Жанр: Драма
Русские на Мариенплац, Рождественский роман в 26 частях
...омнаты открытой. А я
снова ложусь читать "Абендцайтунг".
Слышу, как он там открывает башенный люк, как по-стариковски кряхтя и
охая, залезает в танк, как возится там...
Не успеваю я осилить и пяти строк, как слышу его голос, приглушенный
броней:
- Эдик!!! Эдик!.. Скорее!!!
Я - газету в сторону, ноги в тапочки, и к танку!
Одним махом взлетаю на башню, заглядываю в люк, кричу:
- Что случилось, Нартайчик?!
- Тихо ты! - слышу из танка сдавленный, совершенно изменившийся голос
Нартая. - Тебе что, яйца прищемили? Чего ты орешь? Залезай в танк быстро!
И люк за собой закрой...
Слово даю, я у него такого голоса еще ни разу не слышал. Ну, думаю,
совсем перетрахался малый...
Ныряю в танк, а там горят все светильники, и на полу боевого отделения,
сразу за креслом механика-водителя, между стеллажом с аккумуляторами
и оторванной от охраняющего щитка коробки для запасных лент спаренного
пулемета, на днище корпуса, открыв рот, сидит помертвевший Нартай в
огромной, рыхлой куче немецких денег!..
Будто кто-то сгреб со всего "Китцингер-хофа" опавшие осенние листья и
вывалил их в наш танк.
А там и десятки, и двадцатки, и пятидесятимарковые купюры, и ноги
Нартая просто тонут в этой куче, а руки он держит перед собой, словно на
него ствол наставили. Так боится притронуться к этим деньгам. А их там
тысячи и тысячи марок!
- Мамочка родная!!! - ахаю я. - Что же это?! Что же это такое?
Нартай поднимает на меня потрясенные глаза и шепотом говорит:
- Это... документы, Эдик... Секретные... Стратегические...
- Что-о-о?!
- Вот... - Нартай разгребает денежную кучу и вытаскивает из-под нее
небольшой металлический ящик с распахнутой крышкой и сломанным замком.
Такой маленький обычный канцелярский сейфик. - Я его в коробку для запасных
пулеметных лент спрятал, а кронштейн коробки сломался... Видишь?
И показывает мне оторвавшуюся от щитка пустую коробку для лент.
- Он из нее и выпал... А потом его, наверное, мотало по всему днищу,
било по броне, замок и не выдержал...
- Как же ты вчера ночью не увидел? - спрашиваю. - Когда уже домой
вернулись...
- Я светильник не включал. Старик через башенный люк вылез, я - через
свой, лобовой... Эдик! Эдик!.. - и неожиданно, со слезами на глазах, начинает
говорить на казахском языке!
Я только разбираю, что он все время повторяет - "Эдик!", "Эдик!".
- Нартайчик, миленький... Я ничего не понимаю! - говорю.
- Я тоже... - шепчет Нартай.
Сидим, как два оглушенных идиота в этой ужасной куче денег, смотрим
друг на друга и слова сказать не можем.
И тут я начинаю все, все понимать про эти деньги! Только боюсь Нартаю
сказать. Он же столько времени охранял этот вонючий канцелярский ящик!
Так хотел уберечь эти "Военные", "Стратегические", "Совершенно Секретные",
чтобы они никому, никогда не причинили вреда!.. Он так хотел спасти
мир.
Стянул я с себя рубашку, застегнул на все пуговицы, завязал на горловине
рукавами - получился мешок. Сгребли туда эти бундесмарки, утрамбовали,
выключили светильники, задраили люки и поволокли мешок в его комнату.
Вывалили эти воровские бабки на кровать, и он, с таким отрешенным видом,
в совершенно сомнамбулическом состоянии, медленно так ворошит эту
кучу... Ну, все, думаю, чокнулся паренек...
А он вдруг застыл на месте, словно его парализовало, а потом как
подпрыгнет, как заблажит:
- Ах, суки грязные!!! Дешевки позорные!!! Говна кусок, мать вашу в
гроб, в душу!.. Сволота немытая, пьянь подзаборная!.. Стрелять их, стрелять!..
На куски рвать!.. Гады-ы-ы!..
