Жанр: Драма
Строговы
...не встретиться, прокрадывались к своим шалашам. Спать уже было некогда...
Уставшие от бессонных ночей, они уходили с косарями на луг на работу.
Работали молча, сосредоточенно, и мысли о том, что после длинного
трудового дня наступит вечер и они вновь уйдут на крутой берег, чтобы
отдаться сладким минутам своего счастья, наполняли их души беспокоящей
радостью.
4
В одно из воскресений к дому Степана Дубровина подъехали незнакомые
люди. Было их пятеро: три бабы, толстый старик и белокурый кудрявый
парень. Увидев их в окно и догадываясь, зачем они приехали, Степан
поспешил им навстречу.
Произошло это утром, вскоре после окончания обедни. Маня, только что
закончив уборку в кути и прихожей, села завтракать.
Уставшая от суетни и увлеченная мыслями о предстоящей встрече с
Артемом, она вначале не поняла, чему так обрадовался отец. Но когда в дом
вошли бабы и старик с парнем, сердце ее замерло. Еще зимой, когда она
ездила проведать в Соколиновку свою старшую сестру, выданную туда замуж,
этот парень назойливо вязался к ней, набиваясь в женихи. Она уехала тогда
из Соколиновки, не прожив положенного матерью срока.
Увидев теперь этого парня у себя в доме, Маня вскочила из-за стола и,
опрокинув чашку с чаем, бросилась в горницу. Степан хотел было прикрикнуть
на дочь, но, взглянув на свах, понял, что они сочли поведение девушки
вполне согласным обычаю.
Началось сватовство. Бойкие, круглолицые, похожие одна на другую
свахи говорили многословно, но смысл всех разговоров был один: жених
достоин внимания.
Степан гордо приосанился: за Маняшку сватался не кто-нибудь, а сын
соколиновского мельника Епифанова, первого хозяина на деревне.
Прежде чем ответить свахам, Степан переглянулся с женой и, стараясь
не подавать виду, что он польщен этаким сватовством, принялся болтать
что-то о неразумности своей дочери.
Однако провести свах было трудно. Слова Степана они расценивали как
желание поломаться.
Свахи попросили показать невесту. Маня вышла. Бледная, она ни на кого
не смотрела.
— Вот, Маня, и нареченный твой. Видно, пора к новому берегу
прибиваться, — проговорил Степан, а мать всхлипнула.
— Вон какой молодец! Взгляни-ка, красавица! — сказала одна из свах,
кивнув головой на парня, сидевшего с застывшей, тупой улыбкой на лице.
Не поднимая головы и по-прежнему не смотря ни на кого, Маня твердо
проговорила:
— Не пойду я, тятя, замуж.
Степан поднял кулак, чтобы стукнуть по столу, но одна из свах,
схватив его за руку, остановила.
— Погодите, не строжитесь. Все мы девками были, знаем, как попервости
жалко с вольной молодостью расставаться, — сказала она и, повернувшись к
Маняшке, продолжала: — Что ж, милая моя Маня, век в девках ходить не
станешь. Всякому овощу свое время. Вон огурец — и тот порядок любит. Не
сорвешь его вовремя зелененьким — хвать, а он уже пожелтел, коркой
покрылся, а то и потрескался, в негодность пришел. Так и в нашей бабьей
жизни. Сейчас не приголубишься к мил-дружку под крылышко, а потом и рада
бы, да устареешь, охотников на тебя не найдется.
Маня терпеливо выслушала сваху и, взглянув на жениха, с волнением,
задыхаясь, сказала:
— Не пойду за вас. Не лежит у меня к вам сердце. Зря вы пристаете. Я
зимой еще вам об этом сказала. — Она повернулась и быстрыми шагами ушла в
горницу.
Степан не ожидал этого. Он трахнул о стол кулаком, закричал:
— Выйди! Слышишь? Не позорь мою голову!
