Жанр: Драма
Строговы
...с-капитан Ерунда свои замыслы, они стали
известны народу. Глухое брожение охватило насильно мобилизованных в
местную армию содействия верховному правителю адмиралу Колчаку
, когда
мобилизованным стали известны подлинные цели этой
армии
. Охотников
служить в ней было не много.
За день до похода в буераки на борьбу с партизанами из
армии
содействия
началось повальное бегство. Вслед за Андреем Горшковым в отряд
пришли еще десять мужиков.
Матвею стало ясно, что всякое промедление с уходом из буераков грозит
отряду гибелью. Независимо от
армии содействия
карательный отряд
штабс-капитана Ерунды и сам по себе представлял немалую силу. Он был
вооружен винтовками, пулеметами, имел конный взвод, и вступать с ним в
борьбу людям необученным, плохо вооруженным, охваченным разногласиями, —
значило непоправимо загубить все дело в самом его начале.
На второй день партизаны вступили а Юксинскую тайгу.
Для стана облюбовали поляну на берегу большого круглого озера,
вбиравшего в себя проточные воды всех речек юго-восточной части тайги.
Озеро было рыбное, окруженное высокими берегами, поросшими
плодоносным кедровником и строевым сосняком.
Место приглянулось всем. Мужики удовлетворенно заухмылялись. По
сравнению с темными и глухими буераками здесь было просто раздолье.
Настроение у всех поднялось, и дед Фишка, желавший показать сразу все
преимущества Юксинской тайги перед буераками, заявил:
— Вечером, мужики, свежих окуньков отведаем. Малость отдохну да удить
отправлюсь. Я здесь раньше за один присест по пуду ловил. — И старик,
пошарив в кармане, вытащил тряпку, в которой хранились крючки с готовыми
волосяными лесками.
Перед потемками Матвей еще раз оглядел местность и у костров во время
ужина объявил приказ:
— Утром приступить к постройке жилых землянок, бани и изгороди для
содержания скота.
Новая стоянка отряда была удобна еще тем, что находилась сравнительно
недалеко от тракта и притаежных селений. Путь к ней пролегал через болота,
речки с лесными завалами, крутые холмы, заросшие непроходимой чащобой, —
это тоже имело немаловажное значение.
На другой день утром, прежде чем приступить к работе, Матвей разбил
отряд на взводы. Командирами взводов он назначил старых солдат: Архипа
Хромкова и Калистрата Зотова. Кроме того, были созданы две специальные
команды: хозяйственная и разведки. Первую команду возглавил одноногий
Мартын Горбачев, вторую — расторопный и деловой Тимофей Залетный. Деду
Фишке предоставили право добровольно выбрать, где служить: у Мартына
Горбачева или у Залетного. Начальники команд наперебой зазывали старика к
себе. Дед Фишка молча посмотрел на одного, на другого и, насупившись,
сказал:
— Я так, мужики, думаю: буду там, где, нычит, надо быть. Скажем,
подойдет нужда питание добывать — я тут как тут. Хоть за молодым мне
теперь не угнаться, а зверь и птица от моего ружья не уйдут. А если,
скажем, Тимохе потребуюсь — пожалуйста. Мне чего бы ни делать, лишь бы без
дела не сидеть да задаром хлеб не проедать.
Отряд одобрил слова деда Фишки дружным гулом.
— Ну, а теперь за работу! — сказал Матвей.
Четыре дня с рассвета дотемна обстраивался отряд.
Землянки сделали просторные, теплые, с широкими, прочными нарами и
глинобитными печками. Баня тоже удалась, и ее обновили, не дожидаясь,
когда будет засыпана землей крыша.