И тычет мне в нос десятимарковую бумажку, и кричит не своим голосом:
- Читай!!! Читай, что здесь написано!..
А там, на этой купюре, что-то чернилами накарябано.
- Тихо, Нартайчик, тихо, родненький... Успокойся, дружочек ты мой, -
говорю. - Не могу я прочитать. Здесь не по-нашему написано.
- Здесь по-моему написано! - хрипит Нартай. - По-казахски!.. Здесь
написано: "Это деньги мои. Н.С." Нартай Сапаргалиев! Видишь?!
И тяжело дыша, начинает рыться в этой чудовищной денежной куче. Ну,
абсолютно, как собака, когда кротовую нору разрывает!
Достает еще одну десятимарковую бумажку со своей подписью, потом
еще...
Скомкал в кулаке свои тридцать марок, выбросил их в общую кучу и
опустился на пол рядом с кроватью. И так горестно спрашивает:
- Как?.. Как они могли?..
Слава Богу, думаю, сам догадался. Не я ему нож в спину всадил.
Заварил я кофейку, набухал побольше сахару, чтобы поддержать его силы,
заставил выпить чашечку. Успокоился немного...
- Как жить, Эдик, после всего этого? - спрашивает. - На эти деньги
должны были построить памятник нашим ребятам, которые во вторую мировую
погибли и в вашем сраном Афганистане... Святое дело. А они...
- Пей, пей кофеек, - говорю. - Прихлебывай. Жаль, водки нет!
- Нет, - говорит Нартай. - Хорошо, что кофе, а не водка... Я, как
вспомню эту постоянно налитую рожу нашего полкового начфина, так мне
блевать охота. У него по харе было видно, что на нем клейма негде ставить!..
А вот, что наш полкаш... Сергеев... В жизни бы не поверил! Такой
мужик был - танк хорошо водил, не шустрил ни перед кем... Точно, этот
жлобяра-начфин его по пьянке огулял! Е-мое, чтоб не сказать хуже, в кого
теперь верить?..
Потом взялись считать деньги. Часа полтора считали, все сбивались,
начинали заново считать... Ну, не держали мы в руках никогда столько денег!
Их там, в конце концов, оказалось семьдесят четыре тысячи триста
сорок марок.
- Весь полк обокрал... - говорит Нартай и так аккуратно складывает
десятки к десяткам, двадцатки к двадцаткам, пятидесятки к пятидесяткам.
- Почти сто танковых экипажей! А нам еще был ракетный дивизион придан,
автобат, строители, ремонтники... Три тысячи живых людей обманули! И меня,
бляди, соучастником сделали. Лишь бы я им в своем танке эти деньги
через границу перевез... А я, как мудак, трясусь над этим ящиком! Как же
- "Документы"! "Совершенно секретные"! "Служу Советскому Союзу"!.. А
когда вы нас с танком спиз... Когда мы с танком границу не прошли, они
обгадились со страху, и нас заложили... Это после того, что мы на всех
смотрах, на всех инспекторских проверках, маневрах для них же уродовались!
Мы с танком корячимся, а им, сукам рваным, ворюгам дешевым, - звания,
оклады, должности!..
То он слова вымолвить не мог, то его теперь было не остановить. Ладно,
думаю, пусть выговаривается. Молчать хуже. Я и стараюсь в нем эту
болтовню поддержать:
- Что же ты теперь с этими деньгами делать будешь? - спрашиваю.
А он достает из-под кровати большую картонную коробку - он неделю назад
своей старшей сестре какие-то фасонистые сапоги на осенней распродаже
в магазине "Дайхманн" купил, выкидывает эти сапоги из коробки и начинает
укладывать туда пачки денег.
- Что-нибудь придумаю, - говорит.
Я смотался к себе в комнатку, захватил сегодняшний "Абендцайтунг",
вернулся к нему и показываю:
- Гляди, что написано... Новое Российское министерство иностранных
дел все свое посольство в Бонне и все консульства в полном составе поменяло!
И вот уже фотография новой вывески у нашего мюнхенского консулата...
