Жанр: Драма
Русские на Мариенплац, Рождественский роман в 26 частях
...ей во всех этих
сферах...
Он потыкал пальцем в список необходимых для меня бумаг.
- Вызов - три тысячи, паспорт в ОВИРе - пятнадцать, консульская виза
без очереди - пять, за билет в одну сторону - четырнадцать плюс две с
половиной сверху. Инструкция, которая тебе так "не нужна", - полторы. Но
это тебе приз за решительность, конспиратор хуев. И торопись! Цены растут
каждый день!
Я быстро прикинул общую сумму - получалось что-то около сорока тысяч.
У меня была заначка на черный день - тысяч двадцать, но я рассчитывал
еще кое-что продать...
Женька будто бы прочитал мои мысли:
- Есть другой эквивалент расчета: вызов - пятьдесят долларов, паспорт
- двести, виза - сто, билет - за рубли, сверху пятьдесят зеленых. Это
немного не соответствует курсу, но такие ставки, старик, и я ничего не
могу поделать. Если будешь распродавать свои видики-шмидики, "тачку" и
хату - могу устроить серьезных клиентов. Платят любой валютой в разумных
пределах. Двадцать пять процентов - мои. Но зато и я постараюсь выбить
из них побольше. Так что ты ничего не теряешь. О'кей?
- О'кей, - сказал я и выпил свою рюмку.
- Давно бы так, - рассмеялся Женька.
Он тоже поднял рюмку и только хотел выпить, как его невероятный телефон
щелкнул, и голос референта произнес:
- Евгений Алексеевич. Вашингтон на проводе. Мистер Саймонс.
- Все, Эдик! Чеши по холодку. Я тебе через пару дней позвоню.
Он отставил в сторону рюмку с коньяком и поднял телефонную трубку. И
вдруг, неожиданно для меня, бойко заговорил по-английски. Вот это да!
Кто бы мог подумать?!
Все-таки я жутко беспринципный тип!
Всю дорогу от Женькиного офиса до дома я говорил себе: какое счастье,
что у меня есть старый приятель Женя Овчаренко! Какое счастье, что он
может избавить меня от целого комплекса чудовищных предотъездных унижений,
с которыми сталкиваются тысячи наших несчастных эмигрантов, не имеющих
такого Жени Овчаренко!
А приехав домой, я понял, что если бы мне пришлось перечислить пункты,
по которым я хочу навсегда уехать из этой страны, то одним из таких
пунктов был бы - Женька Овчаренко. Конечно, нельзя чтобы государством
управляли кухарки, но нельзя это государство отдавать и Женьке Овчаренко.
Или ему подобным. Даже если кто-то из них бойко говорит по-английски.
И вот это отсутствие четкой позиции и твердых, принципиальных убеждений
во мне самом меня иногда очень и очень пугает...
На следующий день я захватил с собой маленькую узбекскую дыньку, которую
привез из Ташкента, подъехал на Бородинскую в "валютник", купил за
одиннадцать долларов большую бутылку шведского "Абсолюта" и помчался в
район стадиона "Динамо" - в наши Центральные мастерские по изготовлению
цирковой аппаратуры и реквизита - к Павлу Петровичу. На Пал Петровича
нельзя жалеть денег - ни "деревянных", ни конвертируемых. Особенно, если
ты хочешь смылиться и рассчитываешь там работать по своей профессии.
Не потащишь же ты туда пьедестал, который в манеж выносили пятеро
униформистов. В нем только механических премудростей да электрических
моторов - килограмм на полтораста! Там мне нужно совершенно другое.
Поэтому я и бросился к Пал Петровичу. Пал Петрович - механик Божьей
милостью! Прозвище - "Кулибин", возраст - семьдесят, отличительная особенность
- пол-литра водки ежедневно при совершенной ясности творческого
мышления и недельный запой один раз в три месяца с полным отключением от
реальной жизни.
- Не боись, Эдуард, - сказал мне Павел Петрович. - Я тебе сделаю такой
аппаратик, что все уссутся от зависти!
