Жанр: Драма
Русские на Мариенплац, Рождественский роман в 26 частях
...ирокую спину Петера,
шепчу ему:
- Что происходит, можешь объяснить?!..
- Ты бы еще позже приехал, раздолбай! Герои мы! Герои районного масштаба.
И Петер, и Клаус, и Уве... Только Руди звонили, дома не застали. А
так, все мы жуткие герои за тот югославский вонхайм!.. И вообще у меня
через два часа погрузка в железнодорожный спецрейс Мюнхен - Варшава -
Москва. Вместе с танком, конечно! Только танк теперь пойдет в середине
состава, а я в отдельном вагоне с сопровождающим... Объединенный указ
Президента России и Президента Казахстана! И вообще, я уже демобилизован
приказом министра обороны!.. Это меня наш атташе попросил форму надеть -
для порядка... Так что можешь начинать лить слезы. Да!.. Совсем забыл!..
А вы с Петером - главные герои России и Казахстана! Ты - за то, что помог
отбить советский танк у международных бандитов, а Петер - за то, что
сохранил этот танк и пригрел его бедненького казахского механика-водителя.
Слушай, Эдька, ты, действительно, у девахи ночевал?
- Действительно.
- И как?.. - а у самого глаза блестят бесовским огнем.
- Елки-палки, чтоб не сказать хуже! - рассвирипел я. - Кретин зацикленный!
Половой психопат!.. Как ты можешь сейчас даже думать об этом?!!
Нартай вздохнул, сдвинул фуражку на нос, обреченно сказал:
- Я, Эдик, теперь, после Лори, как в том анекдоте - только об этом и
думаю...
Но тут ко мне пододвигается Алексей Борисович и спрашивает:
- Бургомистра переводить?
А мне этот бургомистр - до лампочки!.. Если все, наконец, выяснилось,
если все встало на свои места, какого хрена они тогда так торопятся избавиться
от Нартая?! Почему надо с места в карьер его отправлять?! Что
за дела?..
Я об этом и спрашиваю у Алексея Борисовича. Он мнется, что-то лепечет
про "присутствие нашего танка на чужой территории", про указ президентов,
про приказ министра обороны...
В это время начинает говорить наш военный атташе - по-немецки.
- Переводи, Леша, - говорю я этому пареньку в галстучке.
Какой он мне "Алексей Борисович", если я старше его лет на восемь? В
гробу и в белых тапочках имел я в виду это чинопочитание!
Ну, этот Леша - бог в немецком языке! - переводил так классно, что
мне казалось, будто наш генерал говорит по-русски...
- ...Люди, ответственные за лживую информацию об исчезновении боевого
танка и его механика-водителя, изгнаны из армии, и дело их уже рассматривается
военной прокуратурой. Их ждет заслуженное наказание! Старшему
сержанту Нартаю Сапаргалиеву министром обороны России объявляется благодарность
за сохранение боевой техники и участие в спасении общежития
иностранных беженцев. Кроме того, старший сержант Сапаргалиев увольняется
из армии с присвоением ему звания "прапорщик" и квалификации "Мастер
вождения танка"! Ему возмещаются все суммы из расчета оклада прапорщика
за месяцы, проведенные на территории Германии не по своей воле. Рад
собственноручно передать эти деньги нашему товарищу Сапаргалиеву! Сапаргалиев!..
Где вы?..
И вынимает из кожаной папки большой конверт.
А Сапаргалиева - нигде нет! Когда он успел смыться?..
И происходит неловкая заминка. Генерал держит конверт с деньгами, Генеральный
консул глазами ищет героя сборища, Петер с Наташей переглядываются,
и только я один замечаю, что нет и Лори...
Я, как сумасшедший, срываюсь с места, бегу за дом к нашему сараю,
влетаю туда, и сразу к двери его каморки!
А оттуда - такие стоны, такие вздохи, такие ахи - словно из порнушного
фильма!..
- Нартай! - кричу. - Ты в своем уме?! Нашел время! Генерал вызывает!!!
Он, естественно, дверь не открывает и отвечает мне задыхающимся голосом:
- А хер с ним, с генералом! Подождет... Я его дольше ждал!.. Я теперь
вообще - гражданский человек!