Но Маня не вышла и не отозвалась. Степан кинулся в горницу. Мани и
тут не было. Он заглянул под кровать, за дверь, потом подскочил к
раскрытому окну: не оглядываясь, Маня бежала вдоль по улице к речке.
Под кручей Маня дождалась прихода Артема. Он все уже знал. Ромка
Горбачев, услышав от матери о приезде к Дубровиным сватов, побежал к
Строговым.
Маня бросилась к Артему, обвила его шею руками и зарыдала. Артем
крепко обнял ее и, целуя, прослезился. Обнявшись, они долго стояли без
слов.
Потом все так же молча Артем за руку увел девушку в густой тальник,
усадил на чистый и мягкий, будто просеянный через сито песок и спросил:
— Маня, как же дальше-то думаешь быть? Ведь мне скоро на призыв...
Маня подняла на него заплаканные глаза.
— Как хочешь, Артюша.
Артем и сам понимал, что жизнь Мани зависит теперь от него. Он
опустил голову и задумался.
Нет, отказаться от Маняшки он не мог. Но мысль о том, что он так
скоро должен стать ее мужем, привела его в растерянность.
Что же мне делать?
— повторял про себя Артем.
Маня сидела молча, неподвижно, только плечи ее слегка вздрагивали,
как от холода. Он чувствовал, с каким трепетом ожидает она ответного
слова.
— Артюша... — произнесла она еле слышно.
Артем поднял голову и посмотрел на нее пристальным взглядом.
— Не надо меня жалеть. Если я не по сердцу или не время еще тебе, я
за этого просватаюсь и... утоплюсь.
Маня проговорила это твердо, но тотчас же глаза у нее снова
наполнились слезами. Артем больше не колебался.
— Маня, ты не горюй, — заговорил он, беря девушку за руку. — Я скажу
маме, чтоб скорее сватов наперебой тем посылала.
Они просидели в кустарнике чуть не весь день. Уже перед вечером Маня
крадучись вышла из кустарника и, ободренная и обрадованная обещаниями
Артема, пошла домой. Артем проводил ее взглядом и, переждав немного,
отправился той же дорогой.
Взойдя по ступенькам на кручу, он встретил ватагу ребятишек, игравших
в бабки. Увидев его, ребятишки прервали игру и стали говорить, что мать и
Маришка бегают по селу и ищут его.
Зачем я им? Может, тятя с Максимкой вернулись?
— подумал Артем.
Но, еще не перешагнув порога, он понял, зачем его искали. В прихожей
было тихо. Дед Фишка сидел у окна, понуря голову. Агафья привалилась к
кровати на подушки, и трудно было понять, тяжело дремлет она или усердно
думает. Анна сидела за столом, и на черных длинных ресницах ее висели
слезинки. Маришка приютилась у ног бабушки на маленькой коротконогой
скамейке.
— Сынок, к старосте твой год собирают. Завтра отправка, — всхлипнув,
сказала Анна.
Заплетаясь ногами, Артем прошел в горницу и сел у столика. Заглянув в
зеркальце, стоявшее на столике, он подумал о себе, как о постороннем:
Маленьким был — хотелось тебе большим стать скорее, большим стал —
маленьким завидуешь. Что ты ей теперь скажешь? Как она жить без тебя
станет?
— Сынок, иди пообедай, — входя в горницу, проговорила Анна.
Артем с досадой махнул рукой, — не до еды, дескать, тут, но в тот же
миг одумался:
Жить-то ведь надо
. И, выйдя из горницы, сел за стол.
Дед Фишка пододвинулся к нему, начал рассказывать что-то с явным
намерением утешить внука. Но рассказ закончить не удалось. В окно заглянул
Егор Селиванов, дежуривший в эти сутки при старосте.
— Беги, Артем, на сборную. Все твои годки собрались, одного тебя не
хватает.
Артем отложил ложку, поднялся, нахлобучил до самых глаз картуз и
вышел.
