Жанр: Драма
Русские на Мариенплац, Рождественский роман в 26 частях
...риал при озвучании, когда недреманное око цензуры углядывало
в моих текстах некоторое "сомнительное" вольтерьянство, а потом безуспешно
пытался доказать бдительной редактуре Госкино СССР, что ничего
плохого про Советскую власть сказать не хотел! Что я не меньший защитник
и ревнитель нашей идеологии, чем они! В конце концов, я воевал за эту
страну! И кому, как не мне...
Ну, и так далее. Не менее постыдное, хитренькое и унизительное. А потом
возвращался после таких обсуждений домой, на студию, и все равно -
переписывал, перепридумывал, сглаживал углы. Лишь бы спасти сценарий,
спасти фильм... Спасти себя.
Но это было тогда. Там. В то время...
Сейчас-то мы чихать хотели на всю идеологию. Сейчас важно, чтобы
спонсору понравилось. Вали, ребята, кто во что горазд! Побольше крови,
максимум голых титек и задниц, и обязательно пусть Он Ее употребит в
ванной или бассейне! И хорошо бы это снять из-под воды! Очень эффектно
может быть! О-о-очччень!!!
Я залез в сумку и вытащил теплую бутылку джина "Бефитер" и отначенное
от аэрофлотовского пайка яблочко.
Выпил, закусил и снова сел за свой сценарий.
И вдруг он мне так не понравился, таким показался скучненьким, меленьким
и никчемушненьким, что я чуть не заплакал.
Боже ты мой!.. Ну, кому сегодня нужно такое кино?! Кому может быть
интересной история полуторавековой давности, смахивающая на позавчерашний
день? Возможно, что позавчера это и было бы симпатичным и забавным,
но сегодня...
Я снова отхлебнул из бутылки "Бефитера" и откусил от мучнистого яблочка.
А не пошли бы вы все с вашим кинематографом к такой-то маме?!
Как можно вообще серьезно думать о кино, всерьез сопереживать каким-то
выдуманным персонажам, которых играют знакомые тебе актеры, когда
рядом с тобой, со своими настоящими судьбами существуют Эдик Петров,
Нартай Сапаргалиев, Катя Гуревич, старики Китцингеры, Джеффри Келли, полицейские
и рыбаки Зергельхуберы и бывшие искалеченные горнолыжники...
Когда в мире есть реальный "Китцингер-хоф", в двух километрах от которого
еще совсем недавно горел дом югославских беженцев!
А вокруг него бесновались молодые бритоголовые нацисты - сытые, глупые
и жестокие мальчишки, жаждущие крови только потому, что никогда не
видели настоящей войны.
Вот о чем писать надо.
Писать коротко, сухо, ибо сама экстремальность происходившего и мгновенные
смены ситуаций не предполагали ни логического хода развития событий,
ни пространных эффектно-художественных описаний.
Может быть, так:
...Новенький, трехэтажный вонхайм, собранный из готовых жилых блоков
контейнерного типа, давший кров и приют ста десяти беженцам из Югославии,
горел темным, малиновым дымным пламенем.
Звонко лопались раскаленные оконные стекла. И тогда наружу, на стены
дома выплескивался светло-рыжий огонь, и его отсвет истерически плясал
на окнах соседних домов, на крышах автомобилей, на лицах людей...
- Вон!!! Долой!.. Ра-ус! Ра-ус! Ра-ус!.. - скандировали несколько десятков
бритоголовых парней.
Лица почти у всех были закрыты шарфами и платками, словно паранджой.
Они угрожающе размахивали факелами, дубинками, цепями, нунчаками и никого
не подпускали к горящему дому.
Двое из них держали древки красных знамен, на одном из которых полоскалась
черная свастика в белом круге, а на втором - тоже в белом круге -
эсэсовская символика.
Точно такая же символика красовалась на борту огромного черного автобуса,
стоящего поодаль. Именно на этом автобусе нацисты прибыли сюда для
совершения своей акции.
Из окон полыхающего дома летели наспех собранные узлы, сумки, старые
чемоданы. Они разбивались о землю, рассыпались, и оттуда разлеталось немудрящее,
нищенское барахлишко - от мятого алюминиевого кофейника до
стоптанных дамских туфелек.