И Лори мне кричит по-немецки:
- Я так счастлива, Эдди!..
Тьфу, думаю, да пошли вы к чертовой матери! Кричу ему:
- Ты хоть переоденься! Мне будет что сказать...
- Ладно! - хрипит Нартай. - Иди отсюда!
Я прибегаю обратно, говорю генералу:
- Он переодевается... Сейчас будет!
А тут уже наш Генеральный консул выступает. Наташа мне шепчет:
- Ваш консул так говорит по-немецки, что нашим баварцам у него
учиться надо.
Я к этому Алексею Борисовичу:
- Переводи, Леша. Я интеллигентный язык с трудом понимаю...
- Нет вопросов! - говорит Леша. - Федор Николаевич говорит, что сегодня,
когда все европейские народы собираются в единую семью, я имею
честь представлять здесь - в прекрасном Мюнхене, на замечательной земле
Баварии, горячо любимую мною Россию. Новую Россию! Которая, смею надеяться,
в будущем займет свое достойное место в европейском сообществе и
партнерстве. Нам, новому составу дипломатических работников нового министерства
иностранных дел России, обязательно нужно учесть все ошибки
работников старого консульства и сделать все возможное, чтобы они никогда
не могли быть повторены!
И так пристально смотрит на меня. Вроде бы извиняется за тех жлобов,
на которых мы уже два раза напарывались. Ну, я улыбаюсь ему, дескать,
тоже надеемся. А в голове одна мысль - через два часа Нартайчика здесь
уже не будет...
- В благополучном и счастливом исходе этого запутанного дела очень
помогли письма и заявления в различные инстанции одного московского писателя,
который, оказывается, был знаком с истинным положением вещей...
Это он о вас так... А фамилию не называет. Ну, да плевать, правда?..
Мы-то знаем - кто есть кто!
Не успевает Генеральный консул закончить свою речь - появляется Нартай
в баварском костюме, который подарили ему Наташа и Петер ко дню рождения
еще черт-те когда!..
Мокрый, взъерошенный, шляпка на одном ухе, тяжело дышит и тихо спрашивает
меня, наглец этакий:
- Ну, что у вас здесь происходит? Когда можно будет уже выпить?
Только хотел я ему ответить, как берет слово этот чин из бундесвера,
и при помощи Леши-переводчика я слышу:
- Я - человек военный. Буду краток. Счет ничейный. Один-один. Наш
Маттиас Руст пролетел на спортивной "Сессне" сквозь все военные кордоны
бывшего Советского Союза и посадил свой самолет на Красной площади в
центре Москвы. Очень много советских генералов из-за этого сразу стали
пенсионерами. Несколько месяцев тому назад русский танк прошел через всю
Баварию в Мюнхен и не был засечен ни одним из множества военных постов,
которые обязаны были бы знать об этом. Не будем повторять ошибок Советского
Союза и увольнять своих генералов. Воздадим должное мастерству вашего
танкиста и пожелаем себе иметь таких же механиков-водителей, как
ваш господин Нартай! Мы вручаем господину Нартаю официальное приглашение
посетить Германию вместе со всей своей семьей в любое удобное для него
время. Все расходы за счет бундесвера!
И вручает Нартайчику это приглашение. И так с улыбкой спрашивает:
- У вас большая семья?
Наш Нартайчик сделал глаза щелочками, ухмыльнулся, сукин кот, и
по-немецки отвечает:
- По казахским понятиям - не очень.
Подскакивает к ним консульский Леша, начинает помогать...
- А все же? - интересуется бундесверовец.
- Второго дедушку тоже считать? Он не с нами живет, - спрашивает Нартай.
Бундесверовец широко улыбнулся, по-купечески развел руками:
- Конечно, конечно, считайте!
- Если считать и второго дедушку - то четырнадцать человек, - говорит
Нартай.
Этот бундесверовский генерал, или кто он там есть, чуть в обморок не
упал! Но, мужик крепкий, с трудом справился с собой, даже сострить попытался:
- Что же... Наверное, бундестагу придется сильно сократить расходы на
вооружение.
