Жанр: Драма
Русские на Мариенплац, Рождественский роман в 26 частях
...и Дуньку в Европу...
И вдруг откуда-то сверху слышу:
- Хелло!
Поднимаю голову - негр! Такого роста, будто сбежал из Национальной
баскетбольной лиги, из команды "Глоб троттерс". Минимум два с лишним
метра!.. И морда у него такая цивилизованная, и улыбается во все свои
сто тридцать два зуба, и снова говорит:
- Хелло!
Ну, совершенно рекламный негр!
- Хелло... - говорю.
А он вдруг как затараторит по-немецки. И размахивает своими розовыми
ладошками величиной с пластмассовый поднос из столовой самообслуживания.
- Айм сори, - говорю. - Айм ноу спик дойч...
Тут негр вдруг так обрадовался, что даже пританцовывать стал. И без
всякой паузы перешел на английский. И молотит, и молотит... Я опять
свое:
- Экскьюз ми... Айм ноу спик инглиш.
Негр остановился, как вкопанный. На морде - горе, отчаяние, трагедия,
будто он только что всех родственников похоронил. И спрашивает по-английски:
- А на каком языке мы можем разговаривать?
- На иврите, - говорю я.
Негр чуть не заплакал. Мне его даже жалко стало. И чтобы не показаться
уж совсем безграмотной кретинкой, говорю без малейшей надежды на
успех:
- Айм спик рашен.
И тогда эта дылда, эта верста коломенская, расплывается от счастья,
бацает чечетку и говорит на отличном русском языке:
- Тогда у нас вообще не будет проблем! Я сразу почувствовал, что мы
нужны друг другу, как воздух!!!
Вот это да! Я чуть в обморок не хлопнулась... И говорю:
- Вы из университета Патриса Лумумбы?
Он как заржет на весь аэропорт. Вытащил из заднего кармана джинсов
спортивную шапочку с козырьком, напялил ее на башку, встал по стойке
"смирно" и отдал мне честь:
- Сэм Робинсон - капитан армии Соединенных Штатов Америки. Мюнхен.
Институт военных переводчиков.
- Катя... - говорю. - Катя Гуревич. Из Ленинграда. То есть, сейчас из
Израиля...
А он не понял меня и говорит:
- Я тоже здесь теперь ненадолго. Скоро мы вернемся в Америку, и я буду
жить дома в Нью-Йорке. У меня там мама и папа.
"Тебе хорошо... - думаю, - а у меня мама на одном конце света, папа
на другом, а я на третьем. И жить мы вместе уже, наверное, никогда не
будем..."
- А я думала - вы баскетболист, - говорю.
- Я тоже так думал, пока играл в баскетбол, - снова заржал Сэм. - Катя!
Я встречаю своего лучшего друга - лейтенанта Джеффри Келли. Он прилетает
к нам на полтора месяца на стажировку и языковую практику. Когда-то
мы вместе кончали институт военных переводчиков в Монтерее. Он
неплохо говорит по-русски. И если ты не очень торопишься, мы вместе отвезем
тебя в Мюнхен. Самолет уже сел. Он минут через десять-пятнадцать
появится. О'кей?
- О'кей, Сэм, - говорю. - Большое спасибо! Это как раз то, что мне
нужно. Но мне нужно еще и заглянуть в туалет. Ты пока пригляди за моими
шмотками.
Всем своим длинным телом, ногами, руками, лицом Сэм изобразил бешеную
работу мысли и сказал:
- За "шмотками"... Молчи! Сейчас сам вспомню!.. Шмотки... Шмотки -
вещи! Правильно?
- Молодец! - похвалила я его и пошла в туалет.
Этот аэропортовский писсуар своей чистотой и вылизанностью напоминал
операционную, где можно было делать трепанацию черепа без дополнительной
дезинфекции.
Небольшая косметичка со всеми мазилками у меня была в кармане куртки,
и я быстренько привела себя в порядок - подмазалась, подкрасилась, попудрилась
и причесалась. И вышла из туалета малость посвежевшая и слегка
взвинченная. Но такое со мной происходит всегда, когда я чувствую, что
начинаю кому-то нравиться.
