Жанр: Драма
Русские на Мариенплац, Рождественский роман в 26 частях
...Петер - царь, и бог, и
воинский начальник. Как Петер скажет, так и будет.
А Петер машет рукой и говорит:
- Может! Эта зараза родилась в Баварии в тридцать третьем году, так
почему бы ей не вернуться сюда в девяносто первом?
И Клаус подтверждает:
- К сожалению, может. Я поэтому сегодня и заехал к вам. У нас есть
информация, что в Мюнхен прибыли представители северных нацистских группировок
и ведут свою вонючую пропаганду среди наших идиотов.
Смотрит так виновато на Катьку, на Нартайчика, на меня и говорит:
- Может, посидите недельку в "Китцингер-хофе"? Не будете мотаться в
Мюнхен? Мало ли что... А когда напряжение спадет, я вам первым скажу об
этом. Хорошо? Здесь у нас тоже, конечно, не безопасно... Нас очень волнует
новый вонхайм у нашей станции С-банн...
- У станции? - удивились мы. - Где это? Мы давно на электричке не ездили.
Как машину купили...
- Его только две недели как построили на месте бывшего фломаркта. И
уже заселили беженцами из Югославии. А там - одни старики, женщины и дети...
Сто десять человек. И от "Китцингер-хофа" это всего два километра.
Мало ли что наци в голову придет?..
Нартай дергает меня сзади за рубашку, шипит в ухо:
- Ну, что, миротворец сраный? Пацифист хренов!.. Дождался?! Так и будем
сидеть, дерьма в рот набравши?!
А я уже и не слышу его.
У меня в глазах - слепящее ферганское солнце...
...автоматная очередь по ушам хлещет...
...и тот узбечонок с ракетницей, ползущий в пыли по собственным кровавым
кишкам...
Господи, думаю, да что же это?! Да куда же от этого спрятаться?! Ну,
есть хоть какой-нибудь тихий уголок в этом чудовищном мире?..
Потом слышу Клаус говорит:
- Половина этих страстей подогревается со стороны. Отвлечь немецкую
полицию на беспорядки, а самим в это время делать свой бизнес. Наркотики,
автомобили, оружие, сигареты... И вроде бы это дело рук румынско-чешской
и, извините, ребята, русско-польской мафии. Наши подонки
прекрасно работают в контакте с вашими. Несмотря на основной нацистский
лозунг - "Германия - только для немцев!".
И в это время в кармане у Петера раздался телефонный звонок.
Мы еще в первых числах октября с Катькой и Нартаем сбросились по сто
марок и к семидесятилетию Петера, к шестому октября - ко дню его рождения,
купили ему в подарок радиотелефон.
А то, мало ли, - он в коровнике, или в загоне для оленей, или колбасу
свою делает, или на тракторе где-то неподалеку от дома шурует, - а ему
звонят! И обычный телефон, который в доме, он, конечно, не слышит.
Вот мы ему и подарили классный радиотелефон со складной трубкой. Ее
можно запросто в верхнем кармане куртки носить - такая она небольшая,
плоская и удобная.
Этот телефон в обычном магазине не меньше тысячи марок стоит! А Нартай
как-то случайно познакомился с одним старым семипалатинским казахом,
который тут, в Мюнхене, уже лет сорок пять ошивается - из бывшего мусульманского
корпуса СС.
Казах оказался хозяином небольшого радиомагазинчика у Хауптбанхофа. В
таких магазинчиках все раза в полтора дешевле... Так после того, как
Нартай с ним потрепался по-казахски, бывший эсэсовец нам еще процентов
тридцать скинул. Нам телефон обошелся всего в двести восемьдесят марок...
И наш старый Петруша так влюбился в этот телефон, что теперь ни на
секунду с ним не расстается. Вот этот телефон у него в кармане и зазвонил.
Петер вытаскивает трубку, раскладывает ее, и отвечает, как обычно:
- Китцингер. Я-а! Битте...
Слушает, что ему там в трубке говорят, смотрит в упор на Катьку и
кричит:
- О, шайзе!.. Момент! Момент маль, еби твою мать!!! Катя!.. Это тебя!..
Америка.
И протягивает Катьке трубку. Катька вцепляется в нее двумя руками и
орет благим матом на весь "Китцингер-хоф":
- Да! Да!.. Слушаю!!! - И вдруг совсем-совсем тихо говорит: - Это ты,
Джефф?..