На что Нартай ему тут же отвечает:
- Это было бы самое лучшее. Тогда я смог бы захватить и этого дедушку.
Он, правда, уже один раз был в Германии, но это было очень давно...
На этот раз, когда провожали Нартая, все были трезвые, как стеклышко.
Конечно, выпили по рюмке-другой, но на нормальную поддачу не было ни
времени, ни, честно сказать, желания.
Уж слишком все это было обставлено по-государственному, слишком официально,
рассчитано по минутам с военной четкостью. Без панической спешки,
но в таком ритме, что не оставалось времени ни вздохнуть, ни оглядеться.
И это было самое грустное.
Мы - Наташа, Петер, Нартайчик и я, вообще, пришли в себя, когда танк
уже стоял на железнодорожной платформе, когда катки его были раскреплены,
гусеницы заблокированы, а сам он укутан плотными, непромокаемыми
тентами.
Мы сидели в салоне штабного вагона, прицепленного к платформе с танком,
и маневровый локомотив тоскливо мотал нас взад и вперед, выбираясь
из лабиринта рельс и путей военно-грузового отделения Мюнхенской железной
дороги.
Когда же, наконец, нас прицепили к короткому пассажирскому составу, в
вагоне появились еще три человека - Леша-переводчик из нашего консульства
и те два мужика из отдела по борьбе с терроризмом и организованной
преступностью. Которые приезжали к нам тогда в "Китцингер-хоф".
Выяснилось, что они все трое будут сопровождать Нартайчика до Бреста,
а там произойдет официальная передача танка представителям нового Российского
военного командования.
Там же, в Бресте, Нартайчика будет ждать самолет Президента Казахстана,
который завтра уже прилетит туда вместе с матерью и отцом Нартая. И
в их присутствии будет организована торжественная встреча и митинг по
случаю "возвращения прапорщика Н.Сапаргалиева из длительной зарубежной
командировки".
- Вот митинга только не надо, ладно?! - с унылой злобой говорит Нартай.
- Папа, мама и я. И все! Имел я в виду ваши торжественные встречи...
Потом показывает на меня, Наташу и Петера и говорит:
- А нельзя, чтобы и они со мной до Бреста поехали? Я вижу, у вас тут
места - хоть отбавляй...
Но все трое восприняли это, как шутку, рассмеялись, а старший немец
говорит Петеру:
- Вот видите, герр Китцингер, как хорошо, что мы тогда не очень поверили
в вашу легенду о покупке танка в Эрфурте! Вот и наш русский коллега
вам это подтвердит. Да, Алексей?
Тут наш Леша так смутился, пожал плечами, а мы с Нартаем только переглянулись
и ничего не сказали.
Кто бы мог подумать, что Леша - их коллега?! Ай, да Леша, ай, да молодец!..
А с виду такой милый паренек, по-немецки чешет, как Бог...
Бедная Наташа так плакала, что ей даже с сердцем нехорошо стало.
Проглотила пару таблеток - у нее всегда с собой целая аптека для Петера,
- полегчало.
Тут нам и пришло время выметаться из вагона.
Нартай бросился на стариков, целует их, висит на Петере, тоже плачет
и только одно твердит:
- Я приеду, тетя Наташа... я приеду, дядя Петя... я приеду...
Наташа ревет в голос, Петер сопит, матюгается, а у меня комок в глотке
- молчу, как задавленный, слова не могу вымолвить...
Выползли на станционную платформу, стоим, поддерживаем друг друга.
Нартайчик, в ледерхозах с лямочками, в жилетке, в шляпке с перышком -
висит на вагонных поручнях, смотрит на нас заплаканными глазами и уже
ничего не говорит.
И поезд уходит...
На следующий день мы с Петером посадили Наташу в машину, и Петер повез
ее к врачу. Так ей было плохо всю ночь. Особенно, после того, как мы
посмотрели последние известия нашей Баварской программы по телевизору,
где увидели и себя, и танк, и Нартайчика. И отъезд они, оказывается,
снимали, а мы тогда на платформе этого и не заметили!..
Вот после всего этого старуха и вовсе поплохела - давление, сердцебиение,
дышать нечем... всю ночь с ней провозились.