Смотри: "Генеральное консульство России в Мюнхене". Понял? Не "Союза
Советских Социалистических Республик", а России! Может быть, хоть
что-то переменилось?.. Может, сдать эти бабки нашим новым официальным
властям? А?
- А вот на-ко, выкуси! - говорит Нартай и сует мне в нос маленькую,
смуглую фигу. - Ты эти новые власти видел?! Ты про них что-нибудь знаешь?!
А может, они хуже прежних?! Нет уж, хрен вам! Раз я теперь один за
эти деньги отвечаю, я сам и решу, что с ними делать!
...А наутро сидим, завтракаем вшестером - Петер, Наташа, Катька,
Джефф, Нартайчик и я.
Самолет у Катьки с Джеффом только в шесть часов вечера, времени у нас
еще навалом, сидим, треплемся про будущее Катькино житье-бытье в Америке.
Петер все похмелиться порывается - он с вечера перекушал малость, и
клянчит у Наташи хотя бы бутылку пива. А она ему не дает. Ну, как обычно...
И вдруг Нартай спрашивает:
- Джефф! У тебя бабки есть?
- Нет, - говорит Джефф. - Они уже умерли. Но с ребенком нам будет помогать
моя мама.
- Вот бестолочь! - говорит Нартай. - Я тебя спрашиваю - у тебя деньги
есть?
- Сколько тебе? - и Джефф тут же с готовностью лезет в карман.
- Тьфу ты! - начинает злиться Нартай. - Я тебя спрашиваю - в Америке
у тебя есть деньги? На что вы собираетесь ребенка воспитывать?
- А-а-а... - наконец врубается Джефф, обнимает Катьку за плечи и улыбается.
- Нет, Нартай. В Америке у меня денег нет. Только ежемесячное
жалование. И сейчас, в связи с женитьбой на Кате, оно у меня станет долларов
на двести меньше. Но я думаю, что нам его хватит. Первые два или
три года будет немножко трудно, но потом...
- Потом - суп с котом, - обрывает его Нартай. - Для ребенка первые
три года - самое главное! Это я по своим сестрам знаю. Ладно...
Он наклоняется, достает из-под стола большую обувную коробку фирмы
"Дайхманн" и ставит ее на стол.
- Вот вам с Катькой свадебный подарок от всего личного состава бывшей
советской воинской части сто пятьдесят шесть двести пятьдесят четыре.
Даже не столько вам, сколько вашему будущему ребенку. И чтобы ему ни в
чем никакого отказа! Ребенок - есть ребенок...
И снимает крышку с коробки. А там...
Знаете, в телевизионных американских боевиках почти всегда действует
такой деловой чемоданчик - атташе-кейс. С миллионом долларов. Кто-то
обязательно открывает его, а там - пачки, пачки... И вот, сколько бы раз
ни смотрел, все равно - производит впечатление! Хоть нас всю жизнь и
воспитывали в презрении к деньгам и почтении к идее.
Так вот, когда Нартай снял крышку с обувной коробки, когда все увидели,
что там такое - так все обалдели! Настоящий шок. Немая сцена из "Ревизора".
Уж на что я был подготовлен... Не к поступку Нартая - к виду этих денег.
Сам ночью помогал складывать их по сотне штук в пачку. И точно помню,
что офицерских пятидесяток была одна пачка и шесть пачек двадцатимарковых
купюр. А десятимарковых - явно солдатских, ровно пятьдесят семь
пачек. Оставшиеся триста сорок марок лежали сверху, россыпью.
Так вот, я и говорю, уж на что я был подготовлен, и то сижу, не могу
слова вымолвить...
Наташа побледнела, уцепилась за стол руками, чтобы со стула не
упасть... Ну, совсем плохо старухе!
У Петера нижняя челюсть отвисла - вот-вот протез выпадет! Замер, как
истукан.
Джефф, как улыбался до того, как Нартай открыл коробку, - так и улыбается.
Только теперь - тупо и бессмысленно. Будто эта улыбка примерзла
к нему.
И только одна наша Катька, железная наша подружка, смотрит на эту тучу
денег своим красивым и печальным глазом, отрицательно качает головой
и тихонько отодвигает эту коробку от себя.