Часть Двадцать Третья,
рассказанная Автором, - о том, как он лишний раз убедился, что даже
хорошо придуманное кино не идет ни в какое сравнение с реальной
жизнью...
Несколько "доппель-"Пейсаховок" сделали свое черное дело, но уже к
пяти часам вечера я был почти трезв и, как мне казалось, совершенно готов
к знакомству с режиссером и просмотру отснятого материала.
И в этот вечер мне все положительно нравилось!
И молодой долговязый режиссер в джинсах, с дорогой кубинской сигарой,
чуточку провинциально играющий в Голливуд... И то, что он успел снять. И
превосходный актер какого-то гамбургского театра, исполняющий роль немецкого
инженера в далекой царской России... И современные ухоженные
германские пейзажи, выдаваемые за русские просторы прошлого века...
И крохотный просмотровый зальчик. И то, что в этом зальчике не было
президента киностудии...
И даже то, что его помощник перед просмотром вручил мне конверт с
"тагесгельд" и шепотом извинился за то, что в связи с запуском моего
сценария в производство, для фирмы наступили трудные времена и я буду
получать не пятьдесят две марки в сутки, как в прошлый приезд, а только
сорок пять... Оттого, дескать, и отельчик - не "Розенгартен".
Даже это не смогло испортить мне настроения!
Может быть, сказалось благотворное и сказочное действие старой еврейской
шестидесятиградусной "Пейсаховки", помогающей евреям, несмотря
ни на что, сохранять неистребимый оптимизм, оставаться ироничными и талантливыми,
умеющими на пустом месте нафантазировать себе рай и выжить в
кошмарном, реальном аду.
Наверное, мне давно надо было начать пить "Пейсаховку".
Да, где ее у нас в России достанешь? У нас и евреев-то почти не осталось.
Только и слышно - уехал, уехал, уехал...
- Каждый час аренды интерьера, в котором мы будем снимать эпизод приезда
нашего героя к царю, стоит огромных денег! Поэтому нам надо его
сократить до минимума. Но для этого мне будет необходима новая монтажная
связочка к следующей сцене, - сказал мне режиссер при помощи верного
толстого Виктора.
О, сколько раз в жизни я это слышал!.. И как мне не хотелось кромсать
один из лучших эпизодов сценария, а потом еще и подбирать этому мутанту
монтажные костыли.
- Нет проблем! - тем не менее легко ответил я.
- Тогда давайте еще раз посмотрим последний ролик, - предложил режиссер.
- Или вы хотите сразу начать разговор по эпизоду?
- Нет, нет... Витенька, переведи ему, что я с удовольствием посмотрю
еще раз последний ролик! - поторопился ответить я.
А потом по рабской привычке понизил голос и тихо спросил у Виктора:
- У вас здесь немножко выпить негде? Буфет какой-нибудь или...
- Здесь - нет, - тихо и с сожалением ответил мне Виктор. - Но после
просмотра запланирован ужин с президентом.
- Ага... Очень хорошо! Тогда скажи им - пусть гасят свет поскорее и
дают последний ролик на экран.
Джеффри Келли прилетел в Мюнхен на следующий день после звонка в
"Китцингер-хоф".
Было еще совсем тепло, и в аэропорту Катя встречала его в праздничном
просторном баварском платье старой Наташи Китцингер. Платье слегка скрывало
достаточно заметный Катин живот, на котором уже месяц не сходились
ни одни джинсы.
Последнее время Катя даже на Мариенплац работала в этом платье. И
преуспевала, как никогда!
Хотя выглядело это, наверное, более, чем странно - стоит этакая, явно
беременная, красивая, молоденькая баварочка в бабушкином, абсолютно
фольклорном платье с жилеточкой и расшитым фартуком и поет русские романсы
голосом грузинской певицы Нани Брегвадзе!
Похудевший и осунувшийся Джефф сначала даже не узнал Катю.
Он стоял со своей огромной сумкой в руке и растерянно оглядывался,
пока Катя не подошла к нему вплотную и не сказала:
- Джефф... Черт тебя подери, я тебя так долго ждала!..
Джефф охнул, выронил сумку, увидел Катины глаза, Катин живот, и осторожно
обнял ее.
Так они стояли долго-долго. А потом Джефф слегка отстранился вбок,
положил руку Кате на живот и тихо спросил:
- Это мое?
- Это - наше, - ответила Катя.