- Вон из нашей Германии!!! - ревели бритоголовые. - Германия - только
для немцев!.. Раус!!!
Горела перевернутая полицейская машина. Догорал местный небольшой автобусик,
не успевший закончить свой последний вечерний рейс от электрички
до озера.
Местная пожарная машина стояла без действия, без движения. Она была
блокирована нацистами.
Страшно кричали югославские женщины. Плакали испуганные дети.
Восьмидесятилетний серб ползал на коленях перед парнями, вооруженными
бутылками с горючей смесью, - умолял пощадить детей.
Двух молоденьких полицейских вытащили из горящей перевернутой машины,
бросили на землю, били ногами.
В луже крови валялся здоровенный сорокалетний немец - хаузляйтер горящего
вонхайма...
Примчалась еще одна машина с полицией. Ее просто перевернули - накинулись,
как стая бешеных волков. Выволокли оттуда троих полицейских,
отшвырнули в сторону.
Один из них, совсем еще мальчишка, - окровавленный, с перебитой левой
рукой, вытащил пистолет, выстрелил в воздух для острастки. Но никого не
напугал, а тут же был сбит с ног и погребен под грудой разъяренных бритоголовых.
В окнах горящего дома метались в дикой панике люди с детьми на руках.
Кричали, просили выпустить их, спасти...
Одна девушка отчаялась и выпрыгнула из окна второго этажа. Но так и
осталась лежать на цементных плитах у самого входа в вонхайм.
Напротив входа в осажденный дом рос огромный вековой каштан. Перед
началом возведения дома, строители пожалели это старое дерево и оставили
его жить на радость будущим обитателям вонхайма.
Сейчас на этом дереве, в его ветвях сидели двое парней со спортивными
винтовками. Каждый раз, когда кто-то пытался выскочить из дверей дома -
с дерева раздавался выстрел.
Не в человека - в дверь. Но этого было достаточно, чтобы дверь моментально
захлопнулась, и человек оставался в горящем доме.
И вдруг, вся эта трагическая какофония звуков - выстрелы из ветвей
старого каштана, треск горящего дома, крики женщин, плач детей и вопли
нацистов - буквально потонули в истошном лае полицейской сирены желто-зеленого
"БМВ" Клауса Зергельхубера и грохоте танкового двигателя механика-водителя
Нартая Сапаргалиева и башенного заряжающего Петера Китцингера.
Т-62 и "БМВ" подлетели к вонхайму с двух сторон одновременно. Распахнулись
все четыре дверцы автомобиля и из машины выскочили Уве с колом
наперевес, Клаус, Руди и Джефф.
А танк без всякого предупреждения хлестнул оглушительной очередью из
крупнокалиберного зенитного пулемета поверх бритых голов. На какое-то
мгновение все застыло, как на фотографии...
И тогда из танка, по "громкой связи" прозвучал голос Петера:
- Всем стоять!!! Не двигаться!!! Кто шевельнется - по земле размажу!...
- и для убедительности Петер добавил по-русски: - На хуй!
- Эдька! - раздался голос Нартая из танка. - На третьем этаже люди
горят!!! Бери Джеффа и по пожарной лестнице наверх, через чердак! Мы
прикроем!..
Джефф и Эдик рванулись к торцу дома, к пожарной лестнице.
Первое ошеломление среди нацистов прошло, и фотография, к сожалению,
ожила.
Они бросились сразу и на Джеффа с Эдиком, и на Руди с Уве Зергельхубером.
Несмотря на свою хромоту Руди орудовал кулаками, как заправский кулачный
боец, а Уве укладывал своим колом одного нациста за другим.
Эдик и Джефф все-таки прорвались к пожарной лестнице и быстро полезли
наверх, к открытому чердачному окну. У Джеффа под глазом уже расплывался
огромный синяк, у Эдика лилась кровь из рассеченной губы.
Клаус свалил двоих крепеньких юнцов и вместе с отцом и Руди бросился
на выручку к пожарным. Те увидели, что к ним подоспела помощь, воодушевились,
очнулись от сковывавшего их страха и тоже вступили в бой!..
