Жанр: Драма
Русские на Мариенплац, Рождественский роман в 26 частях
... в шесть
утра, в три часа дня, в десять вечера, - от него всегда так вкусно
коньячком тянет, что аж закусить хочется!
И это в то время, когда все наше офицерье от страха только под одеялом
водку жрет, чтобы их за пьянку в Союз не выперли.
Поэтому я с ним всегда, как могу, вежливо: спасибо за доверие, товарищ
полковник, но - мама-папа, братья-сестры, дедушки-бабушки, родной
Казахстан, Алма-Ата - "отец яблок", - все меня так ждут... Не могу! И он
отваливает. До следующего раза.
В последние дней десять к нам немцы зачастили. Им даже въезд на территорию
городка разрешили, чего раньше никогда не бывало.
Правда, потом они из своих машин пересаживались в наши зеленые "козлы"
- ГАЗ-69, и начальники КЭЧ - коммунально-эксплуатационной части, АХЧ
- административно-хозяйственной части, начальник финансовой части и командир
ОРСБ - отдельного ремонтно-строительного батальона, возили их по
всему расположению дивизии. Осматривали казармы, мастерские, жилые дома...
Видимо, толкать все это будут немцам. Значит, и мы скоро погрузимся в
эшелоны и... Ту-ту, привет, Германия! Ауфвидерзеен! Гутен таг, родина
моя!..
Как-то, уже в первом часу ночи, после отбоя, сидим мы со старшиной
роты, запершись в его каптерке, и давим бутылочку "Корна" под здоровенного
копченого леща. И я ему рассказываю историю казахского народа от
древнего Отрара до наших дней.
И только я дохожу до своего любимого "Когда-то копыта коней моих
предков триста лет топтали весь мир...", раздается тихий стук в дверь.
Кого еще черт принес?
Быстренько спрятали бутылек, стаканы. Открываем.
На пороге - водила командира полка. Такой неплохой паренек из Москвы.
И говорит:
- Нартайчик, карета подана. Хозяин вызывает.
- Ночь на дворе, - говорю. - Он что, совсем "на кочерге"?
- Да нет, - говорит водила. - В своей обычной норме. Они там с начфином
тебя ждут.
- Ничего себе уха! - говорю. - Граммульку примешь?
- Но только действительно граммульку, - говорит водила. - А то еще
неизвестно, когда он меня отпустит. Может, еще ездить до самого утра
придется.
Старшина роты вытащил пузырь с остатками "Корна", разлили мы на троих,
шлепнули, а половину леща отдали этому москвичу. Старшина спать завалился,
а мы с водилой поехали в штаб полка.
- Товарищ полковник! По вашему приказанию старший сержант Сапаргалиев...
- Ладно, ладно, Сапаргалиев... Присаживайся, - прерывает он меня и
глазами показывает начфину на дверь.
У того - рожа красная, глаза налитые и дух от него коньячный, как из
выхлопной трубы. По Сергееву ничего такого не скажешь. Хотя он, наверняка,
не меньше начфина принял. Тренированный мужик наш полковник!
Начфин встает, надевает фуражку и берет под козырек:
- Вроде бы все вопросы решили, товарищ полковник... Разрешите быть
свободным?
- Идите, товарищ майор, - говорит Сергеев. - Спокойной ночи.
- Спокойной ночи, товарищ полковник, - и преувеличенно твердыми шагами
начфин выходит из кабинета.
"Товарищ майор"... "Товарищ полковник"... Это они передо мной такую
комедию ломали.
Будто неизвестно, что они кореша - водой не разольешь! Говорят, они
даже подрались один раз по пьянке, и наш полковник так отметелил своего
друга-начфина, что тот пять дней на службе не появлялся.
А может, и врут. Про начальство всегда такие сплетни среди солдатни
ходят, что уши вянут.
Сидим друг против друга. Я к его коньячному выхлопу принюхиваюсь, дым
его "Мальборо" тихонько от своей морды отгоняю. Жду.
Он помолчал малость и вдруг говорит:
- Не хочешь стопочку выпить?