Покойная тетя Хеся считала, что это во мне не в полный голос, но достаточно
слышно, позвякивают блядские гены моей мамы.
Вылезаю из-под крыши аэропорта на свет Божий, а Сэм уже стоит со своим
приятелем, хлопает его по спине и хохочет, как сумасшедший. Приятель
- ростом пониже, в плечах пошире, в какой-то хипповой пятнистой куртке и
таких же штанах - тоже лупит Сэма по спине и чуть не помирает со смеху.
Рядом с моими вещами - вещи приятеля. Огромная зеленая сумка, в которой
можно лето прожить небольшой семье с двумя детьми, и чемодан, стоимостью
в половину подержанного автомобиля по израильским ценам.
- Катя! - орет Сэм на весь аэропорт. - Иди сюда скорей! Джефф прилетел!..
И всем своим видом приглашает меня радоваться вместе с ним, будто я с
этим Джеффом в одном детском саду выросла. Я подхожу.
- Здравствуйте, Катя, - медленно говорит этот
Джефф. - Извините, я теперь буду немножко плохо говорить по-русски,
но потом хорошо. У меня полгода не было практики. Я работал с документами,
а разговаривать было не с кем...
- Не прибедняйтесь. Прекрасно вы говорите по-русски, - сказала я. -
Если бы я так говорила по-английски...
- Это не так трудно. Я вас научу, - улыбается Джефф.
- Начинай! А я пока подгоню машину, - говорит ему Сэм и убегает на
автостоянку.
Мы с Джеффом рассмеялись. Я сразу же, а Джефф - через небольшую паузу,
когда сообразил, что Сэм шутит.
Я стала его разглядывать. А он смущенно улыбается и отводит глаза в
сторону.
Ничего в нем такого "американского" не было. Просто здоровый парень с
абсолютно рязанской рожей. Такой классический персонаж из русской народной
сказки - не то Иванушка-дурачок, не то Емеля пополам с Алешей Поповичем.
Тут Сэм подкатил на "ауди-80" - мечте любого израильского пижона, от
вновь прибывшего олим-ходаши до коренного тель-авивского плейбоя.
Вместе с Джеффом они загрузили наши вещи в багажник, и мы поехали в
Мюнхен.
Едем, едем, едем, а вокруг меня, слава тебе Господи, все такое европейское,
такое чистое, такое ухоженное... И автомобили все словно только
что вымытые, и трамваи, которых я с Ленинграда не видела... И никакого
Востока! Ну, просто глаз отдыхает...
- Сейчас мы приедем ко мне, положим вещи и пойдем куда-нибудь обедать,
- сказал Сэм. - Я приглашаю!
- Нет, Сэм. Спасибо, - возразила я. - Мне сначала нужно определиться,
устроиться, привести себя в порядок, и вообще, понять, на каком я свете.
А уже потом - все остальное. Так что, если вам не трудно, ребята, отвезите
меня пока на...
Я вынула письмо Якова с адресом и прочла:
- ...на Райхенбахштрассе, двадцать семь.
- О, черт побери! - обрадовался Сэм. - Райхенбахштрассе!.. Это же
совсем рядом с моей квартирой!.. А что там за отель?
- Там не отель. Там еврейская община Мюнхена.
Джефф повернулся и удивленно посмотрел на меня:
- Ты будешь для них петь? Я видел у тебя гитару...
- Нет. Я надеюсь, что петь мне не придется. Мне нужно встретить одного
человека. У меня к нему рекомендательное письмо из Израиля.
- О'кей! О'кей!.. - тут же легко согласился Сэм. - Ты передашь письмо
и сразу позвонишь мне. Мы будем тебя ждать... Джефф! Ты видишь, что у
меня заняты руки? Запиши Кате мой телефон и адрес. Ты не разучился еще
писать по-русски?
Он быстро по-английски продиктовал номер своего телефона и адрес.
Джефф записал, вырвал листок из блокнота и протянул его мне. Стараясь
правильно выстроить русскую фразу, он медленно проговорил:
- Но, пожалуйста, обязательно позвони. Ты мне очень нравишься, Катя.
"Ай-да Иванушка-дурачок! Ай-да Алеша Попович!.. - подумала я. - Ничего
себе напор?!.. Вот так Емеля..."