Танк застопорил одну гусеницу и стал поворачиваться на одном месте,
грозно поводя пушкой. Луч фары на башне выхватывал из темноты искаженные
страхом и ненавистью лица нацистов.
- Не подпускать их к дому!!! - кричал главарь. - И никого не выпускать
из дома!..
- Разворачивайте шланги, мудаки!.. - гремел голос Нартая из танка. -
Скажи им по-своему, дядя Петя!
Мешая родную немецкую речь с российским матом, Петер заорал по "громкой"
танковой связи:
- Пожарные!!! Мать вашу так-перетак, в рот вам... - тут он забыл, как
это говорится дальше и перешел на чистый немецкий: - Давайте воду!!! Одним
шлангом на дом, вторым - по этим свиньям собачьим!
На мгновение Клаусу, Уве и Руди вместе с пожарными удалось отшвырнуть
нацистов от пожарной машины. Но этого хватило, чтобы заработали двигатели
насосов, и две тугие, мощные струи, наконец, вырвались из брандспойтов!
Задыхаясь в дыму, изнемогая от нестерпимого жара, Эдик и Джефф пробрались
по горящему чердаку к внутренней лестнице, спустились и оказались
в коридоре третьего этажа. Где-то рядом стонала женщина, обессиленно
скулил детский голосок...
Из коридора несся животный старческий крик:
- Ратуйте!.. Ратуйте!.. Ратуйте-е-е!!!
Однако, когда Джефф и Эдик, обожженные, надрывно кашляющие, в тлеющей
одежде, почти теряя сознание, попытались вытащить из дома двух маленьких
детей, старуху и молодую женщину и распахнули дверь на свежий воздух, с
дерева сразу раздалось несколько выстрелов...
Увидев, что дверь дома захлопнулась и Джефф с Эдиком не могут вывести
людей из горящего дома и через полторы-две минуты они все вместе заживо
сгорят в этом несчастном вонхайме, танк Т-62 мгновенно оказался у дерева.
Его орудийная башня медленно повернулась и отвела ствол пушки в сторону.
А затем быстро развернулась в обратном направлении и пушкой, словно
гигантской дубиной, со страшной силой ударила по вековому каштану!..
Сквозь увядшую листву, обламывая на своем пути ветки, с дерева на
землю кувырком полетели два бритоголовых стрелка. Посыпались вниз и их
винтовки.
- Молодец, дядя Петя! - прогремел голос Нартая. - Зер гут!!!
Эдик и Джефф еще раз попытались открыть дверь, но тут же были забросаны
градом увесистых камней. Тогда танк развернулся на одной гусенице и
почти вплотную подъехал к дверям вонхайма, перекрыв собою выход из дома.
Камни застучали по броне...
- Выходите, Джефф, Эдик! - громко, на всю станцию сказал танк. - Я
перекрыл вас. Только держитесь поближе ко мне!..
Под защитой танка Эдик и Джефф вынесли из дома детей и старуху. Женщина
вышла сама.
И в этот момент, сверкая проблесковыми вертушками, разрывая воздух
воем четырех сирен, у вонхайма резко затормозили четыре специальных полицейских
фургона из Мюнхена.
Из каждого фургона молниеносно появилось человек по тридцать полицейских
- в бронежилетах, касках, с прозрачными щитами, дубинками и гранатометами
со слезоточивым газом.
Сильные прожекторы фургонов добавили света к огню горящего вонхайма.
На какое-то мгновение полиция замешкалась. Не сориентировались - кто
есть кто. Нацисты этим моментально воспользовались.
Было видно, что они превосходно организованы и натасканы на любые изменения
ситуаций! Они бросились к своему мощному, быстроходному черному
автобусу с эсэсовским знаком на борту и в две секунды, по головам друг
друга, заполнили его до отказа.
Черный автобус рванул было с места, но сорокатонный, большой, казалось
бы, неуклюжий и неповоротливый танк оказался проворнее!
