Жанр: Драма
Русские на Мариенплац, Рождественский роман в 26 частях
... пути возможного пересечения
автобана Регенсбург - Мюнхен, по которому нескончаемым потоком
неслись автомобильные фары; еще час искали брод или какой-нибудь подходящий
мост через Дунай.
Нартай матерился по-казахски, по-русски причитал:
- Так все горючее сожжем!.. Аккенаузен сегейн!.. Эх, знать бы... Я бы
две дополнительные бочки установил и горя б мы не ведали!
- У тебя канистры есть? - спросил Эдик.
- Толку-то что? Есть парочка...
- Подгребай к автобану поближе. Я там на танкштелле куплю солярку.
- Для моей ласточки две канистры - как слону дробина в жопу! Я по
грунтовой дороге каждые сто километров триста литров сжигаю. А уж у меня
двигун отлажен - будьте-нате!..
Еще затемно и автобан пересекли так, что их никто не заметил, и мост
через Дунай нашли - крепкий, бетонный и, самое главное, почти безлюдный.
Правда, пришлось лишние полчаса ждать с выключенным двигателем, пока
из-под этого моста не уедет автомобиль, в котором парень с девицей шумно
занимались любовью, а потом голые плескались в прибрежной дунайской воде.
Стоны, смех, всхлипывания вползали через приоткрытые люки и заполняли
танковое чрево душной нервной похотью.
- Нам бы ее сюда, да?.. - шумно дыша, прошептал Нартай.
- Неплохо бы. Я уже черт-те сколько на просушке...
- А я... Не будешь смеяться?
- Нет, что ты.
- А я вообще так ни разу и не... То есть, один раз было, но не получилось.
- Жаль, - серьезно сказал Эдик, и ему почему-то вспомнилась не Юлька,
с которой у него было все, а та кельнерша с Мариенплац, с которой у него
не было ничего. - Жаль... Это прекрасная сторона жизни, Нартайчик.
- Фу, черт!.. Я даже вспотел весь, - признался Нартай и приподнялся
из своего кресла. - Иди сюда скорей! Погляди, погляди в мой прибор...
Что делают, что делают!.. Ну, чистая порнуха!!!
Эдик спустился в водительское отделение и прильнул к налобнику прибора
ночного видения. И увидел в искрящемся серо-зеленом экране, что девица
лежит на капоте старого "фолькса", широко раскинув ноги, а парень
стоит на земле со стороны переднего бампера и, хрипло рыча, доказывает
девице все, на что он способен. От наслаждения девица стонет и мотает
головой из стороны в сторону...
К счастью, это был последний, завершающий акт их ночной прогулки, и
они вскоре уехали.
Отдуваясь от пережитого, Нартай завел двигатель и танк въехал на
мост. Эдик вернулся в башню на место заряжающего.
Чтобы как-то скрыть смущение, Нартай нервно хихикнул:
- Надо было врубить громкую связь, да как гаркнуть на них! У него,
наверное, месяца два потом не стоял бы...
- Да, кстати, - сказал Эдик. - Я помню по Афгану, что у наших танков
никакой громкой связи не было. А теперь это на всех танках?
- Как же, "на всех"!.. - тщеславно рассмеялся Нартай. - Мне эту громкую
связь за две бутылки водки наши радисты заделали, а когда генерал
узнал, то всем своим шавкам сказал: "У вас есть еще такой второй Сапаргалиев?
Нет? Вот и оставьте его в покое!!.." Ну, я под это дело еще и
дистанционные электропуски пулеметов провел - уже бесплатно. Где ты слышал,
чтоб танковый механик-водитель мог на ходу стрелять из пулеметов? А
я могу! Ты сам видел... Не очень-то прицельно, но могу. Но знаешь, Эдик,
в чем наше с тобой спасение? В том, что я будто бы знал, что ты меня украдешь!
- Ну, ты даешь, Нартай!.. Я этого сам не знал.
- Точно, точно, Эдик... Ведь как крепится танк на платформе? С внешней
стороны, спереди и сзади - клиновидные стопора под гусеницы, а с
внутренней - распоры между ведущими колесами. И тут ты хоть усрись со
своим двигателем, хоть дотла его сожги, а танк с места даже не сдвинется!..