Он уже выпил стакан "Абсолюта" и теперь деликатно закусывал тоненько
нарезанными ломтиками дыни. Потом вытер заскорузлые пальцы ветошью и
стал набрасывать на клочке оберточной бумаги эскиз, сразу же проставляя
предполагаемые размеры.
- Вся эта хреновина будет вроде плоского чемодана... - комментировал
он. - Вот тута кнопку нажал - он раскрывается, и уже не чемодан, а столик
с ножками. Тама же две трости с кубиками... Отработал на двух, вот
отсюда выдернул их, а вот сюда - в центральную дырку - одну вставил. Тама
будет вертушка с трещоткой и стопором. На этой трости - делаешь
копфштейн, стоишь одну руку, как хочешь выгибаешься. И все это с вращением.
Ты в какую сторону обычно вертишь? Я уж подзабыл малость...
- По часовой стрелке.
- Ага! Точно... Тады нет вопросов. Отработал номер, спрыгнул со стола,
вот на эту штуковинку нажимаешь, и твой столик обратно превращается
в чемодан! Ну, как?
- Замечательно!
Я вспомнил, что в самолет по "бизнес-классу" принимают всего двадцать
килограмм багажа, и спросил:
- Он килограмм десять потянет?
- Ты что, Эдуард? Куды тебе такую тяжесть? Пять - пять с половиной -
не больше. Я тута в авиационном институте малость хагээс-тридцать достал,
так неужто я для тебя пожалею?!
- Что это за "хагээс"?
- Сталь такая. Только на космос идет. Тоненькая, легонькая, трех слонов
выдержит. У тебя какой рабочий вес? Твой личный?
- Семьдесят три - семьдесят четыре.
- Вот и считай, что у тебя будет двадцатикратный запас прочности.
Хватит тебе?
- Хватит. Налить?
- Не, рано пока. Я еще в обед стакан шлепну и будя. Вот я говорю - с
таким портативным реквизитом можешь где хочешь работать - что в манеже,
что на сцене в Кремлевском дворце, что на любой эстрадной халтуре!
Я подумал о том, что если мне удастся продать квартиру, машину и все
остальное барахло за валюту, то после расчета с Женькой Овчаренко у меня
еще останутся кое-какие деньжата. И надо будет их как-нибудь вывозить за
пределы нашей великой и необъятной. И я спросил:
- А ножки будут трубчатые?
- Трубчатые. И неразборные, - Пал Петрович внимательно посмотрел на
меня поверх очков. - Но тебе я могу одну ножку сделать с хохмой. Запихнешь
туда - чего хочешь. Наварю фальшивые головки от винтов, а стыки заполирую
так, что никто сто лет не догадается! Сделать?
- Да мне, вроде, как-то ни к чему...
- Сделаю! Глядишь и пригодится, - Пал Петрович что-то пометил в эскизе.
- Слыхал - Левка Гаврилиди в Канаде остался? Пацан один из подкидных
досок - в Египте. Я ему только-только ходули с амортизатором сотворил -
он на них с подкидной доски тройной сальтоморталь с пируэтом делал... И
на тебе! На хер ему там ходули?
- А тебе неохота уехать, а, Пал Петрович? - осторожно спросил я.
- Не, Эдик. Я там с голоду подохну.
- С твоими-то руками?!
- Хоть с руками, хоть без них. Я - человек пьющий. А тама этого не
уважают. Это у нас чем больше закладываешь, тем больше с тобой нянькаются.
А тама - извини-подвинься.
Словно в подтверждение сказанного Пал Петрович налил себе полстакана
"Абсолюта":
- Эх, Эдуард, нарушаю я с тобой свой регламент!
И выпил. Отрезал кусочек дыньки, понюхал его, но есть не стал. Отложил
в сторонку и спросил меня тихо:
- Как думаешь, Эдик, война будет?
- Какая?
- Гражданская.
- Так она уже идет. Весь юг полыхает. Тебе этого мало?
- Не, Эдуард... Я тебя про нас спрашиваю - про Россию.
- Не знаю. Не думаю.
- А вот я так полагаю - будет. Ты глянь чего творится! Это же уму непостижимо!
Не могут люди так долго выдерживать. Кака-никака отдушина, а
должна произойти! Да и начальникам это на руку. Они под это дело чего
хошь спишут.