Танк буквально прыгнул наперерез уходящему черному автобусу. Он не
успел преградить ему путь своим бронированным телом. Он просто, как шпагу,
вонзил свою длинную пушку в самую середину нацистского автобуса!
Пушка прошила автобус насквозь и вышла своим стволом с другой стороны,
точно над эсэсовский бортовой эмблемой...
- Кайне бевегунг!!! Всем в автобусе лечь на пол!!! - прогремел танк
голосом Петера Китцингера.
Но пригвожденный черный автобус сдаваться не хотел! Колеса его безуспешно
рыли землю на одном месте, двери были открыты, и из него уже успели
выскочить трое бритоголовых и броситься в спасительную темноту...
- Я же сказал - всем лечь!!! - снова рявкнул танк и...
И черное небо, испещренное золотыми искрами пожара, раскололось от
громового орудийного выстрела холостого заряда!
Вот тут легли все - и нацисты, и полиция, и югославы, и даже Уве Зергельхубер
со своим колом в руках...
Часть Двадцать Четвертая,
рассказанная Эдиком, - о том, как сугубо военные и совершенно секретные
документы могут получить абсолютно иное стратегическое направление...
А наутро началось такое, что нам всем небо с овчинку показалось!
Бедных наших стариков - Наташу и Петера, мюнхенский отдел по борьбе с
терроризмом и организованной преступностью, или как он у них называется,
совершенно заколебал!
Приехали к нам в "Китцингер-хоф" три хмыря в штатском, двое моего
возраста, один постарше, и как взяли Петера и Наташу в перекрестный допрос
- откуда у них русский танк?! Где купили? Когда купили? У кого купили?
На каком фломаркте? Как его использовали до случая с "вонхаймом"?
Кто в вашем доме живет, кроме вас? Кто такие? Почему? Ну, и так далее...
Причем, все так вежливо, любезно, со своими профессиональными подходами
- дескать, вы, конечно, очень помогли полиции! Не будь вас с вашим
танком, все могло кончиться гораздо хуже. И правительство Баварии уже
знает обо всем этом, и даже, насколько нам известно, уже готовится к
официальным благодарственным торжествам, где вас будут чествовать, как
одних из самых героических граждан Баварии... И все-таки, откуда у вас
русский танк?
Но наши ребята - Наташа и Петер, тоже, как говорит Нартай, - не
пальцем деланные. Уперлись рогом в свою версию, которую мы когда-то
вместе сочинили, и хрен их с этого места сдвинешь!
Наташу Петер вообще сразу из этого дела исключил. Он нам потом по-тихому
объяснил - почему. Потому, что Наташа, несмотря на то, что была
рождена украинкой, сегодня - типичная религиозная баварская немка, уже
пятьдесят лет воспитанная в честности и уважении к порядку и ко всяким
законам, и она может расколоться в любую минуту. Или ляпнуть что-нибудь
такое, от чего потом не открестишься.
А он, Петер, понимает, что все порядки и законы устанавливают и пишут
обыкновенные люди. И иногда они очень даже могут ошибаться. Поэтому не
меньше половины этих законов - дурацкие! Которые только мешают людям
нормально жить. А то откуда бы появился тот самый знаменитый немецкий
бюрократизм, от которого люди чуть ли не во всем мире стонут?
Вот Петер и заявил этим хмырям, что Наташа ничего не знает и к русскому
танку никакого отношения не имеет. Он один, без всякой Наташи, недавно
ездил в Эрфурт хоронить старого товарища, с которым был когда-то
вместе в русском плену (а он, действительно, был недавно в Эрфурте на
похоронах) и на обратном пути, уже когда возвращался домой, прямо на дороге
у какого-то русского танкиста за две тысячи марок купил этот танк.
Но купил его не в качестве боевого оружия, а как обыкновенный трактор.
Для работы в поле. Потому что нормальный новый трактор стоит не
меньше двадцати тысяч марок, а старому трактору Петера, который у него
уже восемнадцать лет, пришел полный пиздец.
Это слово Петер сказал по-русски, и тогда старший из отдела по борьбе
с терроризмом вдруг неожиданно рассмеялся! Оказалось, он по-русски чешет,
как дай нам Бог говорить по-немецки...
