что в юные годы бывал в этих местах.
— А ты сам-то виделся с Власом?
— Два раза разговаривал.
— Что же он?
— Вот, говорит, с инженером Кузьминым думаем прииск на Юксе основать.
Советская власть хоть, говорит, и ополчилась против частной собственности,
но в конце концов ей не обойтись без нее. Кузьмин, дескать, опытный
человек, знающий, к тому же имеет кое-какое оборудование, промывочные
машины. Отец-то его, слышь, имел золотой прииск на Енисее.
— Ну, ясно, тот самый, сын золотопромышленника! — воскликнул Матвей.
— Вот я и спрашиваю Власа, — продолжал Кинтельян: — а право-то вам
власти дали на Юксинскую тайгу?
А какое, говорит, право? Я его и так,
мол, имею. Я, говорит, в этих краях родился, тут мой родитель жил...
— Ах, подлец! Всю жизнь в городе за ломаный пряник держался и еще о
своих правах на тайгу заявляет! — краснея от возмущения, проговорил
Матвей.
— Кузьмин — этот молчит больше, — все тем же тоном рассказывал
Кинтельян. — Но все ж таки слышал я, как он хвалил Юксинскую тайгу.
Богатствам, говорит, здесь числа нет. Артельку-то, видно, подобрал из
старых приискателей, смотрят все волками и ради наживы не пожалеют ни
мать, ни отца.
— Артелька?
— Да.
Матвей поскреб подбородок: дело складывалось сложнее, чем он
предполагал. Кинтельян заметил это.
— Да что ж в том, что артелька, — проговорил он. — У нас тоже силы
есть: власть наша. А поступиться Юксинской тайгой мы никак не вправе:
добро это народное.
— Попробуем для начала предложить им убираться подобру-поздорову, а
не послушаются — применим силу — подумав, сказал Матвей и, вытаскивая из
стола чистую бумагу, спросил: — Ваши партизаны не разбрелись еще? В случае
чего смогут арестовать эту артельку и выпроводить ее из тайги?
— Конечно! Если своих мало будет, ежихинских и сергевских прихватим.
С охотой пойдут. Свое добро защищаем.
Матвей обмакнул перо в круглую запыленную чернильницу, слегка
покрутил ручкой над бумагой и, вслух диктуя сам себе, начал писать:
Гражданину Кузьмину с компанией.
Волченорский волостной исполком предписывает вам немедленно
прекратить в Юксинской тайге какие-либо приискательские работы.
Юксинская тайга является народным достоянием, и пользоваться ее
богатствами для частного обогащения есть дело противогосударственное,
контрреволюционное и потому недопустимое.
Волисполком поручил Балагачевскому сельсовету проследить за вашим
отъездом. Если же вы вздумаете не выполнить наше предписание, то
председатель Балагачевского сельсовета уполномочивается арестовать вас и
выставить из тайги силой.
За всякое другое противодействие мы будем судить вас, как нарушителей
революционных законов Советской власти, по всей их строгости
.
Матвей перечитал еще раз вслух предписание и спросил:
— Подойдет, Кинтельян Прохорыч?
— В аккурат. Теперь и я посмелее буду.
Матвей поставил свою подпись и приложил печать.
Наутро, переночевав у Строговых, Кинтельян отправился в обратный
путь.
В воскресенье Матвей задержался дома дольше обычного. Анна решила
накормить его пирогами и начала стряпать по-праздничному, — позже, чем в
будни.
Матвей сидел в горнице с сыновьями и в ожидании завтрака рассказывал
им о своей молодости, проведенной в Юксинской тайге.
Теперь, когда война кончилась и жизнь постепенно входила в мирную
колею, он все чаще и чаще ощущал в себе желание побывать на охоте, в
тайге. Тайга всякий раз напоминала о себе по утрам, когда он, направляясь
на работу, видел вокруг себя простор, подернутый нежной синевой, ощущал
кожей утренний холодок, вдыхал пахучий настой от трав и цветов.
Матвей рассказывал сыновьям, как однажды осенью вместе с дедом Фишкой
они наткнулись в тайге на убитого человека. В семье знали эту историю, но
Матвей рассказывал ее вновь, сам не зная почему. Появление Кузьмина и
Власа в Юксинской тайге навевало на него безотчетно тревожное чувство, и
все старое, пролетевшее над Юксой, вспомнилось сызнова. Правда, он
вооружил Кинтельяна строгим предписанием, но у Кузьмина машины, и
неизвестно, как ко всему этому отнесутся в губернии...
Анна позвала мужа и сыновей за стол. Матвей позавтракал и заторопился
в волисполком. Только поднялся на гору — увидел, что у волисполкома
сгрудилось пять подвод.
Кто это с обозом пожаловал?
— подумал Матвей, убыстряя шаги.
У церкви Матвея встретил сторож волисполкома однорукий Никанор
Загайков, инвалид русско-японской войны.
— За тобой бегу, Матвей Захарыч.
— Кто там приехал?
— Из губернии. Тебя требуют.
Закладка в соц.сетях