А я еще при погрузке на всякий случай эти распоры кувалдой вышиб,
чтоб не терять власть над машиной. Словно знал, что мне за Советской
властью придется в Мюнхен ехать!
Через некоторое время Нартай выкатился на какую-то совершенно пустынную
проселочную дорогу, воткнул пятую передачу, включил мощную фару и
откинул свой верхний люк.
Теперь он мог не пользоваться прибором ночного видения и в свете прожектора,
безжалостно рассекающего темноту германской ночи, обдуваемый
притоком прохладного воздуха, врывающегося в танк через открытый люк,
без передышки гнал свою машину вперед почти с максимальной скоростью -
километров пятьдесят в час.
Казалось, что выносливости этого маленького и тщедушного человечка в
шлемофоне в уже испачканном детском тренировочном костюме и кроссовках
не было предела!
Эдика нещадно мотало по всему боевому отделению башни. Изнуряющая
волна тошноты неумолимо поднималась к горлу, он судорожно цеплялся за
какие-то кронштейны и выступы и молился, чтобы Нартай хоть немного сбросил
скорость...
- Куда ты гонишь?! Куда ты так гонишь, чертова кукла?!. - наконец
простонал Эдик в ларингофоны.
- Ладно, заткнись! - зло ответил ему Нартай. - Тебе этого не понять!..
Ты слинял из своего дома - тебе торопиться некуда. А я линять не
собираюсь! Меня, знаешь, сколько людей в Алма-Ате ждут?
В пять часов сорок пять минут утра, когда в танковых баках не осталось
и капли горючего, Нартай выключил двигатель в семнадцати километрах
от столицы Баварии - Мюнхена, у проволочного ограждения дальней стороны
огромного оленьего загона, в трехстах метрах от "Китцингер-хофа"...
- Здесь? - сиплым от усталости голосом спросил Нартай и стащил с мокрой
головы шлемофон.
- Да, - ответил ему Эдик.
Еле живые они вылезли из танка. Ноги не держали, руки одеревенели.
Потрескивание остывающего двигателя в утренней хуторской тишине казалось
неестественно громким.
Стайка китцингеровских оленей увидела Эдика и наперегонки бросилась к
нему. Тянулись влажными бархатистыми мордочками через проволочное ограждение
к Эдику. От Нартая пугливо отскакивали в сторону и снова тянулись
к Эдику.
- Узнали тебя, что ли? - спросил Нартай.
- Я же кормлю их.
- Какие маленькие!.. Я думал, олени - большие.
- Это порода такая.
- Как я, - криво усмехнулся Нартай.
Эдик обнял Нартая за плечи, на мгновение притянул его к себе, но ничего
не сказал.
Подошел вплотную к ограждению загона и погладил по морде самого маленького
олененка, который бесстрашно тыкался носом в его ладони.
- Извини меня, Эдька, - тихо сказал ему в спину Нартай. - Я не хотел
тебя обидеть. Мне, действительно, очень, очень нужно домой. Ты даже себе
не представляешь - как нужно!..
Эдик ласково щелкнул по носу олененка и повернулся к Нартаю:
- Не волнуйся, Нартай. Мы сегодня же будем в нашем консульстве.
Только необходимо пока куда-нибудь припрятать твою машину. А для этого
нужны мои старики...
То, что я пишу сейчас - практически, никакого отношения к литературе
не имеет. Это всего лишь запись событий, о которых я узнал уже тогда,
когда они совершились. Может быть, когда-нибудь, если у меня хватит сил
и времени, я попытаюсь сделать из этого киносценарий. В конце концов,
это моя профессия.
Хотя боюсь, что к моменту окончания этой истории, ее привлекательность
начисто померкнет под воздействием нового витка событий, уже
сегодня волнующих мир значительно сильнее, чем частные судьбы отдельных
персонажей. И уж тогда ни один продюсер не рискнет вложить деньги в такой
фильм...