Вечером он опять был с Маней. Они сидели у церковной ограды, под
развесистыми ветками черемуховых кустов. Маня рассказывала самое
безотрадное: отец не посчитался с ее отказом и ударил со сватами по рукам.
— Что ж, Маня, иди, коли велят; меня, может, убьют на фронте...
Вспомни когда-нибудь... — проговорил Артем срывающимся от еле сдерживаемых
рыданий голосом.
Маня встала перед ним на колени, подняла голову и, перекрестившись на
церковь, горячо сказала:
— Пусть бог нам будет, Артюша, свидетель! Убьют тебя — жить ни одного
дня не стану, а не убьют — буду ждать хоть пять, хоть десять лет.
Возьми-ка мое колечко.
Маня сняла маленькое серебряное с эмалью кольцо и надела Артему на
мизинец. Потом она встала, троекратно перекрестилась, подняла Артема за
руку и, что-то нашептывая, крепко поцеловала его.
— Вот мы и обручились!
— Маня, а вдруг отец все-таки заставит тебя? — спросил Артем.
Маня посмотрела ему в глаза.
— Эх, Артюша, только ты будь жив-здоров, а все остальное — не твоя
забота.
Они заговорили о том, о чем никогда не говорили.
— Ты маме по нраву придешься, — шептал Артем. — Она любит таких
расторопных и сметливых. А уж тятя — так тот и слова плохого тебе никогда
не скажет. Он у нас страсть какой хороший...
Маня сидела затаив дыхание, как завороженная этими словами.
Гасли уже звезды. Редел сумрак. Из-за горизонта все выше и выше
выползал мелово-голубой столб — предвестник солнца. На дворах призывно
мычали коровы и бабы гремели подойниками.
Артем поцеловал Маняшку в последний раз. Губы ее были жесткими и
сухими. Он хотел что-то сказать ей, но она легко выскользнула из его
объятий и, не оглядываясь, пошла под гору.
Сквозь слезы, застилавшие глаза, он заметил, как вздрагивали ее
плечи.
— Маня... Маня... — шептал он в отчаянии, не замечая, что церковный
сторож Маркел вышел на крыльцо сторожки и, улыбаясь, глядит на него.
Смотрины назначили в воскресенье, но приготовления к приему жениха и
его родственников у Дубровиных начались в субботу.
Ночь Степан Дубровин спал плохо. Беспокойно думалось о богатстве
соколиновского мельника, неотвязно в голове ворочались мысли: нельзя ли
как-нибудь поправить хозяйство с помощью богатого зятя. Поднялся Степан на
рассвете, разбудил жену и, доверив ей потаенные свои мысли, предложил:
— Надо нам, баба, Дубровчиху на смотрины позвать. Мы с тобой и
сказать-то толком ничего не сумеем. А старуха умом не нам чета.
Жена согласилась со Степаном и после чаю сбегала за Дубровчихой. Не
таясь, Степан высказал старухе, зачем она понадобилась.
— Лошадь просить надо. Даст, — твердо заявила Дубровчиха. — Как не
дать? Самому же будет стыдно, ежели невеста на чужой лошади в церковь
поедет. А Маняшка-то у вас где? — через минуту спросила она.
— В горнице вон, как сыч, сидит. Вторую неделю глаз не сушит, —
сказал Степан.
— Вон как! — удивилась Дубровчиха и, шаркая ногами, направилась в
горницу.
Степан подмигнул жене.
— Смотри, и уломает еще нашу дуреху.
Но от Мани Дубровчиха вышла чем-то взволнованная. Большие серые глаза
ее глядели строго, а крупное морщинистое лицо было печальным.
— Ты, Степан Егорыч, извиняй меня, а только на смотринах мне у тебя
делать нечего.
— Почему, Адамовна?
— Силой вы хотите выдать Маняшку, и в таком деле я вам не советчица.