- Эй, Джефф!!! - возмутился Сэм. - Что такое?! Я уже считал, что Катя
- моя девушка!..
- Нет, Сэм, - спокойно произнес этот американский Емеля. - У тебя
всегда есть в запасе сто девушек, которые от тебя без ума. А у меня будет
только одна - Катя. О'кей?
- Лейтенант Келли! Вы просто - сукин сын!!! - завопил Сэм и мы чуть
не врезались в стоящий на остановке автобус. - Вы - паршивый и грязный
койот!!! Вы...
- Капитан Робинсон, пожалуйста, выбирайте выражения. С нами дама, -
невозмутимо прервал его Джефф.
- Эй, эй, ребята!.. - сказала я. - А вы не хотели бы посоветоваться
еще и со мной?!
- Нет, - сказали они оба в один голос.
И тут мы подъехали к этому дому на Райхенбахштрассе. Оказалось, что
аэропорт был совсем близко от центра
Мюнхена.
Наглухо закрытые ворота, вверху по углам арки - глазки телекамер, на
стене кнопка звонка.
Жму на кнопку. Пауза. Еще раз нажимаю... Открывается дверь и в ее
проеме появляется крепенький паренек абсолютно израильского типа. Загораживает
своими широченными плечами вход, оглядывает мою огромную сумку
и гитару в чехле и что-то не очень любезно спрашивает меня по-немецки.
- Айм ноу спик дойч, - говорю я.
- Говори по-английски, - предлагает он мне.
- Айм ноу спик инглиш... - тупо признаюсь я.
И чего дура не учила язык?! С моим Гришкой это можно было делать, не
вылезая из постели. Кретинка ленивая!
А паренек на меня так и смотрит - как на кретинку и дуру. Тогда я вытаскиваю
из кармана куртки письмо Якова и свой паспорт и протягиваю его
пареньку. Тот открывает мой израильский паспорт, сверяет фотографию с
сильно усталым и лохматым оригиналом и говорит на чистом иврите:
- Почему же ты не говоришь на иврите?
- Я говорю. Но не очень хорошо...
- Но это же лучше, чем молчать. Что тебе нужно?
- Передать вот это письмо вот этому человеку, - и тычу пальцем в адрес
и фамилию на конверте.
- У нас такого человека нет.
- Этого не может быть!.. - я чуть не расплакалась.
- Хорошо, - говорит паренек. - Проходи сюда.
Он даже не помог мне втащить вещи, этот раздолбай! Он просто посторонился
и впустил меня под арку, в глубине которой стояла немецкая полицейская
машина.
Когда он распахивал передо мной дверь, я увидела у него под курткой
большой пистолет в кобуре. Меня этим, правда, не удивишь. У нас в Израиле
чуть ли не каждый третий носит оружие. Конечно, кроме олимов...
За воротами оказались еще два таких же бычка, словно с плаката, рекламирующего
занятия боди-билдингом.
- Хальт! - сказал мне один из них, а второй взялся внимательно разглядывать
мой паспорт.
Первый охранник быстро обшарил меня металлоискателем, затем то же самое
проделал с моей сумкой, а потом с гитарой.
Но если мы с сумкой вели себя тихо и безропотно, то моя гитара показала
себя во всем блеске! От прикосновения к ней металлоискатель прямо-таки
заверещал дурным голосом!
Охранники настороженно переглянулись. Один спросил:
- Что там?
- Гитара, - сказала я.
- Вынь ее из чехла.
- О, черт вас побери!.. - выругалась я по-русски и стала вытаскивать
гитару на свет Божий.
Я уже еле стояла на ногах от усталости. Мне хотелось есть, спать и
писать, а мне тут еще шмон и допрос устраивают!
- Ты говоришь по-русски? - усмехнулся один.
- Да. Ты тоже?
- Нет. Но у нас есть человек с русским языком. Эйтан! Ты не знаешь,
Абрам еще не ушел?
- Кажется, нет.
Мне вернули письмо и паспорт, приказали оставить вещи и послали на
третий этаж - к "Абраму с русским языком", сказав, что у Абрама нет своего
места - его нужно ловить. Но чаще всего он бывает на третьем этаже...