Здесь не как в России. Здесь врача на дом не вызывают. Едут к врачу,
даже если у вас температура за сорок! Конечно, если вы совсем загибаетесь,
то тогда к вам приедет "Нотартц" - вроде нашей "Скорой помощи", и
отвезет вас в больницу. А так, извольте сами ехать к доктору...
Вот Петер и повез Наташу в наш районный центр. К доктору Ляйтелю -
они всегда у него лечатся.
Перед отъездом Петер сунул мне в карман трубку своего ненаглядного
радиотелефона и сказал:
- Обязательно позавтракай. Булочки еще совсем теплые... Животных я
уже всех накормил, а ты, если у тебя до репетиции останется время, погоняй
лошадь на корде по кругу. Пока не пропотеет. Совсем застоялась... А
потом я привезу Наташу домой, и мы с тобой вместе приготовим обед. А она
пусть отдыхает. О'кей?
- О'кей! - говорю. - Все сделаю. Не волнуйся. Сейчас главное - Наташа.
Не думай больше ни о чем.
- Не могу не думать, - говорит Петер без всякого русского мата, и я,
оказывается, его очень хорошо понимаю!
Может, были на одну волну настроены?..
- Здоровье моей Наташи очень связано с тем, о чем я теперь все время
думаю, - говорит Петер. - Я знаю, что вся жизнь состоит из приобретений
и потерь. Но наступает старость, когда приобретать уже ничего не надо -
поздно. Но и терять нельзя ни за что! Особенно страшно, когда потери
вдруг начинают быстро идти одна за другой. Сначала - Катя, вчера - Нартай...
Наступит время - и ты уйдешь. И жизнь кончится.
- О, черт тебя подери, Петер! - кричу я ему. - Да поезжай ты к доктору
Ляйтелю! Наташа ведь в машине ждет!..
Они уезжают, а я иду на конюшню.
Накинул уздечку на теплую лошадиную морду, защелкнул на уздечке карабин
длинной корды, вывел конягу на свежий воздух.
Гоняю кобылку по кругу, и все мне кажется, что сейчас вот-вот из сарая
выйдет перемазанный Нартайчик с разводным ключом или отверткой в руке,
так скептически посмотрит на меня и нахально заявит:
- Ну кто так гоняет лошадей, Эдька?! Ты же понятия не имеешь, как это
делается! Чему тебя только в цирке твоем учили? Вот когда копыта коней
моих предков...
А в это время, со стороны дома, покажется Катька и скажет ему со своей
ироничной улыбочкой:
- Нартайчик, солнце мое, не морочь Эдику голову и, пожалуйста, направь
копыта коней своих предков в мою комнату. На гитаре опять разболтался
басовый колок - совсем струну не держит. Сделай что-нибудь, Кулибин
ты наш казахский... Только на тебя и надежда - армейский ты наш Томас-Альва
Эдиссон! Ты же - тормоз Вестингауза... Помоги бедной еврейской
девочке из местечка "Китцингер-хоф".
...Бежит кобылка по кругу, всхрапывает, что-то у нее под брюхом екает,
и ее короткая шерстка пошла уже темными потными пятнами. И стою я
один в центре взрыхленного круга, словно на цирковом манеже, намотал на
руку конец сыромятной корды, а вокруг меня бегает лошадка...
И нет никакой Катьки, и Нартая нет...
Наверное, уже к Варшаве подъезжает.
Тут у меня в кармане телефонная трубка зазуммерила. Не останавливая
лошадь, вынул я трубочку, нажал на кнопку.
- Я-а, битте! - говорю.
- Грюссготт, герр Китцингер!.. - слышу.
- Ентшульдиген зи битте, - говорю. - Герр Китцингер ист нихт цу хаузе.
Дескать, "извините, господина Китцингера нет дома..."
А из трубки по-русски:
- Эдуард Александрович?
- Да, - говорю, а сам кручусь за лошадью на одном месте с кордой в
руке.
- Здравствуйте, Эдуард Александрович. Это Федор Николаевич Грибов -
Генеральный консул России в Мюнхене.