- Да Бог с тобой, Петрович!
- Точно, Эдик, точно... По первости начнут, как всегда, жидов резать,
а потом и брат на брата пойдет...
Я готов был подписаться под всем этим, но на всякий случай трусливо
промолчал.
- Но мы с тобой уже свое отвоевали, - Петрович решительно завинтил
пробку на "Абсолюте" и отставил бутылку в сторону. - И ты, и я. Хватит!
Только мне жить с гулькин хер осталось, а у тебя еще лет сорок впереди.
Уезжай, Эдуард, отсюда. А я тебе такой реквизитик заделаю - пальчики оближешь!
С ним на любой манеж не стыдно будет выйти. Уезжай...
Все, все! Пора вызванивать какую-нибудь бабу! А то мне уже которую
ночь мерещится эта молоденькая автобусная поблядушка. Так и вижу ее
круглые коленки в заштопанных колготках, ее потрясающие ляжки из-под короткой
кожаной юбочки...
Конечно, можно раскрыть мой замечательный секс-блокнотик, сесть на
телефон и начать планомерно обзванивать весь список одноразовых телок.
Но мне нужен был четкий "верняк". И я позвонил Юльке.
- На ловца и зверь бежит, - рассмеялась она. - Я уже даже в ваш вонючий
"Союзгосцирк" звонила, или как там он у вас теперь называется. Мне
сказали, что ты в Ташкенте заболел и вот-вот должен появиться в Москве.
Что с тобой?
- Острый, очень болезненный приступ хронического желания увидеть тебя
в своей койке.
- Состояние тяжелое, температура повышена, дыхание частое и прерывистое?
- Да, да, да!
- Еду, - сказала Юлька.
...После ранения я год не работал в цирке. Тогда еще была жива мама,
и мы вдвоем ютились в нашей однокомнатной квартирке на Усиевича. Мама
потихоньку пропивала обе наши пенсии - и свою цирковую, и мою военкоматовскую.
Жить было почти не на что, и когда мне за какие-то небольшие
деньги предложили вести кружок акробатики в Доме пионеров и школьников в
Подлипках, в тридцати километрах от Москвы, я с радостью согласился. И
мотался на электричке три раза в неделю туда и обратно почти восемь месяцев.
Там у меня была группа ребятишек - в основном дети сотрудников
известного всему миру и совершенно секретного в нашей стране ракетно-космического
завода.
Вот в этой группе у меня занималась и Юлька.
Ей тогда было, кажется, лет тринадцать. Она обладала безрассудной
смелостью, абсолютной бездарностью к акробатике и фантастической кошачьей
грациозностью.
По-моему, уже в то время она вовсю трахалась с мальчишками-старшеклассниками,
и каждый раз после занятий у выхода из спортивного зала ее
ожидали несколько юных подлипкинских пижонов, которые беспрестанно курили,
длинно сплевывали и переговаривались с искусственной приблатненной
хрипотцой.
Пять лет спустя я работал в международной программе артистов цирка
социалистических стран в Варшаве. Цирк стоял в паршивом, жлобском районе,
на Товаровой улице, реклама была слабенькая, но народ валил как на
пожар, и это было единственным нашим утешением. Платили нам, советским,
такие жалкие гроши, что покупка лишней пачки сигарет становилась глобальной
финансовой проблемой. Жили мы в "Доме хлопа" - что-то типа нашего
"Дома колхозника", по два-три человека в комнате, и не могли дождаться
окончания этих нищенских "заграничных" гастролей.
И вот, когда до закрытия сезона оставалось три дня, за кулисами вдруг
появилась почти взрослая, элегантная и очень красивая Юлька. И сказала:
- Я увидела вашу фамилию в афише и подумала...
- Ох, черт побери! Какое счастье, что ты увидела афишу!.. - прервал я
ее, и последние трое суток в Варшаве мы провели с этой Юлькой в каком-то
загородном доме какого-то ужасно важного поляка, который вывез Юльку в
Варшаву на месяц, а теперь в силу каких-то своих служебных обязанностей
был вынужден покинуть ее на неделю и улететь в Италию.
Трое суток мы не вылезали из широченной постели этого поляка.