К чести стариков Китцингеров нужно сказать, что появление абсолютно
советского танка на своем очень западногерманском хуторе они восприняли
достаточно мужественно и тактично. Только Наташа слегка растерянно спросила:
- Боже мой, Эдик! Ты же хотел купить себе недорогой автомобиль. Зачем
тебе танк? Да еще и вместе с этим китайцем?!
А Петер, с видом знатока, обошел танк вокруг, словно добрую кобылу,
похлопал его по лобовой броне и заметил:
- Мне очень жаль, но боюсь, что полиция не разрешит тебе ездить на
нем в Мюнхен... Хотя здесь, в хозяйстве, эта машина могла бы и очень
пригодиться! Если, предположим, снять с него башню, пушку и пулеметы...
- Нет, - сказал Эдик. - Этого делать нельзя.
И, как мог, рассказал Наташе и Петеру заранее, еще прошлой ночью
сфабрикованную историю о том, как по пути домой, в Россию, этот бедный и
несчастный танк отстал от своих, заблудился, но на свое счастье встретил
возвращавшегося из гостей Эдика и попросил его показать дорогу на Мюнхен,
где есть Генеральное консульство Советского Союза, которое уже сегодня
же примет все меры по отправке этого танка и его водителя - никакого
не китайца, а обыкновенного советского казаха старшего сержанта
Нартая Сапаргалиева обратно на Родину.
Так что, если можно, неплохо было бы пока поставить танк в какое-нибудь
укрытие, а они с Нартаем помоются, часок отдохнут и на электричке
поедут в Мюнхен, в Советское консульство...
Из китцингеровского трактора сцедили два ведра дизельного топлива, и
на этом скудном, но спасительном рационе Нартай мягко и элегантно, без
каких-либо лишних торможений, поправок и разворотов загнал свой танк под
крышу огромного сарая с сельскохозяйственной техникой, внутри которого
было пристроено и жилище Эдика.
Нартай снайперски втиснул танк между трактором и электротранспортером,
и от этого соседства громадный транспортер и внушительный трактор
сразу стали казаться маленькими и беззащитными.
- Прима! - сказал Петер Наташе и Эдику и восхищенно добавил чудовищное
русское ругательство. - Вельтмайстер!.. Даже я не мог бы этого сделать
лучше! Мы должны с ним немедленно выпить!..
Но тут, опередив Наташу, Эдик первым восстал против предложения Петера,
заявив, что советским дипломатам вряд ли понравится, если Нартай будет
дышать на них парами алкоголя.
- Хорошо, - тут же согласился Петер. - Мы это сделаем вечером, когда
вы вернетесь из Мюнхена!
- Надеюсь, что к вечеру его здесь уже не будет, - шепнула Наташа Петеру.
- Не надейся, - тихо ответил ей Петер. - Дипломаты никогда ничего
быстро не делают. Вспомни Париж, когда нас обчистили во время нашего
первого отпуска и мы обратились за помощью к своим дипломатам...
- О, Боже! Сколько лет тому назад это было?!
- Ты думаешь, с тех пор что-нибудь изменилось?..
На тусклой медной доске, укрепленной на стене дома номер двадцать восемь
по Зайдельбергштрассе, черными вдавленными буквами было написано:
"Генеральное консульство Союза Советских Социалистических Республик в
Мюнхене".
С правой стороны наглухо запертой входной двери - небольшое переговорное
устройство с двумя кнопками - красной и черной.
- На какую кнопку давить? - спросил Нартай у Эдика.
- А черт его знает... Я тут впервые. Дави на красную. Все-таки у нас
- экстренный случай!
Нартай сильно нажал на красную кнопку.
- Слушаю вас, - раздалось из переговорного устройства.
- С консулом надо поговорить, - сказал в микрофон Нартай.
- О чем? - спросило переговорное устройство.
- Откройте дверь, не бойтесь, - сказал Нартай. - Мы русские...
- Я вижу. Представьтесь.
- Старший сержант Сапаргалиев. Войсковая часть сто пятьдесят шесть
двести пятьдесят четыре. А это мой друг - артист цирка Эдуард Петров.