Дед Фишка все эти дни проводил на озере. Он сумел уже смастерить
кое-какое оборудование для рыбной ловли: соорудил легкий плот для
передвижения по озеру, сплел из гибкого ивняка морду, сделал несколько
жерлиц, из кусочков желтой патронной меди нарезал блёсны. Рыбы в озере
было так много, что она сама шла в руки. Дед Фишка приносил с озера щук,
окуней, налимов, язей. Он сам чистил рыбу, закладывал в котлы и варил. Уха
получалась жирная, наваристая, вкусная. Партизаны ели ее с удовольствием,
а Залетный говорил:
— Раздобреем мы, дед Фишка, от такой еды!
— Ешь, Тимоха, ешь, пока кормят, — смеялся дед Фишка.
Старик понимал, что долго так продолжаться не может. Впереди мужиков
ждут тяжелые и опасные дела.
Как только отряд закончил оборудование землянок, Матвей приказал
начать военные занятия. Архип и Калистрат учили партизан строиться,
сдваивать ряды, ходить в строю, быстро рассыпаться и цепочкой двигаться в
наступление. Винтовок в отряде было три, их изучали по взводам. А вскоре
ввели и постоянный наблюдательный пост у тракта. Дед Фишка стал приставать
к командирам с просьбой, чтобы его назначали в караул наравне со всеми.
— Ты погоди, дядя, — остановил его Матвей. — Ходить в караул — не
хитрая штука, а тебе другое дело найдется...
Старик насторожился, думая, что Матвей доскажет до конца, но тот
замолчал. Дед Фишка расспрашивать племянника не рискнул. Тот был теперь
командиром отряда, и, втайне гордясь этим, старик понимал, что у Матвея
могут быть секреты, о которых никто не должен знать. Однако с этого часа
старик жил, все время чего-то ожидая.
Как-то перед вечером Матвей пришел на озеро. Дед Фишка только что
поставил жерлицы и присел покурить.
Увидев Матвея, старик обрадовался: давно они не говорили с глазу на
глаз.
— А, Матюша! Ну, иди, иди, покурим, — пригласил он племянника.
Матвей не спеша подошел, с любопытством спросил:
— Ловится, дядя?
— Ловится, Матюша. Думаю вот колоду выдолбить да к зиме пудиков
десять рыбешки пустить в засол. Неплохо бы, а?
Матвей помолчал и, посматривая на толстые кедровые чурбаки,
приготовленные дедом Фишкой на поделку колод, озабоченно начал:
— Неплохо, дядя, а только... — и, не договорив, подошел к деду Фишке,
сел рядом и потянулся за табаком. — В жилые места, дядя, надо тебе
направиться, — закончил Матвей, берясь за кисет.
— Навовсе? — с тревогой спросил дед Фишка, заглядывая Матвею в лицо.
Матвей поспешил успокоить старика:
— Нет, дядя, на время. Теперь мы обстроились, малость окрепли, надо
дать знать о себе, чтоб народ из других сел и деревень к нам шел. Ерунда
не нам одним житья не дает, как думаешь?
Дед Фишка оживился и, поглядывая из-под бровей хитроватыми глазками
на Матвея, бойко заговорил:
— Я уж, Матюша, давно этого поджидаю. Себе на уме не раз мозгами
раскидывал: не рыбу же ловить мы пришли сюда, надо бы и за дело
приниматься.
— Правильно, дядя! Вот и иди, оповести народ. Как это сделать, тебе
лучше знать, — улыбнулся Матвей. — Смотри только, будь осторожен. Попадешь
к Ерунде — назад не вернешься.
— Об этом, Матюша, не кручинься. Я в такие времена как собака: сплю,
а сам, нычит, все слышу.
— Побольше, дядя, рассказывай всем там о нас. Волченорцы, мол, так
порешили: сгибнуть всем или власть эту долой, — середки нету. Которые к
нам вздумают идти, пусть хлеб, ружья, порох, свинец, топоры несут,
надеяться тут не на что, у самих сухари к концу подходят. Завтра весь
отряд на паек перевожу. — Матвей замолчал и несколько секунд сидел
потупившись, занятый какими-то своими мыслями.