На хрен, думаю, мне это нужно?! Что мне, выпить не с кем, что ли? Ну
уж нет, думаю. Береженого Бог бережет. И говорю:
- Спасибо, товарищ полковник. Я коньяк не пью.
Он даже дымом поперхнулся:
- А ты почем знаешь, что у меня коньяк?!
Я даже обиделся. Пожал плечами и говорю:
- Что же я - пальцем деланный, товарищ полковник?
А он посмотрел на меня так задумчиво и говорит:
- Да, нет... Тебя хорошо сделали. Как надо... Вот поэтому-то я и хочу
тебе поручить одно важное и совершенно секретное задание.
- Слушаюсь, товарищ полковник!
- Сиди, сиди... - Полковник сам встал из-за стола, выдернул из настенных
и настольных розеток все телефонные вилки и штеккеры и снова сел
напротив меня. - Все, что я сейчас скажу - военная тайна. И за стены
этого кабинета не должно просочиться ни звука. Понял?
- Так точно, товарищ полковник.
Он надолго замолчал. Разглядывал меня, словно прикидывал - доверять
мне эту тайну или нет.
- Ну, слушай, - наконец, сказал он. - Скоро начнем отправлять полк в
Россию. Ты уйдешь с последним эшелоном. Погрузим твою "шестьдесят вторую"
на замыкающую платформу. Закамуфлируем. Но сам ты поедешь не в
обычном вагоне с личным составом, а в самом танке. То, что ты внутри
танка - знать об этом никто не должен. Продукты, питье, все тебе там будет
обеспечено. Носа из танка не высовывать. Естественные надобности -
через нижний люк. Ночами. Повезешь небольшой железный ящик. Вот такой...
И полковник показал на стоящий на подоконнике маленький стальной
сейф, размером с обычную почтовую посылку.
- Он будет заперт и опечатан. В нем будут лежать сверхсекретные документы
стратегического значения. Другой возможности отправить эти бумаги
к нам на Родину у нас нет. Слишком велика ответственность. Пересечешь
советскую границу - я лично тебя встречу, приму от тебя этот ящик и...
Тебе сколько до демобилизации?
- Шестьдесят три дня, товарищ полковник.
Сергеев посмотрел на потолок, что-то подсчитал, шевеля губами и сказал:
- Успеваем... А я тебя за этот подвиг на месяц раньше демобилизую.
Так что, считай, - в армии тебе осталось служить не шестьдесят три дня,
а всего тридцать два.
Вот это подарочек! За такое я бы и неделю в танке продрых.
- Но, учти, - строго сказал полковник. - Ящик этот охранять до последнй
капли крови! Не дай Бог, что-нибудь... Помни, по каким недружественным
дорогам мы возвращаемся домой. Люки должны быть все изнутри задраены
и законтрены. А если...
- Товарищ полковник, я так понял, мне перед отправкой танковый боекомплект
не сдавать? - спросил я.
- Ну, сорок пушечных снарядов тебе ни к чему... А пулеметный комплект,
гранаты, автомат можешь оставить. Мало ли что. Тут ты прав...
- А с экипажем как быть? Что я им должен сказать?
- Экипаж - не твоя забота, - глухо проговорил полковник и мне вдруг
причудилось, что он меня люто ненавидит за то, что ему пришлось доверять
свою тайну мне.
Но это мне, наверное, только причудилось, потому что полковник встал
из-за стола, протянул мне руку и сказал:
- И помни, Сапаргалиев. Родина тебе оказывает высочайшее доверие!
Ну, не звучит это уже... Не звучит! Неужели не понимает? Ведь неглупый
мужик, а несет черт-те что...
Однако, я тоже встал и ответил, как и положено по Уставу:
- Служу Советскому Союзу!
В одну игру играем... Других-то слов на такие случаи не придумано,
вот мы, как попугаи, и повторяем разную муру собачью. Хотя дело и секретное,
но самое обычное: начальник дает нормальное рабочее задание подчиненному,
а тот обещает это задание выполнить. И все. А мы клянемся по
любому поводу!..