Три оставшихся представления, на которые меня привозила Юлька, я отработал
из рук вон плохо. Обессиленный и вымотанный, я заваливал трюк за
трюком, а на последнем, заключительном, представлении чуть не грохнулся
с шестиметровой высоты, куда меня в стойке на одной руке поднимала механическая
штанга моего тяжеленного аппарата. Но Бог миловал, и я остался
цел и невредим для того, чтобы последнюю ночь с этой проклятой Юлькой
вообще не сомкнуть глаз...
Теперь мы с Юлькой - друзья-приятели.
Сегодня Юлька - одна из самых дорогих и роскошных валютных проституток
Москвы. Сегодня у Юльки свои массажисты и парикмахеры, свои тренеры
на корте и в бассейне, свои автомеханики и свои люди во всех нужных дырках
Москвы. И квартирка у нее в Каретном обставлена своими комиссионщиками.
И своя постоянная, не случайная, клиентура из-за бугра. Юльку заказывают
по телефону из Стокгольма и Мадрида, из Парижа и Нью-Йорка. И
все по высшему классу, по самому дорогому разряду! И Юлькины дни и ночи
расписаны по минутам, а это требует жесточайшей дисциплины...
Но раз в три-четыре месяца в Москве появляюсь я, и Юлькина железобетонная
система деловых встреч и свиданий, весь Юлькин математически выверенный
график существования летит к чертям собачьим!
Я много раз пытался понять - почему это так происходит? Любви между
нами нет никакой, считать себя лучшим сексуальным партнером для Юльки
вряд ли я имею право. Думаю, что ей встречались мужчины покрепче и поизощреннее...
А у меня мало ли было девочек, к которым я относился значительно
нежнее и трепетнее, чем к Юльке.
Как-то я попытался поговорить с ней об этом, но она весело послала
меня к чертовой матери и посоветовала не разлагать гармонию алгеброй.
Когда же год тому назад я заговорил об этом вторично, она уже раздраженно
предложила мне обратить внимание на родство наших душ и профессий и
там поискать ответы на мои идиотские вопросы.
- Мы с тобой оба - эквилибристы! - нервно сказала она. - Мы каждый
день рискуем жизнью и здоровьем только для того, чтобы понравиться публике,
которая платит нам за наше мастерство! Мы в одинаковой степени
торгуем собой, своим телом - и ты, и я. К нам каждый вечер приковано
восторженное внимание десятков и сотен наших покупателей, а мы остаемся
чудовищно одинокими... Неужели ты этого сам не понимаешь?!
Из окна я увидел, как к моему дому подкатил чистенький белый "мерседес",
и из-за руля вылез Юлькин телохранитель Витя - амбал килограмм в
сто двадцать, бывший призер первенства Европы по боксу в тяжелом весе.
Он помог Юльке выйти из машины, взял у нее из рук большую сумку, аккуратно
запер "мерседес" и пошел за Юлькой к парадной. Витя всегда провожает
Юльку до самых дверей моей квартиры.
В прихожей Юлька расцеловала меня в обе щеки:
- При всей тяжести недомогания ты прекрасно выглядишь! - сказала она,
взяла у Вити сумку и по-хозяйски пошла в кухню. - Я тут кое-какой жратвы
привезла, чтобы нам с тобой потом не дергаться.
- Да есть у меня все, напрасно ты... Привет, Витя!
- Здорово, Эдик!- Витя протянул мне ладонь величиной с саперную лопату.
- Проходи в комнату, выпьем по рюмке, - сказал я.
- Обойдется! - крикнула из кухни Юлька. - У него еще дел - невпроворот.
Витя подмигнул мне и испуганно замахал руками - дескать, он и в коридоре
постоит... И шепотом спросил меня:
- Ты не скоро за границу выступать поедешь?
- Не знаю. А что?
- Привез бы мне "цыплят" штук сто...
- Каких еще цыплят?!
- Девятимиллиметровых, - Витя расстегнул кожаную куртку и достал из
наплечной кобуры большой пистолет.
- Газовый? - спросил я.
- Что ты, Эдик! Кто же сейчас с газовыми ходит? - Витя вынул из пистолета
обойму и выщелкнул мне в руку один патрон. - Вот такие. Возьми
себе один, как образец.