- Если вы русские, то могли бы прочитать на дверях, что у нас сегодня
неприемный день. Там на двух языках написано.
- Но у нас действительно экстренный случай! - сказал Эдик.
- Говорите. Слушаю вас, граждане, - с тоскливой вежливостью сказало
переговорное устройство.
- Что ж, мы так и будем на всю улицу кричать?! - разозлился Нартай. -
У нас дело государственной важности!..
И тут переговорное устройство словно выключилось.
Эдик нервно закурил сигарету. Уже вконец обозленный Нартай прильнул к
стеклянной двери консульства и увидел, что в маленькой приемной нет ни
одной живой души.
- Да, куда же они запропастились, бляха-муха?! - злобно прошипел Нартай.
- Ведите себя приличнее. Вы не в казарме, - вдруг посоветовало ему
переговорное устройство. - А вы, гражданин Петров, загасите сигарету. У
нас не курят. Приготовьте документы и входите после сигнала.
Когда Нартай вытащил свою солдатскую книжку, водительское удостоверение
и объемистый танковый формуляр, а Эдик достал старую книжечку члена
ВТО - Всероссийского Театрального Общества, где было написано, что он
"Заслуженный артист РСФСР" (аусвайс он решил, на всякий случай, пока не
показывать), в переговорном устройстве раздался дребезжащий зуммер и
дверь негромко щелкнула.
Нартай и Эдик вошли в пустую приемную и растерянно огляделись.
- Ну, слушаю, слушаю вас, граждане, - слегка раздраженно произнес тот
же голос, но уже из какого-то другого динамика.
И тут Эдик заметил, что часть противоположной от входной двери стены
состоит из черно-коричневого толстого стекла, за которым ничего не видно,
но из-за которого, наверное, видно все. Такое большое горизонтальное
окно - абсолютно слепое для одних и совершенно зрячее для других.
У нижнего края темного стекла, в середине деревянного подоконника была
прорезана узкая щель, позволяющая, во-первых, просунуть за стекло пакеты,
бумаги или документы толщиною не больше трех сантиметров, а
во-вторых, убедиться в том, что стекло, разделяющее "два мира, две системы",
такое толстое, что любая попытка коварно преодолеть эту преграду
обречена на полный провал.
Однако стекло было не без изъяна: вглядевшись в него, Нартай и Эдик
все-таки сумели различить за ним чей-то неясный, тоже черно-коричневый,
силуэт.
- Документы, - сказал им силуэт.
Нартай и Эдик просунули свои документы в узкую щель. После нескольких
томительных минут их документы выползли обратно на свет Божий и из-за
черно-коричневого стекла снова раздался голос, начисто лишенный интереса
к хозяевам документов:
- И что вы хотите?
Нартай коротко рассказал толстому черно-коричневому стеклу о попытке
похищения танка, о трогательной и случайной встрече с артистом Петровым,
благородно согласившимся показать ему дорогу на Мюнхен к ближайшим официальным
представителям Советской власти в Германии.
Теперь он просит предоставить ему, старшему сержанту Сапаргалиеву, и
его танку временное жилище и укрытие. Кроме того, танку - четыреста литров
дизельного топлива "ДЛ" и пятьдесят пять литров моторного масла, ибо
расход масла при движении по грунтовым дорогам составляет до трех литров
в час. А так как они в поисках Советской власти двигались именно по таким
дорогам не менее пятнадцати часов, то в танке этого масла осталось
только на то, чтобы смазать им швейную машину...
Хорошо бы еще перед обратной дорогой домой, в Россию, заменить топливные
и масляные фильтры, но тут он, старший сержант Сапаргалиев, и сам
понимает, что в Генеральном консульстве СССР в Мюнхене может не оказаться
таких фильтров, тем более что его танк Т-62 - конструкции устаревшей
и давно снят с производства. Так что этой просьбой он не будет
обременять наших советских дипломатов и попробует сам промыть эти
фильтры.
Ну, и естественно, обеспечить его, механика-водителя этого танка,
старшего сержанта Нартая Сапаргалиева, нормальным пищевым довольствием,
как и положено любому военнослужащему Советской Армии.