Тогда Нартай берет ее ладони в свои руки и тихо говорит только ей одной:
- Катюшка... Когда-то копыта коней моих предков... Ты знаешь, как там
дальше. Так вот, я тебе клянусь, эти деньги - чистые. На них должны были
купить памятник ребятам, погибшим ни за что, ни про что... Но разве можно
купить память о мертвых? О них или помнят, или забывают. И тогда не
помогают никакие памятники. Возьми эти деньги для своего ребенка. Научи
его помнить о хороших людях, которым не удалось дожить до светлого часа.
Сделай из своего ребенка доброго, настоящего человека, и это будет самым
лучшим памятником тем мертвым ребятам...
Отпускает Катькины руки, встает из-за стола и уже всем говорит:
- Остальное вам Эдька расскажет. А мне нужно звонить на озеро. Там
Лори ждет моего звонка. Я обещал...
Через час пришедшая в себя старая, толстенькая Наташа на всех доступных
ей языках орала, что никуда не отпустит "свою" беременную девочку с
такими огромными наличными деньгами! Что никто в мире не возит с собой
деньги в карманах!.. Наконец, когда она объяснила всем нам, что мы дикие
люди, она посадила Катьку в машину, забрала коробку с деньгами и помчалась
в наш местный банк.
Там она обменяла Катькины марки на доллары, доллары на именной чек,
заставила Катьку расписаться в сотне банковских бумаг, и вместе с чеком
на имя фрау Катерины Гуревич привезла Катьку обратно в "Китцингер-хоф".
К их возвращению мы, все четверо мужиков - Петер, Джефф, Нартай и я,
были уже такие пьяные, мы успели уже так накушаться, что даже, когда во
второй половине дня пришла пора ехать в аэропорт, выяснилось, что кроме
Наташи никто за рулем сидеть не может. А нам нужны были две машины. И
пришлось вызывать Уве Зергельхубера с его "мерседесом"...
А потом, перед отлетом, было море слез, трепотни и разных криков и
обещаний, и к нам даже подошли двое полицейских и спросили - все ли у
нас в порядке?..
Эти засранцы - Катька и Джефф, позвонили нам из Нью-Йорка, прямо из
аэропорта Кеннеди, как только приземлились и получили багаж.
Им даже в голову не пришло учесть разницу во времени! Ну, Джефф -
пьяный был... Хотя за семь часов полета, если не добавлять, тоже можно
было немного протрезветь. Но Катька-то, существо четкое и на редкость
деликатное, могла бы сообразить, что если у них в Нью-Йорке сейчас вечер
только начинается, то у нас в "Китцингер-хофе" уже очень глубокая ночь!
Тем более что эти счастливые говнюки обязательно хотели поговорить с
каждым из нас...
Часть Двадцать Пятая,
рассказанная Автором, - о том, как приход Новой Власти и возникновение
Новой Жизни в одной, отдельно взятой стране, резко меняет судьбы
своих граждан, находящихся даже в других государствах...
- Если бы вы видели, как старикам Китцингерам понравились ваши московские
подарки! - сказал мне Эдик. - Наташа полдня ходила с мокрыми
глазами, а потом позвала к себе все семейство Зергельхуберов, торжественно
показывала им рушник и рассказывала про Украину. Конечно, то, что
она помнит... А Петер всем налил по десять граммов вашей "Горилки", а
остальное спрятал куда-то. Он заявил, что "Горилку" ему привез самый
главный русский писатель к Рождеству. Что, правда, потом не помешало ему
нализаться обыкновенным "Корном".
- Как была воспринята матрешка с лицом Горбачева!?
- Ох, черт... Не хотел говорить, но раз уж вы сами... Матрешка произвела
чуточку обратный эффект, - смущенно сказал Эдик.
- Мне хотелось, чтобы это выглядело посмешнее, - огорчился я. - Я думал,
что у него хватит чувства юмора...
- Юмора у него почти всегда хватает, - сказал Эдик. - Это вам не Наташа,
которая все воспринимает в масштабе один к одному. И все понимает
буквально. Но с горбачевской матрешкой мы, конечно, с вами завалили
ухо... Дело в том, что немцы обожают Горбачева! Раз он разрушил Берлинскую
стену - он для них уже святой!.. А когда у него отобрали президентство
- они вообще возвели его в ранг великомученика... Вы-то этого
могли не знать, а я должен был помнить. И старик жутко обиделся за Михаила
Сергеевича!