Старят его заботы
, — подумал дед Фишка, и вспомнился ему Матвей в
молодости: статный, с шапкой русых вьющихся волос, с румянцем на свежем
лице, как будто только что омытом ключевой водой.
Старик вздохнул и, поднимаясь, сказал:
— Одним словом, Матюша, все обделаю честь по чести. А если и
всыплюсь, беды мало. Как ни крути, ни верти, а умирать тоже надо.
— Ну нет, дядя, об этом ты брось и думать, — серьезно проговорил
Матвей. — Эта власть хоть и свирепая, а век у нее небольшой. Вот-вот
развалится. А мы с тобой, дядя, тут еще поохотимся, да и золотишка
пошарим. — Он сощурился, заулыбался.
Дед Фишка истово перекрестился, взглянул на небо и с надеждой
произнес:
— Дай-то бог!
На другой день утром дед Фишка исчез. Его отсутствие в отряде
заметили только вечером, когда старик, проделав по тайге длинный путь, уже
сидел в темной избе Кинтельяна Прохорова и вполголоса разговаривал с
Акулиной.
2
Балагачева жила такой же тревожной жизнью, как и Волчьи Норы.
Укрываясь от наезжавших сюда подручных штабс-капитана Ерунды, мужики
отсиживались по лесам. За непокорность здесь расправлялись испытанным
способом: семь домов в Балагачевой были спалены, не меньше десяти мужиков
выстеганы шомполами, а сапожник, бывший матрос Семен Швабра, кричавший во
время порки по адресу колчаковской власти ругательные слова, был увезен в
жировскую волостную каталажку и с тех пор пропал без вести.
— Измучились мы все от такой жизни, — жаловалась Акулина Прохорова
деду Фишке. — Мужики наши суетились тут: ружья собирали, порох, свинец, да
только что проку? Разве им одним справиться? Клич бы по народу кликнуть.
Ведь где ни послушаешь, только об одном и говорят: конец пришел...
Бунтовать надо, дед Фишка. Не знаю, как у вас в Волчьих Норах, а у нас
нету мочи терпеть больше.
Старик не перебивал Акулину. Когда она высказалась до конца, он
удовлетворенно кивнул головой.
— Правду сказала, Акулинушка. Кому-кому, а тебе откроюсь
чистосердечно: послан я кликнуть клич по народу...
Они сидели на табуретках возле печки. Стояла такая темь, что нельзя
было различить даже окна. Где-то, должно быть в углу, истлевшем от
времени, уныло посвистывал сверчок. С улицы доносился сердитый лай собак.
Он перекатывался по всей деревне с одного края на другой — тревожный,
нагоняющий на балагачевцев зловещие предчувствия и тоску.
Часто останавливаясь и прислушиваясь, не подходит ли кто к избе, дед
Фишка до полуночи рассказывал Акулине о бесчинствах штабс-капитана Ерунды,
о партизанском отряде, о племяннике Матвее, который стал теперь главным
среди мужиков. Акулина была умная баба с живым и решительным характером.
Выслушав старика, она предложила:
— Ложись-ка ты, Финоген Данилыч, спать, а на рассвете отведу я тебя к
мужикам в пихтачи, все обскажешь им сам. Чего же тут без дела они будут
сидеть?
Дед Фишка забрался на печку, и, хотя беспокойный лай собак не
прекращался, он уснул быстро и крепко.
Проснулся он от стука в дверь. Кто-то барабанил смело, по-хозяйски.
Дед Фишка поднял голову с подушки и тихонько сказал:
— Акулина!
Хозяйка уже не спала, ответила с тревогой в голосе:
— Слышу, Данилыч.
— Ты постой, не выходи. Надо мне спрятаться. — Дед Фишка стал
осторожно спускаться с печки.
— Лезь, Данилыч, в подполье. Вправо там большая отдушина есть, в
случае чего — выскакивай во двор.
— Добро, Акулинушка, добро!
Акулина открыла подполье, пособила старику спуститься и направилась в
сени.