- Здравствуйте, Федор Николаевич, - говорю. - Секундочку! Извините, я
только лошадь остановлю, а то она меня совсем замотала.
- Что-о-о?! - удивляется консул.
- Я говорю - лошадь остановлю! Я ее по кругу гоняю, а то застоялась,
бедняга... Тпр-р-ру!!! Стоять, кому говорят, холера!
А кобыла развеселилась, прыгает дурища. Еле-еле утихомирил. Подошла
ко мне и давай меня за воротник куртки зубами прихватывать! Всю шею мне
обслюнила.
- Иди отсюда! - говорю. - Извините, Федор Николаевич... Разыгралась,
дура такая!
- Ничего, ничего, - говорит Федор Николаевич. - Я подожду.
Наконец, отогнал я лошадь, говорю в трубку:
- Слушаю вас, Федор Николаевич.
- Эдуард Александрович, я еще вчера кое-что хотел вам сказать, но
время, если помните, было так уплотнено...
- Уж и не знаю, чего было так торопиться! - разозлился я. - К чему
нужна была такая спешка?! Просто до неприличия!..
- Верно, - вздыхает Федор Николаевич. - Верно, Эдуард Александрович.
Но тут мы уже не могли ничего поделать. Это была прерогатива военных - и
наших, и немецкой стороны, и они по своим соображениям составили такой
плотный график.
- Черт бы побрал их график! - говорю.
- Но звоню я вам, Эдуард Александрович, совсем по другому поводу. Я
примерно представляю схему вашего пребывания в Германии. Частный вызов,
просьба об убежище, ауслендербехерде... И так далее. Так?
- Что-то в этом роде, - осторожно говорю я.
- Так вот, я еще вчера хотел вам сказать - если вы надумаете вернуться
в Москву, - милости просим. Поможем во всех направлениях. Тем более,
вы - заслуженный артист РСФСР, лауреат многих международных конкурсов
артистов цирка, воевали в Афганистане... А за границу сможете ездить
с цирком и из России. Санкций к вам никаких не будет - это я вам гарантирую.
Подумайте... Сегодня и Солженицын, и Ростропович, и даже ваш тезка
Эдуард Лимонов собираются вернуться на Родину. Так что, подумайте,
Эдуард Александрович. И звоните мне в любое время. Хорошо?
Хотел я было сказать этому симпатичному мужику: "Хорошо, Федор Николаевич.
Обязательно подумаю и позвоню...", а потом вдруг понял, что раз
он ко мне с открытой душой, то и я не должен вилять хвостом и вешать ему
лапшу на уши!
Вот уж, как в кино - сразу и Афган вспомнился, и тот узбечонок с вывернутыми
на землю кишками, и Юлька, и все, все, все...
- Спасибо вам, Федор Николаевич, - говорю. - Очень я вам благодарен
за этот звонок. Только, наверное, в Москву я уже не вернусь. Нет у меня
там никого. А здесь - два старых, не очень здоровых человека, которым я
могу понадобиться в любую минуту. Они теперь совсем одни остались...
На том и распрощались.
А я снова погнал кобылу по кругу...
Часть Двадцать Шестая,
рассказанная Автором,- о том, как однажды рождественским вечером...
Очевидно, прежде, чем я доберусь до того, что же произошло однажды
рождественским вечером, мне придется рассказать со слов Эдика, что этому
вечеру предшествовало.
Наташа проболела шесть дней.
Доктор Ляйтель прописал ей полный покой и постельный режим, и Петер с
Эдиком, с утра и до позднего вечера, колготились по "Китцингер-хофу",
разрываясь между приготовлением обеда, кормлением свиней и оленей, чисткой
овечьего загона, уходом за развеселой лошадью и утренними поездками
к станции за теплыми булочками.
Справедливости ради нужно заметить, что и Петер, и Эдик все эти дни
пребывали в искреннем изумлении - как это старая, толстенькая Наташа
обычно умудрялась делать все то же самое гораздо быстрее, аккуратней и
лучше?!
На седьмой день Наташа проснулась в шесть утра, сделала зарядку, приняла
душ, завела "форд" и сама поехала за теплыми булочками. И жизнь в
"Китцингер-хофе" вошла в свою постоянную, привычную колею.