На вопрос, как звали русского танкиста, Петер ответил, что был пьян и
имени его не запомнил. Помнит только, что они с ним выпили еще немножко,
и русский ушел к себе в Советскую Россию. А Петер целый день отсыпался в
танке, а потом ночью, чтобы никого не пугать, пригнал танк в "Китцингер-хоф".
На то он, слава Богу, и танкист! Вот документы, пожалуйста!..
А то, что там в пушке оказался холостой заряд, он об этом даже и не
знал. Он со дня на день собирался снять с танка вооружение и выкинуть
его к чертям собачьим, но все как-то руки не доходили. Свиньи, олени,
куры - хозяйство большое, работы уйма...
Я-то думаю, что эти ребята не поверили ни одному слову Петера. Но деваться
им было некуда, других доказательств у них в этот момент не было,
а танк, по словам Петера, был его частной собственностью. А здесь к
частной собственности относятся с уважением. Не то, что у нас... Вот им
и оставалось только попросить Петера показать им танк изнутри.
Но тут Петер поскреб в затылке и заявил, что сейчас это сделать невозможно.
После боя у вонхайма он задраил все люки, крепко выпил и куда-то
по пьянке задевал основной башенный ключ и теперь сам найти не может.
Так что, майне либер херрен, приезжайте через пару дней, он отыщет
этот чертов ключ и непременно покажет все, что есть внутри его танка. То
есть - трактора...
Что же касается того, что в его доме живут посторонние люди, так это
никакие не посторонние. Господин Эдуард Петров официально снимает у них
комнату. Вот его анмельдунг (прописка), его аусвайс, его лицензии на
право выступать на Мариенплац, вот его счет в банке, страховки... Тут
все в порядке! А то, что к нему приехали на пару дней его друзья - лейтенант
американской армии мистер Джеффри Келли и его невеста госпожа Катерина
Гуревич, подданная государства Израиль, вообще никого волновать
не должно. Вот их документы, а вот и они сами! Познакомьтесь, пожалуйста!
Заодно можете и попрощаться. Они завтра улетают в Штаты. А больше в
"Китцингер-хофе" не живет никто.
Нартайчик в это время отсиживался на озере у Зергельхуберов. Клаус и
Уве еще с ночи забрали его к себе, строго-настрого приказав о нем ничего
не говорить. Это после того, как мы им все как на духу выложили. Не будешь
же таким людям, как Клаус и Уве, лапшу на уши вешать?!
- Но из танка по "громкой связи", говорят, звучало два голоса, - заметил
старший. - Один - ваш, а второй - русский...
Тут наш Петер такой цирк развел, что мы просто в осадок выпали! Он и
расхохотался, и закашлялся, и руками замахал, и давай глаза вытирать -
вроде у него от смеха слезы выступили, артист старый!
- Да что вы?! - говорит. - Откуда?! Один я был в танке! Это уж кому-то
со страху два голоса почудились. Это просто я по-русски выражался!
А то у нас только "шайзе" и "шайзе"... А кого сейчас этим "шайзе" удивишь,
когда его и дети произносят, и телевидение им пользуется? Вот я и
кричал всякие русские слова. Даже сейчас могу их повторить. Вот, например...
- Нет, нет, не надо, - говорит старший. - Я знаю эти слова.
- А нам стало известно, что это были совершенно разные голоса, - мило
так говорит один из его помощников.
- Ну, конечно! - улыбается Петер. - Я уже давно заметил, что в этом
русском тракторе неисправен усилитель. Вот он и искажает звучание!.. То
на высоких частотах, то на низких работает. Отсюда и кажется, что там
два разных голоса. А может, контакт в ларингофонах?.. Кстати, у вас нет
знакомого специалиста - исправить мне этот усилитель? Только, чтобы он с
меня три шкуры не содрал за ремонт...
- Нет у нас знакомого специалиста, - сухо отвечает старший. - А вот
белый "порш" девятьсот сорок четвертой модели с двумя молодыми людьми вы
здесь ни разу не встречали за последнее время?
Тут мы все так и присели, как говорится, на задние лапы! Что делать?