Сама всю жизнь по этой статье мучилась. Грешно говорить, а только когда
мой муженек умер, я не от горя, а от счастья плакала. Вот так-то! Бывайте
здоровеньки! — И Дубровчиха, хлопнув дверью, вышла.
— Из ума выживает старуха. А была-то! Хорошему мужику под стать.
Перед вечером улицы Волчьих Нор огласились звоном бубенцов, песнями и
возгласами пьяных. На сытых лошадях, запряженных в легкие тележки на
железном ходу, ехали жених и новые сватья Дубровиных. Женах сидел на
передней тележке с двумя своими товарищами — будущими шаферами на свадьбе.
У Дубровиных началась гулянка. Степан заставил Маню прислуживать
гостям.
Задыхаясь от рыданий, Маня подавала на стол. Жених суетился возле
нее, стараясь ущипнуть или облапить. К ее счастью, гулянка окончилась
неожиданно быстро. Один за другим гости, успевшие еще у мельника изрядно
выпить, вставали и, не отходя и трех шагов от стола, падали. Жених
свалился последним. Схватив Маню за руку, он поволок ее в горницу. Маня
оттолкнула его от себя, он замахал руками, пытаясь удержаться, но потерял
равновесие и грохнулся на пол.
Не зажигая огня, Маня прошла в горницу, открыла ящик, собрала
кое-какие вещи в платок и тихо, на цыпочках, вышла.
Гулявшие в этот вечер за селом девки видели, как она скорыми шагами
удалялась по жировской дороге.
Из мастерских Максиму приходилось ходить мимо гимназии. Всякий раз,
проходя здесь, он останавливался и подолгу с любопытством смотрел в
широкие окна большого здания. В просторных комнатах на стенах висели
огромные географические карты, портреты ученых и царей, стояли классные
доски, столы с физическими приборами, отполированные черные парты. За
партами сидели аккуратные, подтянутые гимназисты. Что заставляло Максима
задерживаться у гимназии, он и сам плохо сознавал. Порой в душе его
поднималась зависть к этим счастливцам, сидящим за партами. Физические
приборы, карты, шкафы с книгами привлекали к себе своей неразгаданностью.
В эту минуту Максим мечтал о дружбе с кем-нибудь из гимназистов. Ему
казалось, что это вполне возможно. С надеждой он ждал перемены.
Вот сейчас кто-нибудь подойдет ко мне, заговорит — и мы будем
товарищами. Тогда-то уж я обо всем расспрошу!
— мечтал Максим.
И он представлял, какой будет эта дружба. Они станут неразлучными.
Товарищ будет передавать ему все, чему учат их в гимназии, а он в долгу не
останется. Он тоже кое-что знает, да и кулак его крепок и увесист, как
гирька. Берегитесь, недруги!
Но гимназисты проходили мимо, чуждые, и либо не замечали его, либо
презрительно и брезгливо косились. И тогда Максим чувствовал: нет, не
осуществиться его мечте! Гимназисты становились ненавистны ему.
Барчуки! Вырядились! Взяли б меня в гимназию, я б вам показал, как
надо учиться
, — мысленно говорил он.
Однажды, идя с работы, Максим по привычке остановился возле гимназии
и стал смотреть в окно. Очкастый учитель делал какой-то опыт с помощью
физических приборов. Максим так увлекся опытом, что и не заметил, как
гимназисты других классов сразу после звонка высыпали на улицу.
— Эй, мазаный, ты чего тут зеваешь? — раздался над ухом Максима
насмешливый пискливый голос.
— Занятно, вот и стою.
— Господа, ему занятно! Что ты понимаешь, мазюля?!
Гимназисты дружно захохотали, чувствуя свое превосходство над
Максимом. Один из них решил потешить товарищей. Он подскочил к Максиму и
плюнул ему в лицо.
— Пусть хоть слюнями умоется, мазаный! — кривляясь, крикнул
гимназист.