Я не стала пользоваться лифтом и вверх по лестнице пошла пешком. И
вдруг, на свое счастье, услышала откуда-то сверху негромкую русскую
речь. Женский голос слегка раздраженно говорил:
- Что ты дергаешься?! Что ты все время ищешь возможность понервничать?..
Ну, так сломался протез! Ай-ай-ай! Большое дело!.. Так пойдешь к
цанарцу и починишь.
- И выложу ему двести марок... - уныло отвечал мужской голос.
- Таки выложишь. Ничего страшного. Лейбовичам за их паршивые зубы
страховка оплатила пять тысяч! А у тебя двести. Тьфу! Заплатят, как миленькие!
- А если не заплатят?..
- Так тогда и будешь нервничать! Почему надо убивать себя раньше времени?!
Я мигом взлетела наверх и между вторым и третьим этажами на лестничной
площадке увидела старика и старуху. Старуха была чем-то похожа на
тетю Хесю.
- Здравствуйте! - сказала я им.
- Здравствуй, деточка, - ответила мне старуха, а старик только кивнул
головой и прикрыл беззубый рот ладонью.
- Ради Бога, извините меня, но я услышала русскую речь и... - я посмотрела
на старика: - Вы - не Абрам?
- Боже его упаси! - сказала старуха. - Я бы сразу же удавилась!
Через три минуты мы со старухой знали все. Она про меня, я - про Абрама.
Никакой он не "Абрам". Он - обычный еврей Виталий из Ленинграда,
где был каким-то доктором, а сбежав полтора года тому назад в Мюнхен,
здесь переименовался в "Абрама" и сразу же заговорил на русском языке с
еврейским акцентом, которого у него никогда не было и быть не могло, потому
что он совсем еще молодой человек - ему не больше пятидесяти, а у
молодых людей, родившихся и выросших в Ленинграде и Москве, акцента не
бывает! Он уже говорит по-немецки и состоит в "Юдишегемайндшафт" на общественных
началах, как промежуточное звено между начальством общины и
русскими евреями. И все русские евреи от него буквально плачут, потому
что он может сделать столько гадостей!.. А начальство в нем души не чает!..
Несколько раз старик пытался прервать старуху, подавал ей всякие знаки,
чтобы она заткнулась, но та не обращала не него никакого внимания. А
один раз прервала себя и сказала ему:
- Нам с тобой осталось три-четыре года жизни. Я устала всех бояться.
Я там боялась, я и здесь должна бояться?! Девочка будет знать - к кому
она идет!
Я выслушала старуху, сказала ей, что таких перевертышей я и в Израиле
встречала навалом, и мне с ним детей не крестить, мне нужно только передать
письмо вот этому человеку, который здесь большой начальник.
Старуха посмотрела на конверт и пожала плечами. Она никогда не слышала
о таком человеке в Мюнхенской еврейской общине.
- Но если этот, так называемый "Абрам", - сказала старуха, - этот
шейгиц, этот байстрюк, этот аид-а-моцер сможет тебе помочь, это будет
первое доброе дело в его жизни! Иди на третий этаж. Он там вечно крутится.
Ты его сразу узнаешь по его гнусной роже. Дай Бог тебе удачи!..
- У нас в общине нет человека с такой фамилией, - сказал мне этот Виталий-Абрам.
- А я, слава Богу, знаю, что говорю.
Рожа у него была не такая уж гнусная. Я бы даже сказала - вполне интеллигентного
вида. Небольшого росточка, рубашечка с галстуком, пиджачок,
черные туфельки... Ни дать, ни взять - маленький чиновник беэр-шевского
отдела абсорбции.
Мы стояли на третьем этаже в симпатичном и уютном холле, куда выходили
двери трех или четырех служебных кабинетов. На стульях и диванчиках
для посетителей в ожидании приема сидело несколько человек. Осторожно
переговаривались шепотом и время от времени испуганно поглядывали то на
закрытые двери кабинетов, то на этого Виталия-Абрама.
А он, сукин кот, всем своим видом, тоном, манерой не смотреть на собеседника,
выказывая ему полное презрение, изо всех сил старался произвести
впечатление "особы, приближенной к императору", которой известно
что-то такое, чего другим знать не положено.