Говорить? Не говорить?..
Наташа понимает, что для нее, наконец, наступила долгожданная возможность
прорваться на манеж со своим сольным номером, и так радостно восклицает:
- Встречали, встречали! Мало того...
- Мало того, - тут же прерывает ее Петер. - Они у нас спрашивали, не
сдаем ли мы комнаты с пансионом. А мы с женой ответили - нет. Они и уехали.
Уж больно быстро прервал Петер Наташу!.. Старший задумчиво так смотрит
на Петера, на Наташу, на нас с Джеффом и Катькой, и по его физиономии
видно, что он и сейчас не поверил ни одному слову.
Но он улыбается, желает Катьке и Джеффу счастливого пути, а нам с угрожающей
вежливостью говорит по-немецки и по-русски:
- Ну, а с вами я прощаюсь ненадолго. Думаю, что мы встретимся в ближайшее
время.
И они уезжают.
Мы звоним к Зергельхуберам на озеро, говорим, что гроза миновала и
Нартай может вернуться в "Китцингер-хоф".
А Сузи Зергельхубер отвечает, что Нартай сейчас вернуться не может,
потому что Уве на сейнере, Клаус на службе, а Лори забрала "мерседес" и
увезла Нартая за пятнадцать километров от дома на другую сторону озера,
где у них есть летнее бунгало. Там у Лори стоит ее неисправный мотоцикл
и, может быть, Нартай сумеет его починить...
Наташа с отвращением вешает трубку, ханжески поджимает губки:
- Ох, эта Лори!.. Мало ей старшего сына Моосгрубера, мало ей племянника
Бирбихлеров, мало этой сучке того студента из Мюнхена - Себастьяна,
мало ей младшего Пентенриддера! Теперь этой потаскушке еще и наш Нартайчик
понадобился! Бедный мальчик!..
- Хотел бы я быть таким бедным! - ржет Петер. - Не знаю, починит ли
наш Нартай ее мотоцикл, но то, что он вернется из этого бунгало настоящим
мужчиной - за это я ручаюсь!
- Тьфу, козел старый! - сплевывает Наташа. - У тебя всю жизнь только
одно на уме. При Кате бы постеснялся...
- Но это же надо ценить, Наташа! Это же прекрасно! - говорит ей
Катька.
- Что же тут прекрасного?! - возмущается Наташа. - Я сорок лет подряд
ни одной ночи не могла провести по-человечески! Я же только два года
хоть немного начала отдыхать от него!.. И то - лезет!
Мы с Джеффом с большим уважением посмотрели на старого, ржущего Петера,
а Наташа, отплевываясь, посадила Катьку в свой "форд" и увезла ее в
банк. Снимать деньги с Катькиного счета к завтрашнему отъезду.
У Катьки там после всех платежей: кранкенферзихирунг - это страховка
по болезни, за квартиру, на питание (тут мы обычно сбрасывались поровну)
- еще оставалось марок восемьсот пятьдесят. Она последнее время меньше
работала на Мариенплац. Уже тяжеловато ей было... Ну, а билет на самолет
Джефф ей из Америки привез. Там у него какие-то военные льготы, да и вообще,
билет туда и обратно иногда стоит меньше, чем в одну сторону.
Надо сказать, что за эти пару дней Катька изменилась до неузнаваемости!
Раньше, вы же знаете, ей палец в рот не клади. Она кого угодно в секунду
отошьет. А тут... Другой человек! Абсолютно!
Носит свой живот по "Китцингер-хофу" в состоянии полной прострации,
смотрит сквозь тебя в никуда, отвечает не сразу - через паузу, со всем
соглашается, не хохмит, даже гитару в руки не берет!
Только, время от времени, очнется и начинает так тревожно оглядываться
- здесь ли Джефф?.. Увидит его, вздохнет так судорожно, на глазах
слезы. Шмыгнет носом и снова уплывет куда-то. Ну, не в себе человек!..
Мы с Джеффом, как двое ханыг после пьяного толковища у нашей московской
пивной, - у него фингал под глазом величиной с блюдце, у меня губа
верхняя вздулась так, что про Мариенплац на неделю забыть нужно. А это
минус почти пятьсот марок...