Товарищи его захохотали еще громче и веселее. Максим рукавом
холстинной верхницы стер с лица плевок и, схватив гимназиста за руку,
спросил срывающимся от злости голосом:
— Ты за что в меня плюнул? За что?
Надеясь на помощь товарищей, гимназист закричал:
— Ну, ты не очень-то цапайся, замараешь еще!
Максим настойчивее повторил свой вопрос.
— Чего он, чумазый, вяжется! Плюнь ему в рожу еще, Гриня! Плюнь! —
подзадоривали гимназисты товарища.
Но Гриня не успел плюнуть, Максим ударил его в грудь. Гимназист
пошатнулся и полетел с тротуара в канаву с загустевшей грязью. Товарищи
его испуганно расступились. Но когда упавший поднялся и бросился с
кулаками на Максима, гимназисты решили поддержать его. Они наскочили на
Максима с разных сторон. Двух ему удалось сразу же столкнуть с тротуара в
канаву, но это только обозлило остальных. Крякая от пинков, Максим
лихорадочно работал кулаками и ногами. Больше всех доставалось от него
Грине. Тот уже плакал, размазывая по лицу слезы и кровь.
Около дерущихся собралась толпа. Все видели, что Максим дерется один
против семерых, но никто за него не вступился. Правда, симпатии зевак были
на стороне Максима.
— Поддай им, малец, поддай! Покажи желторотым, где раки зимуют! —
кричали из толпы.
Но Максим чувствовал, что силы его слабеют. Пот застилал его глаза,
из носу текли теплые струйки крови, расцарапанные руки кровоточили.
Единственным спасением было бегство. Сбив с ног одного гимназиста
ударом головы в грудь, Максим бросился в толпу, но в тот же миг кто-то
цепко поймал его за ворот. Он покосился и увидел рядом с собой шашку
городового. О бегстве нечего было и думать.
— Ты что тут драки устраиваешь? — крикнул городовой, приподымая
Максима за ворот.
— Ты, дядя, не меня, а вон того возьми за шиворот. Он первый плевать
мне в лицо начал, — попробовал оправдаться Максим.
Городовой свирепо взглянул на Максима и сердито тряхнул его за
шиворот.
— Поговори у меня, щенок!
Гимназисты засуетились возле городового, торопясь высказать свои
жалобы.
— Господин городовой, у него свинчатка была!
— Обыщите его, господин городовой!
— Он меня первый ударил! — всхлипывал Гриня.
Все больше и больше приближаясь к Максиму, гимназисты исподтишка
начали поддавать ему под бока. Городовой делал вид, что ничего не
замечает. Гимназисты смелели, и Гриня размахнулся, чтобы ударить Максима в
лицо. Но едва он занес руку, как отлетел в сторону. Перед городовым встал
коренастый парень в широких штанах грузчика и такой же широкой рубахе без
пояса.
— Ты почему мастерового даешь избивать? — сказал он, напирая на
городового могучей грудью.
Максим чуть не заплакал от радости. Он узнал слесаря мастерских
Савосю. Слесарь был круглолицый, рябоватый, курносый. В мастерских его
уважали за добродушие и знание дела. Не раз Максиму приходилось
подтаскивать Савосе железо, цинк, инструменты. С Максимом слесарь почти не
разговаривал, но смотрел на него всегда с ласковой улыбкой.
От решительного натиска Савоси городовой растерялся, попятился, но
Максима из своих рук не выпустил.
— Отпусти парня! — крикнул Савося.
Городовой заколебался. Гимназисты заметили это и многоголосно
запротестовали.
— Я буду папе жаловаться! — визжал Гриня.
Через полчаса Максим сидел в грязной, прокуренной каталажке
полицейского участка. В окошко до него доносился простуженный голос
Савоси, доказывавшего невиновность Максима. Но в дело вмешался,
по-видимому, сам пристав.