И чудовищный, наигранный, мерзейший псевдоеврейский акцент, с которым
даже в Жмеринке никто не разговаривает!
- И не надо мне ваше письмо! Заберите его! Я не знаю, кто это писал и
кому оно адресовано. Я знаю только, что вы пришли не по адресу. Я вообще
не понимаю, как вас сюда пропустили! За какие такие ваши прелести? - он
поглядывал на сидящих, словно хотел показать им, как надо разговаривать
с такими, как я.
Но я решила, что вытерплю все! Обратной дороги у меня не было.
- Ну, пожалуйста... - говорила я, не обращая внимания на его хамский
тон. - Может быть, вы проконсультируетесь с кем-нибудь?.. Человек, который
писал это письмо...
- Я не собираюсь ни с кем консультироваться! Если я сказал, что такого
человека здесь нет - значит, нет!!!
В это время дверь одного из кабинетов открылась и оттуда вышла очень
хорошо одетая дама средних лет. Посетители тут же почтительно встали.
Абрам сразу же стал меньше ростом.
Дама заперла свой кабинет на ключ и вопросительно подняла брови, глядя
на бывшего ленинградского Виталия - ныне мюнхенского Абрама.
Совсем другим тоном, совсем другим голосом, заискивающе улыбаясь, пожимая
плечами и беспомощно разводя руками, Абрам-Виталий показал этой
даме на меня, на мое письмо и стал что-то ей говорить.
Она молча выслушала его, взяла письмо в руки, прочитала написанное на
конверте, грустно улыбнулась и вскрыла конверт.
Письмо было написано на иврите. Она прочла его, печально покачала головой
и вернула письмо Абраму, сказав несколько фраз. Тот, как китайский
болванчик, мелко и часто кивал головой. Затем дама сочувственно улыбнулась
мне и с легким поклоном попрощалась со стоящими посетителями. И
пошла к лифту.
Я же видела, как она легко прочла письмо! Какого же черта я не заговорила
с ней на иврите - до сих пор понять не могу...
Абрам подождал, когда за дамой закроются створки лифта, и мгновенно
снова обрел начальственный тон:
- А я что говорил?! Нет такого человека! Он умер одиннадцать лет тому
назад. И ваш покровитель, который писал ему, мог бы об этом знать, а не
писать письма на тот свет! И потом, оказывается, он просит, чтобы вам
помогли устроиться в Мюнхене! Так вы же уже один раз эмигрировали?! Что
же вы еще хотите? Еще раз эмигрировать? Теперь уже из Израиля в Мюнхен?!
От чего вы теперь бежите? От антисемитизма? Или, может быть, вы ищете
политических свобод?.. Не смешите людей и не морочьте им голову! Забирайте
свое письмо и возвращайтесь к маме в Израиль. Германия вам не проходной
двор! Это раз. А во-вторых, настоящая еврейская девушка не должна
покидать землю предков! Другое дело, может быть, вы вообще не еврейка?
Тогда, кто вам позволил придти в еврейскую общину?.. Что вы здесь делаете?
Кто вас сюда к нам подослал?.. Как вы посмели здесь появиться?! Меня,
как настоящего еврея, это просто-таки возмущает!
И тут во мне что-то сломалось. Даже в глазах темно стало.
- Кто-кто "настоящий еврей"? - спросила я. - Вы?
Вы - "настоящий еврей"?!
- Да! Да! Да! - закричал он. - И горжусь этим! И попрошу очистить помещение!
- Нет, - сказала я с улыбочкой. - Вы не еврей. Вы - персонаж из черносотенного
анекдота. Вы приволокли с собой из "совка" все самое худшее,
самое отвратительное, и на этом пытаетесь теперь выстроить свою маленькую
вшивую карьерку!.. И не смейте налегать на еврейский акцент,
бездарность! Так разговаривают антисемиты, когда пытаются изобразить еврея.
Ничтожество... Шесть миллионов погибших евреев должны в гробах переворачиваться
только потому, что такая дешевка, как вы, представляет их
сегодня среди оставшихся в живых!
- Я сейчас же вызываю полицию, хулиганка! - завизжал он.
Вот тогда я совсем перестала себя сдерживать!