Через час вернулись Наташа с Катькой, привезли "Абендцайтунг" - газета
такая вечерняя. Там на первой странице про вчерашнее нападение на наш
вонхайм всякие страсти были написаны. И что в отражении атаки нацистов
приняли участие широкие слои местного населения. Фамилии наши были не
названы, и про танк, слава Богу, упомянуто тоже не было. Наверно, ихние
спецслужбы газете хвост прижали.
Поздно вечером, когда уже все легли спать, слышу подъехала машина,
хлопнула дверца, и машина сразу же укатила. А через полминуты - тихий
стук в мою дверь. Я как раз лежал, читал "Абендцайтунг".
- Войдите, - говорю.
Дверь осторожно открывается и на пороге стоит Нартай.
Бледный, щеки ввалились, скулы торчат, весь дрожит и за косяк держится.
Вот-вот упадет! Но глаз у него сверкает, и весь он какой-то почти
незнакомый.
Я с койки вскочил, подхватил его под руки, усадил, спрашиваю:
- Господи! Нартайчик, что с тобой?! Где это тебя мордовали?
- Меня Лори привезла... - отвечает, а сам еле шевелит губами. - У тебя
выпить нечего? А то я сейчас на пол брякнусь...
Оставалось у меня граммов сто пятьдесят коньяку в бутылке, я ему все
и вылил в чайную чашку. Он засадил эти сто пятьдесят, посидел, уставившись
в одну точку, отдышался и говорит мне:
- Она хочет, чтобы я здесь навсегда остался... Она говорит, что у нее
никого лучше меня не было.
- Сколько раз ты ее трахнул? - спрашиваю я его напрямик.
А он поднимает глаза к потолку и начинает считать про себя, шевеля
губами и загибая пальцы. Я как завороженный смотрю на его руки и в ужас
прихожу!
- Восемь раз... - говорит Нартай. - Нет, девять!.. Последний раз сейчас
по дороге, в машине.
- Ну, ты - гигант!!! - искренне восхитился я.
- Она говорит, что теперь любит только меня...
- Еще бы! А ты?
- А я молчу.
- Ну и дурак! Говорил бы ей тоже. Бабам всегда это приятно.
- Не могу, Эдик... Это же будет неправда. Я же не люблю ее. Я ее
только хочу, понимаешь?..
- Понимаю.
- Я ее теперь все время хочу! - говорит Нартай и встает.
- Ну, хорошо же!
- Чего хорошего?! Я ее и сейчас хочу! Не видишь,
что ли?!
Я посмотрел и увидел. Хочет. Жутко хочет!
- Кошмар какой-то! - говорит Нартай. - Мне же в таком состоянии даже
к людям не выйти...
- Успокойся. Все уже спят. Пойди, прими холодный душ и ложись. Тебе
отдохнуть надо.
- Я хотел в танке прибраться... - говорит Нартай. - После вчерашней
катавасии там бардак жуткий - и гильзы стреляные, и что-то там во время
гонки грохнулось, я даже не посмотрел - что, и потом, когда мы тот автобус
тормознули, тоже что-то разлетелось...
- Хорошо, - говорю. - Иди, богатырь ты наш половой, приберись, а душ
примешь потом. Тебе помочь?
- Нет, нет, я сам справлюсь, - отвечает он и на слабых своих ножонках
идет к двери.
Останавливается в проеме и так сконфуженно спрашивает:
- Ты человек опытный в этом деле, Эдик... Ты мне честно скажи, девять
раз - это нормально или мало?.. Потому что я еще не знаю - сколько надо,
и поэтому...
- Ты - сексуальный маньяк, половой психопат, сорвавшийся с цепи
ебарь-террорист - вот, что я тебе скажу!!! Девять раз - это на троих баб
за глаза и за уши хватит, кобель необузданный! - заорал я.
- Спасибо, Эдик, - говорит Нартай. - Я уж думал, что после Флорки,
помнишь, я тебе рассказывал, я вообще никуда не гожусь...
И уходит к своему танку, оставив дверь моей к
...Закладка в соц.сетях