Но в это время из кухни выскочила Юлька, забрала у меня патрон, сунула
его Вите и резко сказала:
- Совсем сдурел?! Чтобы Эдика прихватили на таможне?
- Люди же возят... - пролепетал Витя.
- Мало ли кто что возит! В Москве не можешь достать?!
- Здесь дорого, - понурился Витя.
- Я тебе двадцать тысяч в месяц плачу. И еще надбавку за инфляцию,
куркуль несчастный! Куда ты деньги деваешь?!
- Ну чего вы так нервничаете, Юлия Александровна? Ну, нет - так нет.
Я же только спросил... - Витя заправил патрон в обойму, вставил ее в рукоять
пистолета, а пистолет спрятал в кобуру. И куртку застегнул. - Мне
идти, Юлия Александровна?
- Заедешь в прачечную - получишь белье из стирки. Квитанции в машине,
в "бардачке". Потом поезжай на Беговую в комиссионку к Серафиме - забери
там для меня пакет. И найди ты, черт бы тебя побрал, наконец, водопроводчика!
Четвертый день в ванной кран течет, а ты и ухом не ведешь. Я
говорю, говорю - как в стену!..
- Будет сделано, Юлия Александровна. Нет вопросов. За вами когда приехать?
- Я позвоню. Иди.
- Слушаюсь, Юлия Александровна. - Витя несмело пожал мне руку и уже в
дверях сказал: - Я у Юлии Александровны - как Золушка...
- Иди, иди, Золушка! - Юлька вытолкнула Витю на лестничную площадку и
захлопнула за ним дверь.
...Ночью - голый, в липком поту, измочаленный и опустошенный - я лежал
на животе в скомканных простынях, уткнувшись носом в подушку, а
Юлька нежно целовала мою уродливую афганскую отметину под левой лопаткой
и тоскливо шептала:
- Не уезжай, Эдька... Не уезжай!..
Она была единственным человеком, кому я рассказывал все - и про себя,
и про Ташкент, и даже про того маленького узбекского дурачка с ракетницей,
ползущего по собственным окровавленным кишкам.
К четырем часам утра дико захотелось есть!
Я принял душ и уселся в халате за небольшой столик в своей крохотной
кухоньке, а Юлька шустрила у плиты - варила цветную капусту и жарила коротенькие
белесые "нюрнбергские" сосиски, которые привезла с собой.
- Не уезжай, Эдик, - говорила она. - Глупо сейчас уезжать из самой
свободной и бесконтрольной страны в любую другую, где все давно регламентировано
и разграничено, и где жизнь подчинена такому количеству условностей,
что только от этого хочется повеситься... Не уезжай, Эдик. Не
делай глупостей!
- Не забудь потом капусту обвалять в сухарях, - сказал я ей. - Кажется,
остался еще пакетик на верхней полке...
- Сегодня в России можно добиться чего угодно! Стоит только захотеть.
Сколько ты получаешь в своем цирке?
- В этом ли дело, Юлька?
- Сколько ты сейчас получаешь в своем засраном цирке? Я тебя спрашиваю!
- Ну, раз в двадцать меньше того, что ты платишь своему Вите, - рассмеялся
я.
Юлька пристально посмотрела мне в глаза и негромко спросила:
- А хочешь получать ровно в десять раз больше, чем Витя?
- Хочу, - сказал я. - Только захочет ли этого мой цирк?
- При чем здесь твой цирк?! Я буду тебе платить двести тысяч рублей в
месяц! Устраивает?
- Нет, - ответил я. - Ты же знаешь, что альфонсизм такого масштаба
мне не свойственен. Одно дело - "нюрнбергские" сосиски - так я их вроде
бы уже отработал, а двести тысяч... Нет, Юлька, на двести тысяч у меня
просто здоровья не хватит.
- Успокойся! Мне тоже не нужен такой дорогой кобель. Мне нужен партнер,
на которого я всегда смогу положиться. Мне нужен партнер и помощник,
которому я буду верить, как самой себе, и до конца своих дней буду
знать, что он меня никогда не предаст!.. Кроме тебя - у меня нет другой
кандидатуры. Полить тебе капусту маслом?