Через несколько минут она вернулась, подняла крышку подполья и
повеселевшим голосом сказала:
— Выходи, Финоген Данилыч, Кинтельян пришел.
— Будь ты проклята, жизнь такая! Продрог весь до костей, — проворчал
дед Фишка, вылезая из подполья.
— Дожили! Вместо того чтоб гостя за стол сажать, в подполье прячем, —
раздался голос Кинтельяна из темноты.
Дед Фишка сдержанно засмеялся, пошутил:
— То ли еще, Прохорыч, будет!
Акулина, научившаяся безошибочно передвигаться в темноте, принесла
Кинтельяну крынку молока, хлеба, и он начал есть.
Дед Фишка принялся расспрашивать его. Старик и в этот раз следовал
своей давней привычке: сначала расспроси, а уж потом рассказывай сам.
То, что поведал Кинтельян деду Фишке, очень напоминало пережитое
волченорцами. Балагачевские мужики отсиживались в пихтачах, обозленные, но
бессильные в своей ярости. Сидеть в безделье им надоело, а как бороться,
они не знали.
Взвешивая в уме все, что говорил Кинтельян, дед Фишка думал:
Эти с
охотой к нам пойдут. Натерпелись. Знает же Матюшка, когда по народу клич
бросить. Ведь скажи, как ловко подослал, ни раньше, ни позже — в самое
времечко!
Действительно, услышав от деда Фишки о партизанском отряде
волченорцев, зазывающем к себе всех желающих бороться с белыми, Кинтельян
сказал:
— И думать не станем, все до одного пойдем! Я своим мужикам когда еще
говорил: давайте проберемся в Волчьи Норы, узнаем, как там люди живут. Не
может быть, чтобы волченорцы молчали. Не такой они народ — еще при царе
бунтовали. И, вишь, моя правда вышла!
После встречи с Кинтельяном идти деду Фишке в пихтачи не было никакой
нужды. Был Кинтельян среди своих мужиков старшим.
Перед рассветом дед Фишка проводил Кинтельяна за поскотину и,
повторив свои наказы о том, что необходимо захватить с собою в отряд,
направился в Сергево.
Не доходя верст пяти до Сергева, дед Фишка нагнал двух старух из
Петровки. Прикинувшись новоселом, недавно приехавшим в эти края, он стал
расспрашивать их о житье-бытье.
Вдруг одна из старух, пристально поглядев на него, усмехнулась:
— А ведь я тебя признала, Данилыч!
Дед Фишка сконфузился, и у него мелькнула было мысль сказать старухе,
что никакой он не Данилыч, а старая просто-напросто обозналась сослепу, но
старуха опередила его:
— Обличьем ты, Данилыч, другой стал, в жисть бы не признала, а
слышу —
нычит
говоришь, ну, думаю, он.
Ах, язва старая, на чем поймала
, — мысленно выругался дед Фишка и,
стараясь выкрутиться из неловкого положения, спокойно сказал:
— Теперь как без опаски-то ходить? Вот и мудришь.
Старухи согласились с ним и без умолку стали рассказывать о
наступивших тяжелых временах.
Не прошли они вместе и двух верст, а дед Фишка знал уже все
петровские новости.
И тут картина была знакомая. Белые жгли, обирали, пороли. Мужики
сопротивлялись, прятались по своим полям. Бабы, оставшиеся в деревне,
ютились с ребятишками по баням, овинам, подпольям, лишь бы не попадаться
на глаза карателям.
— А главного-то нашего, Митрия, что в совдепе сидел, — продолжала
рассказывать словоохотливая старушка, — схватили недавно да над колодцем
повесили. Страх-то какой!
— Да, а журавель-то все по ночам скрипел, — подхватила другая
старушка, — жалобно так...
— Несдобровать им, аспидам-кровопийцам, ох, несдобровать! — заключила
рассказчица. — Вот вспомяни мое слово, Данилыч, возьмутся мужики за топоры
да за ружья. К тому дело идет...