Прощай, Германия! Здравствуйте, майне либе дамен унд херрен товарищи
казахи!
А также - херцлихе гратулирен унд гутен морген мои либлинг казахские
мама и папа, братья и сестры, дедушки и бабушки, дядьки и тетки, разбросанные
по всему нашему Казахстану! Позвольте принять ваши херцлихе гратулирен
с моим возвращением в лоно замечательного и древнего рода огромной
семьи Сапаргалиевых!
И пошла она, эта армия, к... аккенаузен сегейн!..
Извините за казахское выражение.
- Вот и все, - сказал мне Нартай. - Пока все.
- Погоди, погоди, Нартай!.. - заволновался я. - Ты же не ответил на
мой самый главный вопрос: как ты попал сюда, в Мюнхен?!
- Ну, вы даете! Я же говорил вам, что это длинная история в двух сериях,
- удивился Нартай. - Вы сказали "расскажи хотя бы первую". Я вам и
рассказал.
- А вторую?.. - взмолился я.
- А вторую мы вам расскажем как-нибудь вместе с Эдькой. Это он, гад
ползучий, меня украл.
- О, Боже!.. - только и смог вымолвить я.
Но прежде чем я услышал вторую часть рассказа о том, как вместо Казахстана
Нартай оказался в Мюнхене, мне довелось узнать еще очень и
очень многое...
Часть Седьмая
(очень короткая), рассказанная Автором, - о том, как два самолета из
очень разных стран прилетели в Мюнхен...
За несколько месяцев до того, как слегка выпившего Нартая Сапаргалиева
- старшего сержанта Советской армии, лучшего механика-водителя во
всей Западной группе войск, темной и глубокой ночью вызвал к себе почти
трезвый командир полка и в условиях строжайшей конфиденциальности поручил
ему чрезвычайно ответственное и совершенно секретное задание, в старый,
уютный Мюнхенский аэропорт из разных концов света почти одновременно
прилетели два очень разных самолета.
Один, принадлежащий "Аэрофлоту" ТУ-154, из Москвы, второй - ДС-10
компании "Люфтганза", из Тель-Авива.
Почти одновременно, с разницей в сорок минут, на землю Южной Баварии
с трапов этих разных самолетов сошли два разных человека с абсолютно
одинаковым желанием - больше никогда не возвращаться туда, откуда они
только что прилетели.
Один пассажир на пограничном контроле предъявил паспорт гражданина
Советского Союза на имя Эдуарда Петрова, второй... Виноват! Вторая - выложила
перед пограничником паспорт гражданки государства Израиль на имя
Екатерины Гуревич.
Пограничникам было глубоко наплевать - кто прилетел к ним в страну.
Лишь бы предъявитель паспорта не числился в розыске как террорист или
торговец наркотиками или еще какой-нибудь нежелательный для Германии
тип.
Подлинность паспорта мгновенно определялась хитренькой электронной
машинкой, а компьютер тут же проглатывал все сведения о владельце. Если
с его, компьютерной, точки зрения на предъявителя не было никакого компромата,
пограничник шлепал в паспорт квадратный штемпель с датой прибытия
в "Бундесрепублик Дойчланд" и возвращал паспорт его владельцу. Занимало
это от трех до семи секунд.
В отличие от советских пограничников, долго и подозрительно высверливающих
чугунным взглядом приехавших, приплывших и прилетевших, по нескольку
раз томительно сличающих фотографию в паспорте с физиономией уже
до смерти напуганного пассажира, готового признаться во всем, чего никогда
не совершал, немецкий пограничник, принимая паспорт, говорил "данке",
а возвращая - "битте" и "ауфвидерзеен". В буквальном переводе -
"спасибо", "пожалуйста" и "до свидания". Чего ни от одного советского
пограничника никто никогда не слышал.
И гражданину Советского Союза Эдуарду Петрову, и гражданке государства
Израиль Екатерине Гуревич проштемпелеванные паспорта были возвращены
в течение пяти секунд, что пока свидетельствовало о их несомненной
благонадежности. Каждый из них получил свой немудреный багаж, и тут
их пути коренным образом разошлись на три с половиной месяца.