Джефф понравился Эдику еще в аэропорту. Нартаю - только ко второй половине
дороги на "Китцингер-хоф".
В машине Катя с Джеффом сидели сзади. Эдик впереди - за рулем. Нартай
- рядом с ним, по-казахски поджав под себя скрещенные ноги. Он упрямо
смотрел только вперед и методично прикладывался к бутылочному горлышку
своего любимого "Аугустинер-гольд".
- Из писем Кати я про вас знаю все, - сказал Джефф Нартаю и Эдику.
Катя положила голову на широкое плечо Джеффа и промурлыкала:
- Еще бы... Я написала их, наверное, штук сто!
- Одиннадцать, - уточнил Джефф.
- И ты все их получил?! - поразился Эдик.
- Конечно, - сказал Джефф. - Мы всю корреспонденцию получали по дипломатическим
каналам нашего посольства в Москве.
- Но я же писала в Америку! - удивилась Катя.
- Но меня же в Америке не было! Одно письмо мне переслал Сэм Робинсон
- он сейчас в Калифорнии, преподает в Сан-Диего, два письма - моя мама,
а остальные письма уже автоматически пересылались мне в Россию. У нас
для этого существует специальная служба.
Нартай впервые повернулся назад, уставился на Джеффа злобными щелочками
своих узких глаз:
- Так какого же... хрена ты не отвечал на эти письма, гад ползучий?!
- "Гад ползучий"... - с интересом повторил Джефф. - Это "змея", да?
- Хуже! - мрачно сказал Нартай. - Мы тут, понимаешь, нервничаем! Можно
сказать, на говно исходим, а он... Ну, кто ты после этого, раздолбай
американский?!!
- Так! - решительно сказал Джефф. - Потом ты мне все объяснишь - и
что такое "раздолбай", и как можно "исходить на говно". Для меня это
очень важно. Это как раз те языковые нюансы, которых мне очень не хватает.
А сейчас я вам расскажу, что мне объяснил один наш сотрудник разведки
из Вашингтона, когда я сказал ему, что, судя по Катиным письмам, она
ни одного моего письма не получила... А с этим парнем мы когда-то служили
в Монтрее. "Сколько ты послал писем из России в Германию?", - спросил
он. "Столько, сколько и получил - одиннадцать", - говорю я. - "Ты посылал
их через нашу службу?" - спросил этот парень. - "Нет, - говорю, - я
вас боялся. Я посылал все мои письма нормальной советской почтой". -
"Что-нибудь вкладывал в эти письма - фотографии, открытки?" - спрашивает
он. - "Нет, - говорю. - Ничего я не вкладывал, кроме ста долларов в каждом
письме"...
- О, Боже... - простонала Катя и даже зажмурилась.
Эдик захохотал так, что чуть было руль из рук не выпустил.
- Тебе сейчас объяснить, что такое "раздолбай", или ты подождешь до
"Китцингер-хофа"? - спросил Нартай.
- Как тебе удобнее, - вежливо ответил Джефф. - Но когда мы прилетели
уже в Вашингтон, этот парень из разведки показал мне копию письма из
Германии от моей тети. И очень долго меня расспрашивал о ней. Я сразу
созвонился и с Чикаго, и с Хьюстоном, и с Атлантик-Сити - со всеми тремя
моими тетями, - а они сказали, что никогда в Германии не были...
- Ладно, заткнись. - Нартай аккуратно обтер рукавом горлышко наполовину
опорожненной бутылки "Аугустинера", протянул ее назад Джеффу и безапелляционно
заявил: - Такого пива ты во всей своей Америке не найдешь.
Держи!
К этому времени "фольксваген-пассат" проехал ровно половину дороги до
"Китцингер-хофа".
В маленьком французском ресторанчике нас было четверо - глава киностудии,
долговязый режиссер, Виктор и я.
- Что у вас там сейчас происходит в Москве? - спросил меня глава.
- Не знаю, - честно ответил я.
- Но хоть что-то стабилизировалось?!
- Понятия не имею.
- А как долго продлится такая неопределенность?
- Ну, откуда же мне знать?..
- Но вы все это время, с конца августа, были в Москве?
- Конечно.
- И так ничего и не поняли, что будет дальше?! - искренне удивился
он.
- Я и не старался понять.