Ассистировать Эдику теперь было некому, и он раз за разом прогонял
свой номер, меняя очередность трюков и комбинаций так, чтобы можно было
снова выйти на Мариенплац, но уже без ассистента.
Репетировал он в сарае, на том месте, где еще совсем недавно по-хозяйски
стоял танк Нартая и отчего огромный сарай казался тесным и неприспособленным
ни для чего другого, кроме танкового жилья.
Теперь не было ни Нартая, ни танка. И сарай снова стал большим и
просторным...
Как только Наташа встала на ноги, Эдик на следующий же день внимательно
посмотрел на себя в зеркало, убедился в том, что его верхняя губа
вернулась в свои первоначальные размеры, погрузил в "фольксваген" чудо-столик
и сумку с костюмом для выступления и поехал в Мюнхен.
У него были две действующие лицензии на эту неделю, и, несмотря на
"нетуристскую" погоду, он все-таки рассчитывал кое-что заработать.
Народу на Мариенплац и Кауфингерштрассе было мало - всех отпугнул то
и дело возникавший мелкий осенний дождь и холодный ветер.
Лучшее место для работы уличного артиста - под двумя деревьями между
сексшопом и интераптекой - к счастью, было свободно, и Эдик с удовольствием
его занял.
Переоделся он еще в машине и теперь расставлял свой столик и подсовывал
под ножки небольшие деревянные клинышки, добиваясь абсолютно горизонтальной
столешницы.
Потом вставил в отверстия стола трости с кубиками, выложил прямо на
каменные плиты пластмассовый голубой подносик для денег, приветливо
улыбнулся трем-четырем остановившимся зевакам и положил кисти рук на кубики,
которые теперь были намного выше его головы.
И медленно, только за счет силы рук, его тело начало всплывать наверх,
так же медленно переворачиваться в стойку на двух руках, а потом
плавно уходить вправо, переводя Эдика в стойку на одной руке.
Номер начался.
Когда он закончил первую комбинацию и встал на столик ногами, чтобы
сменить две трости на одну с вертушкой, раздались аплодисменты. Эдик
благодарно поклонился. Вокруг него уже стояло человек тридцать, а в голубой
пластмассовый подносик с глухим стуком стали падать первые монетки.
К концу второй комбинации в толпе было уже человек шестьдесят.
Когда же, после третьей, самой тяжелой комбинации, номер закончился -
голубой подносик был почти покрыт монетками самых разных достоинств.
Эдик сделал задний сальто-мортале со стола на плиты Кауфингерштрассе,
раскланялся и стал ссыпать монеты с подносика в сумку.
"Совсем неплохо... Марок восемьдесят. Лишь бы дождь опять не начался.
Тогда успею еще пару раз отработать..." - подумал он.
- Хелло! - услышал он над своей головой.
Эдик поднял глаза и увидел седого элегантного человека лет пятидесяти,
в длинной, чуть выше колен кожаной осенней куртке и ярком, пижонском
шелковом шарфике на шее.
- Хелло, - ответил ему Эдик и выпрямился.
- Герр Эдвард Петров? - улыбнулся седой.
- Да... - машинально по-русски ответил Эдик и на всякий случай вынул
из сумки лицензию. Мало ли, кто-то еще, кроме полиции, хочет проверить у
него разрешение на сегодняшнюю работу.
- Нет, нет! Мне это не нужно, - рассмеялся седой. - Вы говорите
по-немецки?
- Немного...
- И вы не узнаете меня?
- Нет, - смутился Эдик. - Извините...
- Что было в Брюсселе в восемьдесят четвертом году и в Париже в восемьдесят
седьмом? - спросил седой, глядя Эдику прямо в глаза.
- В восемьдесят четвертом в Брюсселе - фестиваль цирков Европы, а в
восемьдесят седьмом в Париже - международный конкурс артистов эстрады и
цирка, - сразу ответил Эдик.
- Правильно! - обрадовался седой человек в ярком легкомысленном шарфике.
- Абсолютно верно!.. Теперь вы меня узнаете?