Часть Девятая,
рассказанная Автором, - о том, каким образом старый потомственный баварец,
не знающий никаких других языков, кроме немецкого, так прекрасно
овладел русским матом...
Петер Китцингер родился в семнадцати километрах от Мюнхена, в "Китцингер-хофе",
в большом, крепком и чистом доме, построенном еще прадедом
Петера.
Это событие произошло шестого октября в одна тысяча девятьсот двадцать
первом году.
Спустя еще двадцать два года, тоже шестого октября, но уже в одна тысяча
девятьсот сорок третьем году, на подступах к одной крохотной русской
деревушке, чем-то напоминавшей далекий "Китцингер-хоф", русские преподнесли
Петеру ко дню его рождения замечательный подарок - жизнь!
Они сожгли его танк вместе с экипажем, а механика-водителя ефрейтора
Петера Китцингера чудом оставили в живых.
Правда, надо отдать должное и Петеру. Он сделал все, чтобы русские
смогли так трогательно отметить его день рождения: он был единственным,
кто смог вылезти из горящего танка, и в спасительных клубах едкого дыма,
воняющего соляркой и горелым человеческим мясом, сумел отползти к придорожному
кустарнику.
К счастью, его взяли в плен только к вечеру, когда измученный голодом
Петер неосторожно выскребся из своего укрытия.
Если бы это произошло раньше - его, наверняка, прихлопнули бы. Но
этот маленький, по сути ничтожный и бессмысленный бой за маленькую, ничтожную
и бессмысленную деревеньку - кончился победой русских. А каждая
такая победа в цепи двухлетних кровавых и трагических поражений для
русских была праздником!
И когда к вечеру двое восемнадцатилетних мальчишек в русской солдатской
форме со старыми "трехлинейками" образца 1891/1930 года, пьяненько и
фальшиво распевая непристойные частушки, наткнулись на голодного Петера
- они не стали стрелять. Со страхом и любопытством они разглядывали долговязого
немца, и длинные четырехгранные штыки их нелепых винтовок были
нацелены в его тощий живот.
Именно от этих мальчишек Петер Китцингер впервые в своей жизни услышал
настоящий русский мат. Но тогда он еще не знал, что это такое.
Потом было три года плена...
Были вши, грязь, холод, сплетни и скандалы среди своих, воровство,
мелкие предательства, доносы... И маленькие радости в виде лишнего куска
хлеба, украденной пачки моршанской махорки и пары чистых штопанных носков,
тайком сунутых в руки пленного какой-то сердобольной русской старухой.
К концу сорок четвертого Петера привезли в Москву - строить двухэтажные
коттеджи на Хорошевском шоссе.
Война миновала свою переломную стадию и к месту постройки коттеджей
часто приходили русские - уже отвоевавшие, без рук, без ног, с орденами
и медалями, и простой народ из окрестных плохоньких домишек.
С удивлением смотрели они на аккуратно сложенные кирпичи, на тщательно
укрытый цемент для раствора, на бережное, скупердяйское отношение
немцев к каждому гвоздю, к каждой скобе, к каждой пустяковой дощечке.
Русские смотрели и незлобливо матерились, приговаривая:
- Во, бля, гляди!.. Фриц - мать его так-перетак, в рот ему дышло, - а
понимает, что кирпич денег стоит!.. Что его, мать-перемать, так в кучу
бросать нельзя - поколется, мать-перемать... А наш брат Иван, - ему все
по херу, тяп-ляп и в дамки! А чего, мать в бога, в душу перемать, страна
большая - не обеднеет!.. Мать их совсем насквозь и глыбже...
- Отойти от пленных, мать-перемать!!! - кричали молоденькие конвойные,
не нюхавшие фронта. - А ну, прими в сторону, мать вашу! А то стрелять
буду!..
- Я те, бля, стрельну!.. Я те стрельну, поганец! - огрызались зрители.