- Жаль. Не следовало мне дарить эту матрешку... - сказал я. - Я начисто
не верю в святость Горбачева и уж совсем не считаю его великомучеником,
но человек, сумевший развалить эту кровавую стену в Берлине и
прекратить войну в Афганистане, достоин уважения. Тут твой Петер прав! А
я, старый дурак...
- Вот, кстати! - перебил меня Эдик. - Никогда не говорите при баварцах
о себе - "старый дурак". Или - "ах, я недотепа!" Они это воспринимают
точно так же, как наша дорогая Наташа Китцингер. Раз человек сам о
себе говорит "старый дурак" или "недотепа", значит, он и есть - дурак и
недотепа. Так к нему и нужно относиться.
- Очень мило, - пробормотал я.
- Но вы не огорчайтесь. Старики ждут не дождутся, когда вы приедете к
ним в гости. Я им рассказал, что вы заняты на съемках фильма, а Наташа
просила передать, что вы даже можете жить в "Китцингер-хофе". И заметьте
себе - бесплатно! А для Наташи такое решение равносильно подвигу.
- Спасибо.
- Они вообще хотят пригласить вас на Рождество. Здесь к Рождеству относятся
очень серьезно. Вы уже видели, как преобразился Мюнхен?
- Потрясающе!.. - искренне восхитился я.
- То ли еще будет! - пообещал Эдик.
- Эдик! Ты все-таки - мерзавец! Ты заговариваешь мне зубы, вместо того
чтобы рассказать, что было после отлета Кати и Джеффа. Мне всегда
нужно из тебя вытягивать в час по чайной ложке. Тебе так нужны унижения
пожилого человека?
- Нет, нет, что вы?! - быстро возразил Эдик. - Никаких унижений! Оставайтесь
гордым и неприступным!.. Унижения в любом возрасте ужасно
вредны.
...Сразу после отлета Кати и Джеффа наворот событий принял какие-то
стремительные темпы.
Уже на следующий день в "Китцингер-хофе" раздался телефонный звонок.
Женский голос по-английски и по-русски попросил господина Эдуарда Петрова.
Петер ни черта не понял, кроме "Эдуарда Петрова", и заорал на весь
олений загон:
- Эдди! Ком цу мир! Абель шнель!.. Телефон!
Наташа и Нартай уехали в гешефт сдавать салями и подкупить кое-какие
продукты для дома.
Петер таскал в олений загон корм для молодняка, поил молоком из соски
только что народившихся оленят...
А Эдик - в грязных резиновых сапогах, в старом комбинезоне Петера и
заскорузлых рукавицах - чистил коровник. На голове у него по уши и брови
была натянута древняя спортивная вязаная шапочка Наташи - чтобы волосы
не пропахли навозом, как сказала Наташа.
Верхняя губа Эдика была еще вздута после той ночи у югославского вонхайма,
и поэтому о работе на Мариенплац в ближайшую неделю не могло быть
и речи.
- Эдди! Телефон фюр дих!.. Мать-перемать, тра-та-та-та!.. - орал Петер,
расцвечивая немецкую фразу русским матом.
Чтобы не идти к домашнему аппарату в грязных сапогах, Эдик бросил вилы,
стянул рукавицы и побежал в олений загон к Петеру.
Петер протянул Эдику маленькую трубку своего любимого радиотелефона,
и Эдик привычно и машинально сказал по-немецки:
- Петров. Я-а, битте!
- Господин Петров? Здравствуйте. С вами говорят из Мюнхенского отделения
Московского бюро добрых услуг. Выполняем заказ по вашей письменной
заявке, присланной нам в Москву еще в августе этого года. Просим прощения,
но если учесть события последних месяцев в нашей стране...
- Простите... - сказал Эдик в полной растерянности. - Вы не ошиблись?
Какая заявка!.. Какой заказ?..
- Бабу из Москвы заказывали? - впрямую спросил женский голос.