- Что-о-о?! - рявкнула я. - Ты где находишься, эмигрант хуев? На Васильевском
острове или в Мюнхене?! Кто ты такой, дерьмо беспаспортное?!
Я - гражданка государства Израиль, а ты кто такой, шестерка вонючая?!
И, клянусь вам, я вдруг, совершенно неожиданно для себя, сказала это
с такой искренней гордостью, что сама чуть в обморок не упала! На ногах
меня удержала только ненависть к этой сволочи.
- Стоит, сучка, на задних лапах, да еще и тявкает:
кто - еврей, кто - не еврей... Нацист засраный!.. - сказала я ему напоследок
и пошла к лифту.
Спустилась вниз к этим трем вооруженным раздолбаям, взяла свою сумку,
свою гитару и направилась к воротам.
- Тебе помочь? - спросил один на иврите.
- Пошел ты, знаешь куда!.. - ответила я ему по-русски и вышла на улицу.
Бреду по этой чертовой Райхенбахштрассе, чтоб она провалилась, волоку
тяжеленную сумку, тащу гитару, ничего не соображаю. Переставляю ноги,
как курица с отрезанной головой. Господи, думаю, что же делать, что же
делать?..
А вокруг меня - такой красивый, такой уютный и такой чужой город! И
никого, никого - перед кем можно было бы просто расплакаться...
В проститутки пойти, что ли?..
Остановилась передохнуть, сунула руку в карман за сигаретами (я тогда
еще курила) и наткнулась на какую-то бумажку. Вытащила ее, а там телефон
и адрес Сэма. Стою и думаю - позвонить, не возвонить?.. А, плевать, думаю!
Позвоню. Ну, нет у меня сегодня другого выхода! А завтра я что-нибудь
придумаю.
Совсем рядом со мной две желтые телефонные будки. Шарю, шарю по карманам
- ни одной немецкой монетки! А вторая будка вообще только по карточкам.
Как разменять бумажку в десять марок? Кого спросить? И такое отчаяние
на меня навалилось, что и не высказать.
Потом, слава Богу, вспомнила, как однажды в Тель-Авиве Гришке на работу
из кафе звонила.
Дотащила свои бебехи до ближайшей забегаловки, ввалилась туда, смотрю
- на буфетной стойке у бармена телефон стоит. Подхожу, а он ко мне сразу
с улыбкой: "Вас мехтен зи, битте?..".
Это я сейчас понимаю, а тогда - ни в зуб ногой! Тычу пальцем в телефон
и протягиваю ему десять марок. А он мне телефон пододвигает и денег
моих не берет. И так внимательно смотрит на меня. Видно, морда у меня
была совсем опрокинутая.
Я набираю номер Сэма и чувствую, что силы у меня кончаются. Слышу
длинные гудки, щелчок и голос Сэма:
- Робинсон... - и дальше что-то по-английски.
- Сэм... - говорю я. - Сэм!..
И как зареву навзрыд на все кафе! Люди даже пиво пить перестали.
- Катя! - кричит Сэм. - Что с тобой, Катя? Где ты?
А я слова вымолвить не могу. Реву в три ручья, захлебываюсь, задыхаюсь...
Бармен перепугался, выскочил из-за стойки, обнял меня за плечи,
официантка с водой прибежала. А меня трясет всю, но трубку не отпускаю.
- Там есть кто-нибудь? - кричит Сэм. - Передай кому-нибудь телефон!
Я протянула трубку бармену. Тот поговорил немножко с Сэмом и снова
приложил трубку к моему уху. А оттуда уже голос Джеффа:
- Катя! Катя!.. Мы сейчас приедем за тобой! Три минуты! Всего три минуты!..
Жди!
Не помню, у кого-то из писателей несколько рассказов - разных по сюжетам,
но совершенно одинаковых по авантюрно-романтическому складу - заканчивались
одной и той же фразой: "...они жили долго, счастливо и умерли
в один день..."
Мы с Джеффом прожили совсем не долго, всего лишь полтора месяца его
стажировки и еще две недели, которые Сэм выхлопотал для Джеффа у своего
командования.
Но зато - так счастливо, что мне, действительно, иногда хотелось умереть
с ним в один день!