- Враз ноги из жопы повыдергаем!.. Ишь, стрелок, мать твою так, нашелся!
Ты, мудила, лучше гляди, учись как работать надо, губошлеп хренов!..
Русский мат со всех сторон сам настойчиво заползал в немецкие уши,
становился самостоятельным средством общения, выражением самых различных
эмоций - от лютой ненависти до горячих симпатий, от категорических отрицаний
до безоговорочных согласий.
Многогранность российского мата была беспредельна! Ругательства могли
служить синонимами любой технической терминологии, названиями самых различных
областей человеческой деятельности.
- Ну-ка, въебачь сюда эту хуевину! А теперь ебни сверху и закрепи ее
на хуй! - говорил русский бригадир строителей Петеру, что в переводе на
любой нормальный язык должно было означать: "Ну-ка, вставь сюда эту деталь!
А теперь ударь ее сверху и плотно закрепи!".
И Петер вставлял, ударял и закреплял.
Поэтому, когда спустя полтора года после окончания войны Аденауэр
все-таки кое о чем договорился с Булганиным и пленных немцев, наконец,
стали отправлять по домам, двадцатипятилетний Петер Китцингер вернулся в
Мюнхен с полупустым русским вещевым мешком, очень скромным запасом нормальных
русских слов и обширными познаниями в чудовищных российских матюгах,
этимология которых, в большинстве своем, уходила в глубь веков -
во времена татаро-монгольского трехсотлетного ига.
Но уже этот филологический изыск был совершенно неизвестен Петеру
Китцингеру. Как, впрочем, он и по сей день неизвестен большинству русских,
с такой легкостью пользующихся своим родным и любимым матом.
Со смятением и горечью пробрался Петер через руины Зонненштрассе,
сквозь стертый с лица земли Штахус, постоял у Богом сбереженных башен
Фрауэнкирхе, пошлялся по уничтоженному Виктуаленмаркту и к вечеру на попутных
телегах и грузовиках добрался до отчего дома - до своего "Китцингер-хофа".
После родительских поцелуев, слез и объятий Петер с удивлением обнаружил
в доме еще одного обитателя "Китцингер-хофа" - небольшого роста
девятнадцатилетнюю хорошенькую украинскую девочку Наташу.
История ее появления в "Китцингер-хофе" была препростейшей. Таких историй
сотни. Если не тысячи. Вся ее родня погибла под Киевом еще при
бомбежке сорок первого года, а уже в сорок втором - пятнадцатилетняя Наташа
вместе с эшелоном таких же мальчишек и девчонок была отправлена немецким
военным командованием на работы в Германию.
Узнав о том, что под Мюнхен прибыл состав из Украины с живой рабочей
силой, папаша Китцингер подсуетился в местном ратхаузе и заполучил в
свое хозяйство работницу с Востока. Отцу фронтовика отказать не могли.
Правда, сделал он это позже всех, и поэтому ему досталась только маленькая,
худенькая и простуженная Наташа. Но мама Китцингер в первые же
два месяца откормила Наташу и вылечила, и уже через полгода родители Петера
не могли и мечтать о лучшей помощнице.
К моменту возвращения Петера из Москвы Наташа уже четвертый год жила
в "Китцингер-хофе". Она свободно говорила по-немецки, вместе со стариками
Китцингерами по воскресеньям ходила в кирху, а по будням с пяти часов
утра и до позднего вечера крутилась по хозяйству наравне со старыми Китцингерами.
Кое в чем даже превосходя их в скорости, аккуратности и выдумке.
Жила она за домом, в небольшой комнатке, встроенной в огромный теплый
сарай, где у старика Китцингера стоял маленький древний трактор и хранились
сенокосилка, выгребная машина, бочки для силоса, так называемая
"хольцшпальте" - гидравлическая машина для рубки дров, "крайсельшвадер"
- для рыхления почвы, приспособление для переворачивания и сушки сена,
прессовочное устройство и "хольцельхаксель" - машина для обрубания небольших
сучьев. На зиму туда же ставился огромный ленточный транспортер.