В динамике послышался усталый вздох и черно-коричневое стекло спокойно
и рассудительно сказало:
- Вы куда пришли, граждане? В ясли? В детский сад? Или в первый класс
начальной школы для дефективных детей? Вы что тут нам сказки рассказываете?
Да если бы в Западной группе войск произошло такое ЧП, мы уже через
два часа получили бы из Бонна информацию от нашего военного атташе! А вы
заявляете, что это было двое суток тому назад... Не смешите, граждане!
Уж если, как вы говорите,
вы - русские, то я вам, извините, по-русски и посоветую: не надо нам
вешать лапшу на уши. Мы здесь не для этого сидим. У нас и без ваших фантазий
дел хватает.
- Но у меня же боевая машина на руках! - крикнул Нартай. - Вот формуляр,
технический паспорт!..
И Нартай стал просовывать в щель между стеклом и подоконником толстый
танковый формуляр.
- Уберите, уберите, - невидимка вытолкнул формуляр обратно. - Мы
здесь видели документы и почище сделанные. И на якобы угнанные самолеты,
и на продажу урана, и на тонны наркотиков... Всякое бывало. Чего только
ваш брат не придумает.
- Но у меня же демобилизация через двадцать один день! - вскричал
Нартай.
- Судя по вашему виду, вы себя уже давно сами демобилизовали, - насмешливо
проговорило коричневое стекло и сурово добавило: - А теперь хотите
обратно домой, к маме. Не получилось в Германии, давай, дескать,
попробую вернуться обратно в Союз... Вы будете бегать туда-сюда, а мы
должны ставить вас на довольствие и отправлять в Советский Союз за государственный
счет? Не выйдет, граждане. Наше государство - не дойная корова.
Мутная волна ненависти к этому еле различимому темно-коричневому силуэту
за стеклом захлестнула до сих пор молчавшего Эдика:
- Но вы хоть потрудитесь проверить факты, о которых вам говорит товарищ
Сапаргалиев!
- Это он для вас "товарищ", а для нас он - "гражданин неясной ориентации".
Как, впрочем, и вы тоже, гражданин Петров.
- Вот и выясните эту самую "ориентацию", черт бы вас всех побрал!.. -
рявкнул Эдик.
И тут непроницаемое коричневое стекло металлическим голосом произнесло
классическую российскую фразу, обычно венчающую любой спор на разновысоких
уровнях:
- Па-апрашу очистить помещение, граждане!!!
- А что если у меня в танке секретные документы стратегического значения?!
- в отчаянии прокричал Нартай.
Но тут за стеклом зазвонил телефон. Нартай и Эдик услышали, как коричневый
силуэт поднял трубку:
- Генеральное консульство Советского Союза... - и тут же перешел на
немецкий язык с вологодским акцентом: - Яа-а... Генау! Момент маль...
Битте, вартен!
И снова по-русски, уже к Эдику и Нартаю:
- Я кому сказал, граждане? Прошу покинуть помещение.
- Но вы хоть проверьте! - взмолился Нартай. - Это же все-таки -
танк!!!
- Проверим, проверим. Будет ли только вам от этого лучше?
- Адрес хоть запишите, куда сообщить!.. - сказал Эдик.
- Надо будет - под землей найдем, - раздраженно проговорило толстое
черно-коричневое стекло. - А пока прошу немедленно выйти. Я занят!
Ошеломленные, раздавленные и растерянные, Нартай и Эдик оказались на
улице. Еще не веря в происшедшее, тупо смотрели друг на друга. Потом
Эдик закурил сигарету, глухо сказал Нартаю:
- Я всякий раз пытаюсь понять причины - почему я уехал... И всякий
раз, когда об этом задумываюсь, мне становится не по себе. А вдруг я
ошибся? Вдруг за этими обидными мелочами не заметил главного, настоящего?
Ради которого стоило... Ну, в общем, ты понимаешь. А эти мелочи все
громоздятся и громоздятся и вырастают в какую-то огромную, непробиваемую
стену, за которой уже ничего не видно - ни главного, ни настоящего. И ты
сам под этой стеной становишься таким маленьким, таким беззащитным...