Дед Фишка посоветовал старухам сразу же после возвращения из Сергева
передать своим беглым мужикам, что волченорские и балагачевские партизаны
ждут их. Пусть идут скорее. В Юксинской тайге собралась сила несметная!
Верховодит этой силой Матвей Строгов, человек справедливый, знающий, еще
при царе подымавший народ против утеснителей.
Старухи были поражены всем, что сказал дед Фишка, и, случись это
где-нибудь дальше от Сергева, они не задумываясь повернули бы в Петровку,
чтобы скорее донести до своих сельчан желанную весть.
Вскоре деда Фишку со старухами нагнал седой, мрачного вида мужик,
ехавший в дрожках на высокой худой лошади. Дрожки были забрызганы грязью,
а бока гнедой лошади взмокли от пота.
Дед Фишка сразу определил, что мужичок из дальних.
Вот бы еще к кому
пристроиться
, — подумал он и, когда лошадь приблизилась, приветливо
крикнул:
— Здорово бывал! Издалека ли?
— Каюровский.
— Ого! А куда скачешь?
— В Волчьи Норы, по казенным делам.
Деда Фишку это так заинтересовало, что, не спрашивая позволения у
мужика, он, подпрыгнув, сел к нему на дрожки. Седой мужик недружелюбно
покосился на него. Лошадь и без того плелась еле-еле. Желая поскорее
чем-нибудь снискать к себе расположение мужика и кое-что разузнать у него,
дед Фишка проворно вытащил кисет из кармана и предложил:
— Давай закуривай.
Мужик охотно потянулся за табаком, а дед Фишка про себя подумал:
Слава богу, теперь не прогонит
.
— В Сергеве ночевать думаешь? — спросил дед Фишка, прикуривая от
серянки мужика.
— Где там ночевать! Насквозь до Волчьих Нор приказано ехать, —
ответил мужик, слегка покашливая от глубокой затяжки.
— Что так?
— Срочный пакет. Солдата у нас ночью убили.
— Э-э-э... — протянул пораженный дед Фишка. — Кто? Знать, забубенная
головушка.
— А кто его знает? Может, свои, а может, и наши. Солдат-то, вишь,
задиристый был: и порол людей и на чужое добро падок. Вот кто-то и
рассчитался за всех сразу...
— Такому туда и дорога! — возмущенно сказал дед Фишка, но мужик был
осторожен и на эти слова не отозвался.
Дед Фишка тоже насторожился. Расспрашивать мужика о жизни в Каюровой
он не стал.
Выражение глаз мужика не понравилось ему:
Как бы не влопаться
, —
мелькнуло у него в уме, и он решил разговор прекратить.
Угостив еще раз седого мужика табаком из своего кисета и поблагодарив
за то, что он немного подвез его, дед Фишка соскочил с телеги.
Впереди сквозь оголившийся лес уже проглядывали дымившиеся бани,
ветхие изгороди и овины. Появляться сейчас в селе деду Фишке не хотелось.
Переночевать он собирался на постоялом дворе, а туда удобнее всего было
прийти позднее, в потемках, когда соберется побольше постояльцев.
Дед Фишка огляделся, выбрал подсохшую полянку и сел отдохнуть.
Привалился спиной к толстой березе, задремал.
Когда очнулся, уже смеркалось. Он поднялся и, посвежевший после
отдыха, бодро зашагал в село.
Постоялый двор стоял на церковной площади, и найти его было легко по
висевшей над воротами дуге и длинному шесту с привязанным к нему клочком
сена.
Присматриваясь в сумраке к надворным постройкам, старик настороженно
вошел в просторную избу. В ней было совсем пусто. Дед Фишка понял, что его
расчеты встретить здесь мужиков из разных деревень провалились. Вскоре в
избу вошла хозяйка и, не без удивления посмотрев на старика, охотно
заговорила с ним.