В первую же ночь своего пребывания под материнским кровом пьяненький
Петер пробрался за дом в комнатку Наташи, и после недолгой и молчаливой
борьбы лишил и ее, и себя невинности.
Спустя два года умер старый Китцингер. А еще через год, в сорок девятом,
скончалась и мать Петера.
К тому времени Наташа была уже "фрау Китцингер", а Петер - полноправным
хозяином "Китцингер-хофа" со всеми прилегающими службами и землями
площадью в восемнадцать гектаров.
Детей у них не было. Еще тогда, когда в промерзшем товарном вагоне
Наташу везли в Германию, она простудилась и...
К каким только врачам Петер потом не возил Наташу!.. К кому только не
обращался!.. Сколько ни молилась Наташа, сколько раз ни напивался от отчаяния
Петер - ничего не помогало. В конце концов, они решили, что на то
воля Божья, смирились и стали жить друг для друга.
И ведь что удивительно! Украинская девочка Наташа за пятьдесят лет
жизни в Германии стала истинной баварской немкой - расчетливой и бережливой
до скупости, со слегка ханжескими представлениями о правилах приличия,
с неукоснительным соблюдением всех католических праздников, с болезненной
чистоплотностью и поразительной энергией при ведении своего
хозяйства!
Петер же, несмотря на то, что пробыл когда-то в России всего три года,
на всю оставшуюся жизнь сохранил в себе некоторое чисто российское,
мягко скажем, разгильдяйство и постоянную готовность выпить в любой момент
по любому подходящему и не очень подходящему случаю.
Итак, старая толстенькая Наташа Китцингер села за руль своего голубого
"форда" (оказалось, что это их машину видел Эдик из окна своей комнатки!),
усадила рядом с собой Эдика, а огромного пьяного Петера заставила
скрючиться на заднем сидении, заявив, что когда она ведет машину -
она не выносит запаха алкоголя...
По дороге Петер орал старые баварские песни и даже пытался что-то
спеть с тирольскими переливами. Изредка он наваливался сзади на Эдика,
обнимал его за плечи и кричал по-русски:
- Давай, давай!!! Мать твоя!.. Здравствуй! Катьюша!..
Наташа сердилась, Эдик смеялся, а Петер до самого "Китцингер-хофа"
выступал по большой программе и даже вспомнил еще несколько приличных
русских слов и пару забытых матерных.
Потом допоздна сидели у дома под уютным деревянным навесом, пытались
разговаривать на смеси немецко-украинско-русско-матерного, и Петер с
Эдиком выпили три бутылки легкого белого вина под салями собственного
китцингеровского изготовления и под мгновенно испеченный Наташей апфельштрудель
- знаменитый немецкий яблочный пирог. Наташа прихлебывала
минеральную воду с соком и все подкладывала и подкладывала Эдику новые
куски апфельштруделя.
К полуночи Петер сломался и заснул прямо за столом, уронив седую голову
на свои огромные, изуродованные тяжким крестьянским трудом руки.
Эдик помог Наташе втащить Петера в дом и вышел на свежий воздух покурить.
Совсем рядом, в конюшне, всхрапывали и переминались с ноги на ногу
лошади, похрюкивали и возились в своей загородке свиньи, из-за дома время
от времени слышалось робкое блеяние и перестук тоненьких овечьих копыт.
Пахло деревней, навозом и теплым ночным весенним ветром...
Эдик вдруг почувствовал себя таким вымотанным, таким усталым - от сегодняшней
нервотрепки на Мариенплац, от репетиций на пустыре, от вонхайма
с его обитателями, от ежесекундного ожидания неведомых перемен, от
постоянной необходимости вслушиваться в чужой язык, от каждодневного подавления
самых простых и естественных желаний, от одиночества...
"А нужно ли все это было?.." - впервые подумалось Эдику.
И захотелось ему лечь на эту теплую землю тихого баварского хуторка и
по-детски заплакать - о себе, о маме, в спешке похороненной на самом
дальнем подмосковном кладбище... О ребятах, ни за что, ни про что погибших
в Афганистане и нигде, нигде не похороненных... О том ташкентском
мальчишке, которому вспороли живот автоматной очередью...