- Только немного, а то у меня потом будет изжога. Ты что-нибудь
выпьешь?
- Чуточку джина со швепсом. Достань там у меня из сумки...
Юлька разложила сосиски и капусту по тарелкам, я сотворил ей джин со
швепсом, и мы сели друг против друга.
- Жри, - сказала она. - Жри и, как говорят в Одессе, - слушай сюда. Я
резко меняю свой бизнес. Я создаю большое коммерческое предприятие. Сейчас
я подыскиваю солидного коопродуцента на Западе с реальным добротным
банковским счетом, а не какое-нибудь эмигрантское фуфло с липовыми ксивами.
У меня накоплен огромный опыт общения с иностранными делашами. В
общей массе - они довольно скучные, но толковые ребята. И если вести себя
с ними расчетливо и осторожно, если юридически оговорить все еще, как
говорится, на берегу - с ними можно пускаться в плавание... Я могу и сама,
без всяких иностранных инвесторов открыть этот новый бизнес. В Москве
есть банки, которые под мое дело дадут мне любые кредиты. Но если за
мной не будет стоять западная фирма - наши, при любой перемене ветра,
смогут меня прихлопнуть в одну секунду. Если же будет совместное предприятие
- наши еще сто раз почешут в затылке... Отчисления в живой валюте
не захочет терять никто! Скажу тебе больше: у меня уже есть даже помещение
под офис и предприятие! И не одно, а два. Любое - на выбор!.. Это
стоило больших денег, но это уже есть. И помещения классные! Одно в Лаврушинском
переулке напротив Третьяковской галереи. Это - ВААП. Всероссийское
агентство по авторским правам. Их должны вот-вот упразднить, потому
что наших писателей все равно уже никто не читает. А второе - здание
Совпартактива при бывшем Замоскворецком райкоме партии. Там можно
будет вообще весь комплекс разместить плюс врачебный кабинет, массажный
салон, косметический, сауну с бассейном... И я, наверняка, заберу оба
эти помещения. В одном сделаю головное предприятие, в другом - филиал.
- Погоди, погоди, Юлька! Я ни черта не понимаю... Ты, что, собираешься
возглавить какой-то оздоровительный центр?
Юлька посмотрела на меня, как на полного идиота:
- Псих! Я собираюсь создать первый в России грандиозный международный
публичный дом!
- О, Боже... - я чуть не упал со стула.
- И только за свободно конвертируемую валюту! У меня будут работать
лучшие девки Москвы и Петербурга, отобранные по жесточайшему конкурсу! Я
буду приглашать на гастроли француженок, итальянок, японок... У меня будет
ресторан, стриптиз, секс-шоу, эротический театр... Медицинский контроль
- не ниже профессора, доктора наук! Круглосуточно - дежурный сексолог!
Вооруженная охрана из настоящей милицейской спецслужбы "Метрополя",
"Космоса" и "Националя"!..
- А по улицам курьеры, курьеры, курьеры... - усмехнулся я.
- Дурак ты, Эдька, и уши у тебя холодные. Если бы ты знал, какие люди
сегодня стоят за этой моей идеей - ты бы ахнул! Я не хочу называть фамилии,
но, поверь, их имена ты каждый день встречаешь в газетах и на телевидении,
когда они сшибаются в непримиримой борьбе за власть. И пожалуй,
единственное, что их объединяет, что делает их партнерами, - это моя
идея! Может быть, хотя бы это сотрудничество когда-нибудь их примирит
окончательно, и наша страна, наконец, заживет по-человечески?!
Я подумал, что в ближайшие тридцать-сорок лет нашей стране вряд ли
что-нибудь поможет. Даже если покровителями и акционерами Юлькиного международного
публичного дома станут все бывшие члены Политбюро и секретари
ЦК КПСС, сегодня называющиеся президентами независимых государств.
Наверное, нужно, чтобы пара поколений вымерли естественным образом, а
уж тогда - третье-четвертое, - освобожденные от всех наших сегодняшних
заморочек, может быть, действительно, начнут жить по-человечески. Причем,
первые два поколения - ни в коем случае нельзя убивать! Они должны
сами состариться и умереть, состариться и умереть... А если их убивать -
нам на эту эволюцию и нескольких столетий не хватит.