Вот тут Эдику, стоящему посредине раскисшего от осенних дождей
оленьего загона - в резиновых сапогах, перемазанных коровьей навозной
жижей, в грязном огромном комбинезоне Петера, с дурацкой Наташиной шапочкой
на голове, - вдруг показалось, что он узнает почти забытые интонации
этого женского голоса. Еще не веря самому себе, он неуверенно
спросил:
- Юлька?.. Ты?
- Я прошу прощения, господин Петров, - холодно произнес женский голос
в трубке. - Вы не ответили, вам бабу прислать на дом или вы за ней сами
заедете?
И тогда Эдик закричал так, что все олени бросились врассыпную!
- Сам! Сам!!! И сейчас же!.. Где ты, Юлька?!
Юлька ждала Эдика у входа в отель "Парк-Хилтон".
Для мюнхенского октября было довольно прохладно, и Юлька надела шерстяные
клетчатые брючки, уличные башмачки и неброский свитерок. На плечи
накинула серую, искрящегося материала, "парку" с болтающимся сзади капюшоном.
Откинутый на спину капюшон и распахнутые полы "парки" являли миру истинную
ценность этой, казалось бы, скромной осенне-спортивной одежды -
изнутри "парка" была вся на чистокровной серебристой норке, стоимостью в
четыре тысячи долларов.
Подкатывали тяжелые, мощные машины последних марок. Владельцы отдавали
ключи от своих автомонстров двум молодым людям в малиновой униформе с
эмблемами "Парк-Хилтона", и те угоняли эти баснословно дорогие автомобили
в подземно-гаражное чрево отеля.
А потом выскакивали снова ко входу в отель и замирали в ожидании следующего
счастливого обладателя чуда автомобильной техники.
Отель жил своей, отдельной от всего остального города, жизнью. И любое
прикосновение к этой жизни - стоило очень дорого!
Когда к отелю подъехал Эдик на своем чистеньком, но уж больно древнем
"фольксваген-пассате", малиновые мальчики недоуменно переглянулись, и
один решительно было направился к сидящему за рулем Эдику, чтобы по возможности
мягче объяснить ему, что этой машине здесь совсем-совсем не
место.
Но и Юлька уже заметила Эдика и его автомобиль. Она негромко по-английски
окликнула решительного мальчика, дала ему пятьдесят марок и показала
на "фольксваген-пассат".
Пятьдесят марок сразу превратили строгого хранителя отельного престижа
в ласкового, ручного котенка.
Паренек чуть ли не на руках вынес Эдика из-за руля, юркнул в машину и
с лучезарной улыбкой исчез вместе с непрезентабельным "фольксвагеном"
Эдика.
- Эдька! Лапочка моя! Пуся!.. - наплевав на все приличия, завизжала
Юлька и бросилась Эдику на шею.
"Парка" соскользнула с ее плеч и серебристой бесценной норкой упала
на влажные мраморные плиты отельного подъезда.
Второй малиновый паренек молнией метнулся к "парке", поднял ее и почтительно
застыл за спиной у Юльки. А Юлька, не обращая на него никакого
внимания, зацеловывала растерянного, глуповато улыбающегося Эдика и кричала:
- Эдичка!.. Кисанька моя! Сколько же я тебя не видела, акробатик ты
мой любименький?! Идем скорее! Идем ко мне, Эдька! Сейчас я тебя буду
кормить, любить, холить и лелеять!.. Черт возьми, что у тебя с губой?!
Юлька жила в так называемом "экзекьюти-флор" - номере-люкс с отдельным
входом, своим лифтом, спальней, кабинетом и столовой, которая в
одно мгновение превращалась в небольшой конференц-зал для совещаний и
деловых встреч.
Ужин был уже заказан, стол сервирован, и Юлька пошла в спальню переодеться.
Эдик огляделся и крикнул ей:
- Сколько стоит такой номеришко?
- В мертвый сезон, как теперь, - пятьсот девяносто пять марок в сутки!
- прокричала ему Юлька из спальни. - В напряженный, деловой или туристический
- шестьсот семьдесят!
- Не слабо...
- Нужно, Эдик! В моем сегодняшнем положении - нужно постоянно держать
хвост морковкой!