Из крика пристава Максим понял, что Гриня — сын какого-то большого
начальника, которого пристав называл не иначе как
их превосходительство
.
Весь вечер и ночь Максим провел в ожидании вызова к приставу на
расправу, но о нем словно забыли. В каталажку вталкивали все новых и новых
людей, и под утро стало так тесно, что но только лечь, а и сесть было
негде. Забившись в угол, Максим смотрел на пьяниц, воров, проституток,
потеряв надежду выбраться на волю.
Только рано утром Максима вызвали к дежурному участка. Дежурный
потребовал от него адрес отца. Максиму не хотелось, чтобы отец знал о его
драке с гимназистами, и он схитрил. Услышав, что у Максима нет ни отца, ни
матери и живет он где придется, полицейский немного обмяк и проговорил:
— Ну, иди, да смотри, с гимназистами больше не связывайся.
Максим выбежал из участка и сам себе улыбнулся. То, что ему удалось
провести полицейского и, может быть, спасти отца от неприятностей или даже
от штрафа, обрадовало его.
Скажу тяте, что у товарищей ночевал
, — решил
он и пошел в мастерские.
Неподалеку от полицейского участка Максим встретил Савосю. Слесарь
шел не один — два токаря из той же мастерской сопровождали его.
Савося обнял Максима, похлопал по спине широкой ладонью.
— Вырвался? Ну и молодец! А мы вот тебя выручать отправились. Уж от
нас троих эти собаки не открутились бы!
Токари засмеялись, и один из них, постарше, проговорил:
— Приходилось не раз по этим делам бывать тут. В прошлом году мастера
Михеича из судоремонтных тоже артелью выручали. Так пристава прижали, что
он не знал, куда и деваться.
Э, вон какой он, Михеич-то!
— подумал Максим и, оттого, что он
побывал в той же каталажке, где когда-то сидел известный мастер, ему стало
еще радостнее.
С этого дня Савося стал другом Максима. И хотя слесарь был
по-прежнему неразговорчив, Максим всегда чувствовал его ласковые,
ободряющие взгляды.
Работа в мастерских увлекла Максима. Вначале от стука молотков, от
шума кузнечных мехов, от скрежета пил у него шумело в голове, но так было
только в первые дни, пока он не привык.
Особенно любил Максим обеденные перерывы. В это время рабочие
сходились в просторное помещение сторожки, служившее когда-то складом,
садились за длинный стол и, распивая чай, вели интересные разговоры. Чаще
всего говорили о войне. Пожилые рабочие, сыновья которых были на фронте,
приносили с собой письма и здесь читали их вслух.
С куском черного хлеба и кружкой в руках Максим садился на окно и,
поглядывая на рабочих, слушал их разговоры.
Но однажды пришлось заговорить и ему. Работал в мастерских слесарь
Дормидонтыч. Хоть был Дормидонтыч рабочим, но жил справно: имел свой дом с
квартирантами, держал двух коров и в мастерскую всегда приносил бутылку
молока. Был он горячим спорщиком и спорил со всеми.
Как-то рабочие заговорили о том, что война разорила народ.
Дормидонтыч возьми и скажи: разорила, дескать, да не всех. В деревне вон
живут-де богато. На базаре крестьяне дерут втридорога за каждый пустяк.
Никто не успел еще и рта открыть, как послышался звонкий голос
Максима:
— Ну и богато! У нас в Волчьих Норах, дядя Дормидонтыч, полсела
теперь безлошадных.
Рабочие засмеялись, заговорили, одобряя слова Максима. Дормидонтыч
сердито посмотрел на него. После этого случая Максим Не боялся уже
вступать в разговоры взрослых рабочих.
В один из дней, незадолго до окончания работы, Савося подошел к
Максиму.
— После работы дождись меня, дельце есть, — тихо сказал он.
Максим кивнул головой и с нетерпением стал посматривать на часы. Но
дело, о котором говорил Савося, было настолько несложным, что, когда тот
рассказал ему, Максим разочарованно подумал:
А я-то ждал!