А еще я подумал, что если я все-таки когда-нибудь начну составлять
список причин, заставивших меня уехать из этой страны, - я включу туда и
Юлькино Совместное Международно-Трахательное Предприятие, опекаемое
людьми, которые подставили того маленького ташкентского пацана под автоматную
очередь...
Но я ничего этого Юльке не сказал.
Я просто встал из-за стола, поднял ее на руки, понес в комнату.
А она мне все шептала:
- Не уезжай, Эдинька... Не уезжай...
Я проснулся от голоса, усиленного динамиком:
- Внимание! Уважаемые пассажиры, через двадцать минут наш самолет
произведет посадку в аэропорту города Мюнхена. Просьба прекратить курить
и застегнуть привязные ремни. Температура в Мюнхене - плюс четырнадцать
градусов. При выходе из самолета, пожалуйста, не забывайте свою ручную
кладь. Командир корабля и экипаж прощаются с вами и благодарят за внимание.
И то же самое - по-немецки.
- Ну, порррядок! - сказал мой сосед - толстомордый парень в кроссовках
и ярком тренировочном костюме, с удовольствием раскатывая букву "р"
в слове "порядок". - Теперь попьем настоящего пивка!.. Вы первый раз летите
в Мюнхен?
- Первый, - ответил я.
Часть Третья
(очень коротенькая), рассказанная Автором, - о том, как мы с Катей
ходили в Ленбаххауз на выставку Габриеллы Мюнтер и Василия Кандинского...
Эдик и Нартай были в тот день чем-то заняты, и Катя предложила мне
посмотреть эту выставку.
- Я уже была там один раз со своим приятелем, но мы там все время
ссорились, и я от злости уже почти ничего не помню, - сказала Катя. -
Помню только, что эта Мюнтер - потрясающая тетка!
Мы доехали на метро до К[cedilla]нигсплац, протопали совсем немного
пешком, и оказались на Луизенштрассе у Ленбаххауза.
- Можно было конечно дождаться халявы. В воскресенье здесь все музеи
- бесплатные, - сказала Катя. - Но в воскресенье мы вкалываем и... Постойте
здесь. Я возьму билеты.
- Ну, уж дудки! - возразил я. - Ты еще будешь оплачивать мою интеллектуальную
программу... Билеты беру я. Дедушка приглашает.
- Ладно, ладно, - рассмеялась Катя. - Чего это вы вдруг раскокетничались?
"Дедушка"! Вы что думаете, я не заметила, как вы только что разглядывали
вон ту американку? Настоящие дедушки таким живым глазом на баб
не смотрят.
- Польщен, спасибо, и закрыли тему, - сказал я. - Как попросить два
билета?
- Скажите просто: "Цвай картен, битте".
Я заплатил шестнадцать марок, получил "цвай картен", и мы с Катей
пошли смотреть картины Мюнтер и Кандинского.
Катя быстро устала и, виновато глядя на меня, все чаще и чаще присаживалась
в тех залах, где были диванчики для отдыха.
- А из-за чего вы ссорились здесь со своим приятелем? - спросил я.
- Пыталась ему доказать, что не Кандинский сделал Мюнтер, а Мюнтер -
Кандинского. Сами посмотрите - насколько она сильнее и самостоятельней!..
В отличие от Катиного приятеля, мне совсем не хотелось с ней ссориться.
Да и в живописи я разбирался не бог весть как, поэтому решил изменить
тему разговора:
- Катя, ты есть хочешь?
Она удивленно вскинула на меня глаза:
- Хочу. А вы?
- Как семеро волков. Так говорит Нартай?
- Генау! - подтвердила Катя. - Точно!
Неподалеку от выставки, в итальянском ресторанчике "У Марио" нам подали
по полуметровой пицце с ветчиной, шампиньонами и сыром. Я пил пиво,
Катя - минеральную воду.
- В последнее время я стала быстро уставать, - сказала Катя. - И есть
постоянно хочется... Но мне одна знакомая тетка сказала, что потом
...Закладка в соц.сетях