Глава и режиссер переглянулись и уставились на меня, как на слабоум-
ного. Потом глава рассмеялся:
- Если бы я не читал ваши книги и не видел ваши фильмы, я подумал бы,
что вы агент КГБ, которому запрещено касаться этой темы.
- Одно другому не мешает, - сказал я. - Во всяком случае, у нас. А у
вас?
- Не знаю... - смутился глава студии. - Не думаю.
- Вот видите, и вы чего-то не знаете в своей стране... Но я вас успокою
- даже если бы с вами сейчас за этим столом сидел настоящий и многоопытный
агент КГБ, которому было бы разрешено отвечать на все ваши вопросы
о сегодняшнем положении в России, вряд ли он смог бы ответить вам
более толково, чем я. И, пожалуйста, Виктор, постарайся перевести ему
это как можно точнее.
- Что-нибудь еще выпьете?
- Да, - сказал я. - "Пейсаховки". Это такая еврейская водка.
- Не думаю, что во французском ресторане есть еврейская водка. Может
быть, что-нибудь другое? - глядя в сторону, сказал глава студии.
Несмотря на то, что я был изрядно пьян, я вдруг отчетливо увидел, как
он пожалел о том, что вторично вызвал меня в Мюнхен. Но мне было уже на
это абсолютно наплевать!
- Хорошо, - сказал я. - Пусть это будет любая водка. Но только -
"доппель"! Уж очень мне нравятся ваши "доппели". Они такие симпатичные,
маленькие...
По случаю неожиданного возникновения живого, реального Джеффри Келли,
негласно считавшегося Наташей Китцингер и обширным семейством Зергельхуберов
фигурой чисто мифической, вечером в "Китцингер-хофе" собралась
большая компания.
С бутылкой виски и огромным, еще горячим, яблочным пирогом - апфельштруделем,
с женой и двумя детьми приехал из Мюнхена Руди Китцингер...
С двумя метровыми копчеными угрями и полупудовым лососем собственного
засола, с женой Сузи и младшей дочерью восемнадцатилетней Лори - сестрой
Клауса, со своих озерно-рыбных плантаций, на старом, большом и мощном
"мерседесе" прикатил пятидесятилетний Уве Зергельхубер...
Кряжистый, с иссеченными руками, изуродованными рыбацкой каторгой,
дочерна загоревший герр Зергельхубер сгорал от обиды и любопытства. Уж
очень ему хотелось понять, почему эта беременная иностраночка предпочла
какого-то, наверняка, нищего американского лейтенанта его сыну. А следовательно,
всему тому, чем сегодня владел сам Уве!.. В бескорыстную любовь
Уве Зергельхубер, как человек практичный, не верил даже на один
пфенниг.
Когда уже все сидели за садовым столом под огромным ореховым деревом,
приехал и сам Клаус. Приехал в форме, на желто-зеленом полицейском
"БМВ".
Поставил машину недалеко от стола, водительскую дверцу оставил распахнутой
и включил радиостанцию на постоянный прием.
Фрау Зергельхубер, воспитанная в домашних традициях здоровой экономии,
перехватила недовольный взгляд своего мужа, брошенный на полицейскую
машину сына с потрескивающей рацией, и укоризненно сказала:
- Клаус! Ты расходуешь аккумуляторную батарею. Ты сам говорил, что
при неработающем моторе...
- Так нужно, мама, - ответил ей Клаус. - Меня могут вызвать в любую
минуту. Пусть рация работает. А вдруг она заговорит?..
Через час рация заговорила.
Она заговорила тогда, когда Руди Китцингер и Клаус Зергельхубер на
вполне сносном английском языке болтали с Джеффом Келли уже настолько
по-приятельски, что, казалось, все трое были выпускниками одного детского
сада...
...когда Лори многообещающе и откровенно строила глазки Нартаю и капризно
упрашивала его сходить с ней посмотреть на маленьких оленят. И
Нартай испуганно шептал Эдику, что эта Лори достает его уже второй месяц...
...а Эдик, помогая Наташе сменить грязную посуду на чистую, тихо, на
ухо советовал Нартаю пойти и незамедлительно трахнуть эту Лори, где
угодно - может быть, даже в загоне для оленей, если Лори не представляет
себе для этого другого места...
Полицейская рация ожила именно тогда, когда бедной Кате чуть худо не
стало от обилия советов по поведению женщины в последний месяц беременности
и дальнейшему уходу за новорожденным, которыми наперебой атаковали
ее Сузи Зергельхубер и жена Руди Китцингера...