Спустя неделю после моего истерического звонка из кафе, Сэм переехал
в казармы американского института военных переводчиков, в комнату, предназначенную
для Джеффа, а мы с Джеффом остались на Герцог-Вильгельмштрассе
в квартирке Сэма Робинсона.
Это была очень смешная квартира. Вход в спальню был в ней через ванную.
Нет, действительно! Вы входили в квартиру и оказывались в прихожей.
С левой стороны - туалет и кухня, с правой - вход в маленькую гостиную.
Перед вами оставалась четвертая дверь. Она прямиком вела в ванную комнату.
И ванная оказывалась - проходной! В ней была еще одна дверь - в
спальню. Туда можно было попасть только через ванную. Выйти из спальни -
тоже только пройдя ванную... Что постоянно держало Сэма и всех его девушек
в состоянии высокого гигиенического тонуса. Во всяком случае, так
говорил Сэм.
Уже вовсю выводились из Германии советские и американские войска, и
окончание стажировки моего лейтенанта Джеффри Келли должно было совпасть
с окончанием пребывания института военных переводчиков США в Мюнхене. А
так как к обычному учебному процессу теперь добавилась еще и подготовка
к передислокации в Америку, Сэм заявил, что ему - помощнику начальника
курса, - лучше всего оставшиеся полтора-два месяца пожить в расположении
института, ибо, в связи с уходом американцев из Европы, работы навалилась
такая куча, что не хватает и двадцати четырех часов в сутки!..
Тем более, что за последнее время из его обширного дамского окружения
откристаллизовались три более или менее постоянные девицы со своими
квартирами, без пап и мам, а следовательно, без риска, что в самый неподходящий
момент кто-то из родителей может войти в комнату и спросить:
"Вам что - чай или кофе?".
"Ауди-80" Сэму тоже совершенно ни к чему! Ему там ездить некуда, а
вот Джеффу машина просто необходима. Пусть этот сукин сын теперь хоть
раз попробует опоздать на занятия! Он, Сэм, не посмотрит, что Джефф его
лучший друг. Он с Джеффа три шкуры спустит! Поэтому он оставляет Джеффу
документы и ключи от машины и все расходы, связанные с содержанием автомобиля.
Так что Сэм еще и выгадывал на этом сотни полторы долларов!
И чтобы я не вздумала покупать продукты и сигареты в городских магазинах!
У Джеффа теперь есть машина и он будет привозить в дом все, что
нужно, из лавки на территории американской базы. Там это вдвое дешевле!
А он, Сэм, в выходные дни будет приезжать к нам в гости с какой-нибудь
из трех своих постоянных девушек. О'кей?..
А через несколько дней я вышла с гитарой на Мариенплац. Благо от нашей
квартиры это находилось буквально в трех шагах.
У меня был добротный беэр-шевский и тель-авивский опыт, и я быстренько
сообразила, что мне лучше всего не лезть в центр Мариенплац, где
чуть ли не на каждом углу поют на разных языках и играют на гитарах, на
банджо, на скрипках, на флейтах...
Решила остановиться в преддверии Мариенплац, на Кауфингерштрассе, и
вклиниться между китайским фокусником и английским жонглером, который
свои трюки комментировал веселой трепотней.
И фокусник, и жонглер будут стоять со "своими" зрителями: один - метрах
в сорока от меня влево к Мариенплац, второй - на таком же расстоянии
вправо, в сторону Штахуса. Наша разножанровость никому из нас не создаст
опасной конкуренции, и негласные законы уличного исполнительства будут
строго соблюдены.
Я тут же нашла себе симпатичное местечко у бывшей августинской церкви,
где теперь помещался охотничий музей. Мне почему-то показалось, что
огромный бронзовый кабан, стоящий у входа в музей, должен принести мне
удачу.
Огляделась, привычно разложила гитарный футляр на каменных плитах,
повесила гитару на шею, трижды сплюнула через левое плечо, как говорят
немцы - "той-той-той" - дескать, "ни пуха, ни пера", взяла первый аккорд
и негромко запела:
...Вечером, когда Джефф приехал с занятий, я высыпала перед ним на
стол сто три
...Закладка в соц.сетях