— Что ты, милый, какие теперь постояльцы! — воскликнула она, когда
дед Фишка спросил ее, почему пусто в избе. — За всю осень ты первый гость
у нас. Откуда? Далеко ли путь держишь?
Дед Фишка не ожидал, что дело сложится таким образом, и решил выдать
себя за пимоката, идущего в Жирово на работу.
Хозяйка постоялого двора была не прочь и дальше вести расспросы, но
это не сулило деду Фишке ничего хорошего, и он поспешил заговорить о
погоде, об урожае и прочих посторонних вещах.
Выбрав удобный момент, он сказал:
— Устал я, хозяюшка, с дороги-то. Прилечь охота.
— Приляг, милый, приляг, я тебе сейчас соломки принесу, — сказала
хозяйка и вышла.
Но когда она вернулась с охапкой соломы, дед Фишка уже спал,
растянувшись на голой лавке. Неудобства никогда не огорчали старого
охотника.
Не первая волку зима
, — говорил он в таких случаях.
Утром, позавтракав и расплатившись с хозяйкой, дед Фишка пошел в
церковь.
Гудел большой колокол, к церкви со всех сторон тянулись люди. Шли из
других деревень: с котомками, в загрязненной обуви. Правда, народ был не
тот, который требовался деду Фишке, все больше старухи, но в такое время и
старух нельзя было сбрасывать со счета.
Эти еще скорее по народу клич
разнесут
, — думал дед Фишка, входя в церковь.
Всю заутреню он простоял молча, присматриваясь к людям и примечая
тех, которые своим внешним видом внушали ему доверие.
В перерыве между заутреней и обедней дед Фишка на улице подошел к
одному старику, опиравшемуся на суковатый еловый посох, и разговорился с
ним.
Старик оказался из Ежихи и откровенно рассказал деду Фишке все, о чем
тот спрашивал.
Человек он был, по всей видимости, простодушный, чистосердечный и
настолько доверчиво отнесся к новому знакомству, что под конец рассказал и
о своем сыне.
Сын старика воевал на стороне красных и еще в начале революции
переслал наказ отцу крепче держаться за справедливую Советскую власть.
Подозревать старика в неискренности у деда Фишки не было никаких
оснований, и он, в свою очередь, не стал таиться перед ним и сообщил о
цели своего прихода в Сергево.
— Ладно, я шепну своим мужикам, — проговорил старик, когда дед Фишка
сказал ему, что партизанский отряд приглашает к себе всех, не желающих
покориться белым.
Под гудящий звон большого колокола старики вошли в церковь. Народу
теперь заметно прибавилось. Дед Фишка с порога окинул взглядом людей и,
купив у церковного старосты трехкопеечную просфору и свечку, стал
пробиваться к правому клиросу, где дьячок принимал просфоры и писал
поминальные записки. У клироса перед иконой Спаса стоял знакомый мужик с
Ломовицких хуторов, выделявшийся своим высоким ростом.
Дед Фишка прикоснулся пальцами к плечу мужика и шепотом попросил:
— Землячок, поставь-ка мою свечку.
Мужик оглянулся и, улыбаясь, сказал вполголоса:
— А, это вон кто! Помнишь, вместе на мельнице были?
Дед Фишка ответил горячо:
— Как же! Только забыл вот, как зовут тебя.
— Осипом кличут.
— Как живется, Осип?
— Да живем понемногу. Крестить вот сына опять приехал.
— Сын в доме не убыток.
— Да ведь он девятый у меня. Старшие два по людям уже ходят, сами
себе кусок хлеба добывают.
— Ну, и этого выходишь — человеком будет. Как ноне у вас народишко-то
на хуторах поживает?
— Перебиваются кто как может. Мужики больше в бегах, а одни бабы
много ли наработают?
Дед Фишка хотел было продолжать разговор, но вспомнил, что находится
в церкви, и принялся усердно креститься и кланяться
нерукотворенному
Спасу
.
Однако через минуту ему это надоело, и он решил, что упускать случая
нельзя и нужно разговор с Осипом довести до конца.