На какое-то мгновение Эдику показалось, что он знает этого человека,
и уж точно где-то видел его! Но сколько ни вглядывался в моложавое, чуть
жестковатое, улыбающееся лицо седого - память ему отказывала...
- Нет... Простите меня, пожалуйста!
- О'кей, о'кей... ничего страшного! Судя по тому, что вы сейчас работаете
на Мариенплац, в вашей жизни за последнее время, наверное, было
много событий, - сказал седой и протянул Эдику руку. - Я - Рихард Краузе.
В Брюсселе я был одним из организаторов фестиваля, а в Париже -
председателем жюри конкурса! Теперь вспомнили?
Вот теперь Эдик вспомнил этого седого! На всех конкурсных просмотрах
в Париже этот Краузе сидел в белом смокинге в центре стола, предназначенного
для жюри, и его боялись, как огня. В семидесятых годах Рихард
Краузе был лучшим жонглером мира, и о его технике жонглирования и резкости
суждений ходили легенды.
Это он, Рихард Краузе, в своем неизменном белом смокинге потом вручал
в Париже русскому эквилибристу Эдуарду Петрову Главный приз по разряду
"акробаты-эквилибристы" и что-то долго, дольше, чем кому бы то ни было
из награжденных, говорил Эдику со своей жесткой улыбкой, внимательно
глядя на него холодными голубыми глазами...
- Вы были тогда в белом смокинге, - сказал Эдик и пожал руку Рихарду
Краузе.
- Ну, наконец-то! - радостно воскликнул Краузе.
Это произошло первого декабря.
Все остальное - в порядке хронологии.
Третьего декабря рано утром из Алма-Аты в "Китцингер-хоф" позвонил
Нартай.
- Эдька! - кричал он истошно. - Ты знаешь, откуда я звоню?! Из приемной
Президента! Это мне его помощник устроил - Равиль Мухамеджанов, а
так - хрен бы я дозвонился!.. Мы с ним когда-то в техникуме учились,
только он был на два курса старше... И моя мама здесь! Она с тетей Наташей
поговорить хочет... Дай ей трубочку! А потом дашь мне дядю Петю, я с
ним по-немецки поговорю, а то Равиль, гад ползучий, не верит, что я немецкий
знаю!.. Я после Нового года на подготовительные курсы в авто-дорожный
институт иду!.. Как ты там, Эдик?!
По второй телефонной трубке Эдик с Петером слышали, как плакала мама
Нартая в Алма-Ате и все время говорила Наташе только одно:
- Спасибо... спасибо... спасибо...
А Наташа плакала в "Китцингер-хофе" и отвечала ей тоже только одним
русским словом:
- Спасибо... спасибо... спасибо!..
- Содержательный разговорчик, да?! - орал Нартай.
- Не вопи, - сказал ему Эдик. - Мы тебя очень хорошо слышим.
- Я вас тоже, - тихо сказал Нартай. - Это я кричу на нервной почве...
Дай дядю Петю!
И Нартай долго болтал на своем ужасающем немецком языке с Петером,
явно демонстрируя маме и помощнику Президента свое знание немецкого, а
потом неожиданно скис и дрогнувшим голосом негромко сказал по-русски:
- Все... Больше не могу... - и всхлипнул.
Подбородок у Петера затрясся, он громко откашлялся и закричал из
"Китцингер-хофа" в Алма-Ату:
- Приезжай, малыш!!! Мы ждем тебя!..
Седьмого декабря господин Эдуард Петров получил по почте официальное
приглашение из цирка "Кроне".
Приглашение было напечатано на роскошном бланке с большой золотой короной,
сквозь которую выглядывали морды льва, слона, лошади и тигра. Наверху
короны было написано "Circus Krone", а внизу по короне шла надпись
"Eure Gunst unser Streben". Под золотой короной, через весь бланк вилась
голубая лента с впечатанными в нее золотыми буквами:
DER CIRCUS DEN DIE "KRONE"
GANZE WELT KENNT
Причем слово "Кроне" было выдавлено на бумаге большими рельефными
буквами.
В письме господин Эдуард Петров приг
Закладка в соц.сетях