Она вышла из спальни в столовую в простеньком, но очень дорогом
платье, в элегантнейших мягчайших туфельках на низких каблуках. В ушах
тускло посверкивали маленькие старинные бриллиантовые сережки.
- Так я тебе нравлюсь? - спросила Юлька.
- И так тоже... - ответил Эдик. - Ты мне всегда нравилась - начиная с
той минуты, когда в Варшаве ты появилась у меня в цирке за кулисами.
- Господи, как приятно это слышать!
- А то ты никогда ни от кого этого не слышала...
- Слышала! Иногда по десять раз в день и по двадцать в ночь! Но ты -
единственный человек, которому я верю, - она поцеловала Эдика и подняла
телефонную трубку. - Погоди, Эдинька... Позовем халдеев - пусть жратву
тащат. А ты пошуруй в баре - возьми то, что тебе нравится. А мне...
- Чуточку джина и много тоника?
- Точно! - закричала радостно Юлька. - Ты и это помнишь?!
По телефону Юлька говорила на хорошем английском языке.
- По-моему, ты сильно улучшила свой английский, - заметил Эдик.
- Естественно! Раньше у меня была достаточно узкая постельная специализация,
а сейчас в руках огромное дело с черт знает каким количеством
зарубежных партнеров, и мне необходим твердый и разносторонний английский...
Два часа в день - не греши, отдай! С лучшими репетиторами английского
или американского происхождения. С подлинными носителями языка,
а не с нашими выпускниками иняза...
Приплыли два официанта с тележками, расставили холодные закуски на
столе, а горячие блюда поместили в специальный электрический шкафчик с
подогревом, который привезли с собой.
Юлька дала им сто марок и официанты исчезли.
- Так дешево? - искренне удивился Эдик. - Это же очень дорогой
отель!..
- Это только чаевые, Эдик. Ужин они включат в общий счет. Садись. Я
буду за тобой ухаживать, а ты отвечать на мои вопросы. А то я лопну от
любопытства! Но, во-первых, я кладу тебе твои любимые скампи в чесночном
соусе...
- Юлька! Откуда ты знаешь о моей любви к скампи?!
- Сумасшедший тип! Из твоего же письма, где ты сообщил мне, что открыл
здесь для себя скампи, которые изредка скрашивают твою не всегда веселую
жизнь.
- Ах, да... Верно!
- Кстати! С кем ты пересылал письмо? Там стоял московский штемпель
отправления...
- С одним киносценаристом. Он здесь был в командировке...
- Будь здоров, Эдька!
- Спасибо, родная. Удачи тебе. Ты в порядке?
- Более чем, - сказала Юлька. - В двух словах... Мое дело выросло до
гигантских размеров! В Мюнхене я проездом из Лондона, Парижа и Мадрида...
Я открываю здесь филиалы нашего предприятия, отсматриваю и отбираю
кандидатуры девок, занимаюсь точным графиком смены команд. Отработали
девки, скажем, в Израиле полгода, - пожалте, в Голландию. Голландки - в
Италию. Итальянки - в Москву. Наши русские девки - в Париж, испанки - в
Лондон... Ну, и так далее. Девки не должны примелькаться! Клиентура обязана
иметь постоянную новизну ощущений. Американцы же меняют своих президентов
каждые четыре года? А бабы - товар приедающийся, скоропортящийся.
Нас надо менять почаще... Ну, и кроме всего - чисто административные
заморочки... Наем и ремонт помещений, финансово-налоговая деятельность,
утряска всяких неурядиц с полицией, властями, договора с порнофильмопродукциями,
сексуальными и эротическими изданиями... Контракты с адвокатами,
медиками, дизайнерами... Короче, Эдька, дел по горло! Конечно, у меня
огромный штат сотрудников, которые всем этим занимаются. Но время от
времени я сама должна положить свой глаз на все это, и тогда я предпринимаю
вот такой вояж... То есть, практически осуществилось все то, о чем
мы с тобой говорили в ту последнюю ночь в Москве. И не только свершилось,
но и переросло все ожидания!.. В начале будущего года я открываю в
центре Москвы свой собственный банк с о-о-очень серьезным уставным капиталом,
и тогда мне вообще - сам черт не б
...Закладка в соц.сетях