— А наши беглые мужики, Осип, к Светлому озеру в Юксинскую тайгу
двинулись. Туда же балагачевские, петровские, ежихинские направляются, —
зашептал дед Фишка, стараясь дотянуться до уха Осипа. — Думают там силенки
подкопить. Слух был, что красные вот-вот нагрянут. Увидишь там своих
беглых мужиков — сказывай им, чтобы шли скорее. Дело теперь к одному
клонится...
Тут кто-то из богомольцев не выдержал и зашикал на деда Фишку.
Он замолк на минуту, потом, бормоча молитву, прошел к сто лику
дьячка, чтобы написать поминальную записку. Впереди стоял сухощавый мужик
в добротной романовской шубе. Дед Фишка, нашарив в кармане пятак, положил
его на просфорку и потянулся через плечо мужика:
— За здравие рабы божьей Агафьи и за упокой убиенного Захара...
Мужик оглянулся и, бледнея, широко открытыми глазами, в которых
отразился испуг, посмотрел на деда Фишку.
В свою очередь и дед Фишка вздрогнул от неожиданности: перед ним
стоял Степан Иваныч Зимовской.
Дед Фишка готов был провалиться сквозь землю. Отвернувшись в сторону,
несколько минут стоял он в полной растерянности, не зная, что делать.
Надо заговорить с ним, гляди, еще как-нибудь вывернусь
, — решил он
и обернулся к Зимовскому.
Но того уже не было. Он исчез куда-то тихо и быстро.
Э, да он, варнак, испугался меня. Совесть, видать, гложет
, —
подумал дед Фишка и окончательно успокоился.
— Данилыч, Данилыч, подь-ка сюда! — вдруг услышал он шамкающий
старушечий голос.
За рукав тянула его к себе старуха из Петровки, опознавшая его в
дороге. Вид у нее был встревоженный, и дед Фишка сердцем почуял, что
случилось что-то особенное.
Припав к его уху, старуха прошептала:
— Беги скорее отсюда! Зимовской подговаривает офицера арестовать
тебя. Своими ушами слышала. Вон, в энтом углу они стоят. — И старуха
кивнула головой в противоположный угол, где во всю стену вздымался на
белоснежной лошади с копьем в руке Георгий Победоносец.
Сердце деда Фишки забилось сильнее... Расталкивая людей, он выскочил
на крыльцо и остановился. Бежать было некуда. Церковь стояла посередине
широкой площади, и в какую бы сторону он ни побежал, всюду бы его заметили
и нагнали.
Он суетливо бросился в один конец оградки, потом в другой, но, не
найдя никакого укрытия, подошел к высокому крыльцу и только теперь
заметил, что тут можно спрятаться.
Оглядевшись, он протискался в дыру под крыльцо и лег под самые
ступеньки.
А несколько минут спустя из церкви вышли люди, и дед Фишка услышал их
голоса.
— Упустили? — спросил один.
— Ушел! Из-под носа ушел! — с огорчением проговорил другой и длинно
выругался. Дед Фишка по голосу узнал Зимовского. Они спустились с крыльца
и, разговаривая о погоне, вышли из оградки.
Старик пролежал под крыльцом всю обедню, потом, когда из церкви густо
повалил народ, прошел площадь в толпе богомольцев, юркнул в первый проулок
и, выйдя в поле, прямиком направился в Юксинскую тайгу к Светлому озеру.
Погоня! Не с твоей ухваткой, живоглот, ловить меня
, — усмехнулся
он, вспоминая обо всем происшедшем.
Вскоре после возвращения деда Фишки в партизанский лагерь Матвея
Строгова пришли балагачевцы, петровцы, каюровцы, сергевцы, ежихинцы,
романовцы, подосиновцы, жировцы. Осторожные, осмотрительные мужики
Ломовицких хуторов прислали своих делегатов. Те поговорили с Матвеем,
походили по берегам Светлого озера,
...Закладка в соц.сетях