Эдик нервно затянулся, показал глазами на дверь консульства:
- Вот эта стена еще на один метр выросла...
- Тут я тебя, пожалуй, понимаю, - сказал Нартай. - А знаешь, чего мне
сейчас больше всего хочется?
- Знаю. Оказаться в Алма-Ате.
- Нет, Эдька!!! - В узких глазах Нартая сверкнули бешеные огоньки. -
Сейчас больше всего на свете мне хотелось бы подогнать сюда мою
"шестьдесят вторую", да как жахнуть по ихнему черному стеклу из пушки
БК-четвертым кумулятивным снарядом, чтобы хоть на секунду увидеть рыло
того мудака, который сейчас с нами разговаривал!..
Эдик взял Нартая за руку, повел его за угол, на Карлштрассе:
- Развоевался... Господи! Да разве в этом дело, Нартайчик?!
Однако, чтобы не компрометировать свое государство, еще на обратном
пути в "Китцингер-хоф", в электричке, было решено сказать старикам Китцингерам,
что в консульстве приняли их хорошо, отнеслись с пониманием и
сочувствием, обещали в самое ближайшее время все выяснить и помочь танку
вернуться на родину. К сожалению (и все дипломаты были этим очень огорчены!),
у них в Советском консульстве крайне мало места и пока негде
разместить ни Нартая, ни его танк. И, если можно, некоторое время Нартай
с танком побудут в "Китцингер-хофе". Спать Нартай может или в танке, или
в комнатке у Эдика. А за пользование сараем как укрытием для танка они,
конечно, заплатят столько, сколько скажут фрау и герр Китцингеры. Тут -
никаких проблем!
Выслушав все это без особого восторга, Наташа сухо сказала:
- Идите мойте руки и садитесь обедать.
А старый Петер трусливо промолчал. Даже по-русски не выругался.
Когда выпили по стакану легкого белого вина и Наташа стала раскладывать
салат по тарелкам, она увидела узкие диковатые остановившиеся глаза
Нартая и сердце ее переполнилось жалостью к этому кривоногому малышу,
так похожему на китайца.
Она неумело погладила его по голове и негромко произнесла:
- Кушай, сыночку... Кушай.
И то ли от прикосновения старухиной руки, то ли от неожиданно спавшего
напряжения и внезапно навалившейся усталости, то ли от всего этого
вместе взятого, но лучший механик-водитель танка Т-62 во всей Западной
группе войск, старший сержант Советской армии Нартай Сапаргалиев, двадцати
одного года от роду, о котором новобранцы дивизии слагали легенды и
сказки, а старослужащие и командиры всех рангов до генерала включительно
относились с опасливым почтением, вдруг уронил коротко стриженную голову
на руки и горько-горько, по-детски, заплакал...
Часть Четырнадцатая,
рассказанная Катей, - о том, как Нартай и Эдик нашли ее на мюнхенском
Хауптбанхофе...
...Когда они подошли ко мне - я их сразу узнала. Поэтому и не шарахнулась
от них. А то на этом Хауптбанхофе, за те три ночи, что я там провела,
я такого навидалась и наслушалась, что в пору было бежать оттуда
без оглядки. А только куда?.. Вот и приходилось выслушивать... От предложения
тут же, за углом, стоя "переспать" за чашку кофе и брецель - такой
баварский кренделек с солью, до роскошной возможности отдаться одновременно
троим в их автомобиле за сумасшедшую сумму в десять марок!..
Про Эдика я уже знала, что он русский, из Московского цирка, и мы с
Джеффом как-то пару раз смотрели его номер на Мариенплац. Джефф, помню,
был в восторге!.. Потом у Эдика вдруг появился вот этот тип - Нартай.
Раскладывал реквизит, собирал деньги, короче - ассистировал... Я еще
тогда сказала Джеффу: конечно, с такими сборами, которые делает этот
московский циркач, можно позволить себе и ассистента! Бегает такой небольшой,
узкоглазенький, в настоящем баварском костюмчике... Знаете, такие
штанишки короткие замшевые на лямочках - "ледерхозе" называются, жилеточка
расшитая, шляпка с султанчиком, "штрюмпфе" - носки такие высокие
до колена, башмаки... Ну, вы сами видели. Здесь даже старики в таких ходят.