Но тут из дому вышла старая Наташа Китцингер и
сказала:
- Тоби трэба видпочыты. Отдыхать, Эдди. Комм мит...
Она привела Эдика за дом, во встроенную в огромный сарай небольшую
чистенькую комнатку и включила свет. Комната была вся из свежего желтого
дерева: и пол, и стены, и потолок. Из комнатки вела дверь в душевую с
туалетом. Широкая деревянная кровать застелена свежайшим бельем с веселенькими
цветочками и громадным пуховиком. Рядом с кроватью на маленьком
столике стояла бутылка минеральной воды и стакан с баварским гербом.
- Это наша гастциммер, - уходя сказала Наташа. - Когда-то, фор филе
яр, я здесь жила... Спи. Морген фрю отвезу тебя ин Мюнхен. Гуте нахт.
- Данке, - поблагодарил ее Эдик. - Спокойной ночи. Гуте нахт.
Под утро у Петера Китцингера поднялась высокая температура - он расчихался,
рассопливился, раскашлялся. Наташа запихала в него уйму разных
таблеток, напоила горячим отваром из каких-то ведомых только ей трав и
как символ постельного режима поставила у кровати Петера большой старинный
фаянсовый ночной горшок с крышкой.
Затем пошла в сарай к Эдику и сказала ему на русско-украинско-немецком
языке:
- Эдди, ты не мог бы у нас пожить дня три, пока не поправится мой Петер?
Очень много работы - швайны, пферды, хирши... Все хотят кушать.
Нужно везти салями в гешефт. У нас контракт... А кисты очень тяжелые! Я
теперь не могу поднимать. Я уже говорила с Руди по телефону. Он сказал -
битте...
Собственно говоря, на этом и закончилось пребывание Эдика в общежитии
для беглых иностранцев.
Неделю спустя, когда старый Петер Китцингер снова обрел возможность
ходить в нормальный туалет, а не пользоваться ночным горшком, они оставили
Наташу дома, а сами смотались в Мюнхен на голубом "форде" и, уже
навсегда, перевезли вещи Эдика в "Китцингер-хоф"...
Часть Десятая,
рассказанная Катей, - о том, как она встретила "настоящего еврея" и
поняла, что вторично эмигрировать - практически невозможно...
Мое прибытие в Мюнхен было совсем не таким стройным и благостным, как
у Эдика. У меня никаких инструкций и шпаргалок не было, да и если бы они
были - я не смогла бы ими воспользоваться. У меня совершенно другой характер.
Эдька у нас мужик тренированный. Он умеет и сказать вовремя, он
умеет вовремя и промолчать. А я сначала раззявлю рот, а потом семьдесят
семь раз подумаю - зачем я это сделала?! Не было случая, чтобы я на ровном
месте в какое-нибудь дерьмо не вляпалась!.. У меня, как говорила тетя
Хеся, "в поле - ветер, в жопе - дым".
Выползла я со своей гитарой и сумкой из аэропорта, стою как дура. В
кармане у меня письмо Якова его брату, которого он не видел двадцать
семь лет, но от разных людей слышал, что тот большой человек в Мюнхенской
еврейской общине. Адреса брата он тоже не знал. Подозреваю, что
двадцать семь лет тому назад между ними пробежала черная кошка - что-то
они, наверное, не поделили. Может быть, даже тот "Дом для бездомных",
который строил их отец. Не знаю, не знаю... Помню, как Яков все звонил
куда-то, узнавал, где находится община в Мюнхене. Конверт надписал на
иврите, а я уже позже приписала по-русски: "Райхенбахштрассе, 27".
Короче, "на деревню дедушке Константину Макарычу". И все. И три десятка
английских слов, унаследованных от моего южно-африканского одессита
Гришеньки. И абсолютный ноль в немецком языке. И вообще, я первый раз
за нормальной границей!
Куда ехать, на чем ехать, сколько нужно платить - понятия не имею.
Пустил
...Закладка в соц.сетях