...а хмельной, раскрасневшийся Петер, сыпля русскими матюгами направо
и налево, в сотый раз рассказывал мрачному и еще обиженному Уве Зергельхуберу,
о своей жизни в московском плену...
Рация включилась в тот момент, когда младшему двухлетнему сыну Руди
срочно потребовалось на горшок, а старший - четырехлетний, вытащил из
свинарника трехнедельного поросенка и теперь с визгом гонялся за ним по
всему "Китцингер-хофу"...
- Внимание! Внимание!!! - вдруг громко сказала полицейская рация. -
Срочно вызываю на связь седьмого, десятого и двадцать первого! Седьмой,
десятый и двадцать первый - на связь!..
Джефф как раз в это время пытался объяснить Руди и Клаусу, почему его
начальство сначала не разрешало ему жениться на Кате, а потом, за то,
что Джефф так хорошо провел командировку в Россию, разрешило жениться,
но с небольшим понижением в должности.
- Прости, Джефф! .. - Клаус выскочил из-за стола, метнулся к машине,
схватил микрофон: - Седьмой на связи! Седьмой на связи!..
Быстро глянул на женщин, на детей, сел в машину и захлопнул дверцу.
Над "Китцингер-хофом" повисла тревожная тишина. Все взоры были устремлены
на сидящего в машине Клауса. Было видно, как он напряженно слушает
рацию, что-то коротко отвечает в микрофон и снова слушает.
Поросенок изловчился, шмыгнул мимо растопыренных рук старшего сына
Руди и юркнул в спасительный свинарник.
Клаус бросил микрофон на сиденье, выскочил из машины и открыл багажник.
- Тебя вызывают, Клаус? - крикнул Уве Зергельхубер.
Клаус не ответил, рылся в багажнике.
- До сих пор не могу привыкнуть, что мальчик работает в полиции... -
тихо сказала Сузи Зергельхубер Наташе.
- Что случилось, я тебя спрашиваю?! - повысил голос Уве.
Клаус уже надевал бронежилет и напяливал каску с прозрачным забралом.
- У станции горит вонхайм для азилянтов... - сказал он. - Нацистов -
человек пятьдесят, а нас по всему району - всего девять. И три патрульные
машины... Но уже вызваны наряды из Мюнхена!
- А мы, что, не в счет?!. - заревел Петер Китцингер и встал во весь
свой почти двухметровый рост.
- Что происходит, Руди? - по-английски спросил Джефф.
Руди только покачал головой, махнул рукой...
- Что происходит?! - по-русски спросил Джефф у Кати.
Катя зябко повела плечами. Ответила, стараясь сдержать дрожь в голосе:
- Нацисты, Джефф... Нацисты подожгли общежитие иностранных беженцев.
А там - старики, женщины, дети...
- О, черт!.. То же самое, что было у нас в Алабаме в прошлом году!..
Нужно немедленно ехать туда! Где это, Эдди?.. Нартай, мы должны быть
там!..
- А то мы не знаем, где нам надо быть, - зло, сквозь зубы проговорил
Нартай.
- Ни в коем случае! - испугалась Наташа. - Эдику, Нартаю и Кате
нельзя ни во что вмешиваться в Германии! Эдик!.. Подожди!..
Но Эдик уже бросился под гаражный навес, где стоял его "фольксваген-пассат",
прыгнул за руль и мгновенно выкатился из-под навеса. Резко
затормозил и крикнул Нартаю и Джеффу:
- Ребята! Садитесь в машину!.. Джефф! Нартай!.. Ты едешь?
- Нет, - сказал Нартай. - Я - сам по себе!..
До Эдика сразу дошло, чего хочет Нартай, и он тревожно закричал:
- Не сходи с ума, идиот!!! Клаус же сказал, что из Мюнхена уже выехала
полиция!.. Не вздумай светиться со своей бандурой!
- Там семнадцать километров, а здесь всего два! - крикнул Нартай, но
все еще продолжал стоять в нерешительности.
По странному совпадению Уве Зергельхубер сказал то же самое по-немецки.
- Там семнадцать километров, а здесь всего лишь
два... - пробормотал Уве.
Он подошел к тоненькой молоденькой яблоньке, заботливо привязанной к
толстому деревянному колу, выдернул этот кол из земли и направился к
своему "мерседесу".