- Это мне тетя Наташа и дядя Петя Китцингеры на день рождения подарили,
- с удовольствием вставил Нартай.
- Ладно, помолчи. Ты свое отговорил, - прервала его Катя. - Ну, короче,
подходят они ко мне... Надо сказать, подходят они ко мне жутко не
вовремя! Я, может, придатки немного застудила, может, так всегда при беременности
бывает, не знаю, но я через каждые полчаса в туалет бегала.
Причем каждый раз с огромной сумкой тети Хеси и гитарой. Оставить нельзя
ничего даже на секунду!
И вот они подходят ко мне именно в тот момент, когда мне только впору
до писсуара добежать. И говорят, нормально, по-русски:
- Привет! Тебе помочь?
- Ага... - говорю. - Постерегите вещи, а то я сейчас описаюсь!
Бросаю им сумку, гитару и ходу в туалет!
Возвращаюсь, стоят над моими шмотками. Эдька покуривает, Нартай в одной
руке держит пакет, наверное, с едой, второй рукой от дыма отмахивается.
- Ну, не люблю я этого, не люблю! - снова влез Нартай. - Он же одну
за другой смолит!.. Лучше бы выпивал, как я.
- Господи! Да уймись ты... Дай досказать-то! - снова оборвала его Катя.
- Ну, познакомились... Я их уже видела,
они - меня. Рассказала я им в трех словах про себя, про Джеффа. Они
так поглядели друг на друга, поглядели и говорят:
- Ладно, Катерина. Поехали с нами. Сегодня переночуешь у нас, а завтра
что-нибудь придумаем. Здесь тебе, конечно, оставаться нельзя.
- А вы-то чего сюда забрели? - спрашиваю.
- Мы после работы пришли сюда какой-нибудь жратвы на ужин купить. А
отсюда прямо на метро и домой...
Тут, что есть - то есть... В субботу и воскресенье или после шести
часов вечера, когда все магазины закрыты, на Хауптбанхофе можно купить
все, что твоей душе угодно. Раза в полтора-два дороже, но - никаких
проблем.
- А где же твой реквизит? - спрашиваю. - Я видела ты всегда с чемоданом
на Мариенплац приезжал...
- А чемодан и есть мой реквизит. Я его теперь в одном ресторанчике
оставляю. У меня там кельнерша знакомая появилась, вот она и договорилась
с хозяином этого кабачка.
- Пять марок хозяину - и все дела, - говорит Нартай. - Зато не надо
его с собой таскать семнадцать километров туда и семнадцать обратно.
- Это вы так далеко живете? - удивилась я.
- Что ты!.. - говорит Эдик. - Разве это далеко? Двадцать пять минут
на С-бане...
- И там два с небольшим километра от станции, - добавляет Нартай и
говорит так строго: - Все! Кончаем чирикать. Поехали. Ты, Екатерина,
держи пакет с харчем, мне давай гитару, а свою сумку - Эдику. Он у нас
лось здоровый!..
Сели в электричку, покатили. Разговорились помаленьку. Оказалось, что
мы с Эдиком в один день в Мюнхен прилетели. Только он из Москвы, а я из
Израиля.
- И на кой тебе черт Израиль нужен был? - спрашивает меня Нартай. -
Чего тебе в Ленинграде не сиделось?!
- А тебе зачем Германия понадобилась? - спрашиваю я его.
- Мне Германия была совершенно ни к чему! Я здесь - случайно.
- А я там была случайно... - отвечаю я ему.
Ну, не вступать же в длинные объяснения, оправдания, споры?
- Хорошо поговорили, содержательно, - смеется Эдик.
Я обращаю внимание на руки Нартая - грязные-прегрязные, какие-то потрескавшиеся,
со ссадинами, с чернотой вокруг ногтей.
- Что у тебя с руками?
- Не отмываются.
- А ты с мылом пробовал?
- Д
...Закладка в соц.сетях