Савося попросил Максима минут десять походить взад-вперед около
сторожки и последить, не появится ли кто-нибудь на пустыре за мастерской.
На пустыре никто не появился. Савося вышел из сторожки и, слегка
кивнув Максиму, сказал:
— Ну, шагай домой. Спасибо тебе!
Максим шел домой, тревожно раздумывая:
Еще благодарит! Что он там
делал? Неужели свинец воровал? Может, они со сторожем заодно работают?
Утром рабочие нашли в своих ящиках с инструментами листовки комитета
Российской социал-демократической рабочей партии большевиков. Как они к
ним попали — для всех осталось загадкой. Листовки были напечатаны на серой
бумаге четким типографским шрифтом.
Обращаясь к рабочим, комитет писал, что война ухудшила и без того
тяжелое положение народа и что единственным спасением является революция и
свержение царской монархии. Савося, приходивший обычно в мастерскую одним
из первых, в этот день пришел чуть ли не последним. Открыв свой ящик, он
взял листовку, долго читал ее, и лицо его было непроницаемым, словно
каменное.
Максим, решивший вначале, что листовки подброшены Савосей, взглянув
на его лицо, усомнился в этом.
В обеденный перерыв, за чаем, как-то сам собой возник разговор о
войне, и хотя никто о листовке не поминал, было очевидно: она взволновала
всех.
Максим сидел опять на окне и, прислушиваясь к разговору, пытался
разгадать, кто из рабочих подбросил листовки. Савося, по обыкновению,
молчал. Он сосредоточенно ел и за все время бросил две-три незначительные
фразы. Максим окончательно решил, что Савося к разбрасыванию листовок
непричастен.
После этого прошло немало времени. По-прежнему в обеденные перерывы
рабочие вели в сторожке разговоры о войне, о фабрикантах, наживающихся на
военных заказах, и спекулянтах, вздувающих цены на хлеб, но Савося
держался в сторонке, поглядывая на всех с добродушной улыбкой. Когда
Максим подходил к нему, он молча трепал его по плечу, мерил с ног до
головы взглядом своих светло-серых глаз.
Максим все ждал от Савоси чего-то другого, но слесарь неустанно
повторял одно и то же:
— Ну как, Максим?
— Работаем, Савося!
Глядя друг на друга, они весело и дружески смеялись.
Только уже глубокой осенью Савося, дойдя вместе с Максимом до угла у
гимназии, где дороги их расходились, бегло, как-то между прочим сказал:
— Завтра будет тайное собрание рабочих. Парень ты добрый, я тебе
верю, приходи.
Максим пожал руку Савосе и бросился бегом к дому.
Чего это я бегу-то?
— вдруг спросил он себя и, не ответив на свой
вопрос, напустив на себя важность, медленными, широкими шагами пошел
дальше.
На следующий день в сумерки Максим отправился на собрание маршрутом,
который обстоятельно растолковал ему Савося. Шел уже девятый час, когда он
спустился с крутого яра и зашагал по хрустящей под ногами гальке. Направо
от него плескалась река, скрытая осенней темнотой. Налево тянулся яр,
кое-где поросший цепким репейником, а за ним начинались глухие улочки,
освещенные тусклыми фонарями.
Все происходило так же, как в ту темную ночь, когда они с отцом
встретили где-то здесь же бакенщика в дождевике и сапогах из красной кожи.
Только тогда шел теплый весенний дождь, а теперь небо по-осеннему
вызвездило. Холодный ветер бил Максиму в лицо. Пахло снегом.
Чувствовалось, что скоро ляжет зима и мороз закует реку во льды.
Максим шел, озираясь.
Смотри не приведи шпика
, — предупредил его
Савося, и теперь шпики чудились Максиму на каждом шагу.
Вскоре он увидел на бер
...Закладка в соц.сетях