- Ох, шайзе!.. Там же дети, дети, дети... - простонал Руди Китцингер
и, сильно припадая на искалеченную ногу, побежал к своему "гольфу".
- Папа! Руди!.. Эдуард!.. - закричал Клаус, садясь за руль полицейского
"БМВ". - Оставьте свои автомобили! Если хотите помочь, садитесь ко
мне!.. Нацисты все равно никому не дают подъехать к вонхайму!.. Они переворачивают
и жгут все машины, которые пытаются приблизиться!..
- Мою машину не перевернешь, - криво усмехнулся Нартай и, судя по тому,
как сузились его глаза, Катя поняла, что Нартай принял окончательное
решение. - Кишка у них тонка, Катерина, - перевернуть мою машину! Сжечь
меня можно, а перевернуть?! Как говорят в Одессе - мне с них смешно!
И Нартай побежал к огромному сараю.
Молниеносно протрезвевший Петер выскочил из дому с винтовкой "манлихер"
и коробкой патронов в руках. Он сунул Наташе винтовку и быстро
спросил:
- Ты еще помнишь, как с этим нужно обращаться?
Старая, толстенькая Наташа взяла "манлихер", умело зарядила его, поставила
на предохранитель.
- О'кей, беби! - похвалил ее Петер. - Уведи детей и Катю в "келлер".
Я скоро...
- Ты надолго? - глуповато-растерянно, по привычке, спросила его Наташа.
- Как управлюсь, - так же привычно, по-крестьянски ответил ей Петер.
- Петер! - крикнул ему Клаус. - Останьтесь с женщинами!..
- С ними Наташа. Этого хватит... - ответил Петер.
И в это время все услышали, как за домом загрохотал танковый двигатель!
Лязгнули танковые гусеницы и через две секунды из-за дома появился
русский танк Т-62, грозно покачивая длинной пушкой.
Двигатель был еще холодным и танк изрыгал удушливые, синие клубы дизельного
дыма.
Люк механика-водителя был открыт настежь, и все увидели злобно-радостное
лицо Нартая. На голове Нартая был уже надет старый, видавший виды
шлемофон.
Нартай включил свою "персональную" громкую связь и, перекрывая все
звуки, включая рев собственного двигателя, в ночное небо "Китцингер-хофа"
рванулся его голос, усиленный мощными динамиками:
- Меня не перевернешь!!! Дядя Петя, давай ко мне! Ком цу мир, дядя
Петя!.. Ду мус хельфен мит! Мне одному с башней не справиться!.. Альзо
лос!!! Через верхний люк... Абер шнель, дядя Петя!!!
Словно и не было ему семидесяти, Петер в одно мгновение вскарабкался
на башню, с трудом протиснулся в открытый башенный люк и исчез в танке.
- Лос, лос, Клаус!!! Нихт вартен мих!.. - гремел голос Нартая над
"Китцингер-хофом". - Их фарен гераде аус дурх вальд! Я пойду напрямик
через лес, говорю!.. Двигай, едрена вошь! Форвертс!!!
Жена Руди Китцингера и Сузи Зергельхубер, открыв рот, смотрели на Наташу,
ждали хоть каких-нибудь объяснений.
Наташа фальшиво улыбнулась, попыталась сказать легко и непринужденно,
как это и было условлено заранее:
- Ах, мой Петер - такой чудак!.. Поехал в бывшую ГДР, купил там на
фломаркте у кого-то эту машину... Зачем? Понятия не имею...
Джефф Келли, Руди Китцингер и Уве Зергельхубер, уже сидевшие в полицейском
"БМВ", тоже были потрясены появлением танка не меньше, чем сообщением
о поджоге вонхайма.
Клаус тяжело вздохнул, посмотрел на Эдика. Эдик пожал плечами, отвел
глаза в сторону.
- О, майн Готт... - сквозь зубы сказал Клаус и погнал желто-зеленый
"БМВ" к станции.
Двигатель танка взревел большими оборотами, вспыхнул могучий прожектор
на башне, и танк рванулся в черноту узкой лесной тропы, сокрушая на
своем пути все, что мешало его движению.
И уж совсем дико прозвучало в ночном баварском лесу из мчавшегося и
грохочущего танка:
- Когда-то копыта коней моих предков...
Давненько я так не надирался!
Как говорится, - не по силам и не по возрасту.
Эти маленькие, симпатичные, сорокаграммовые "доппели" - днем в еврейском
ресторанчике, а вечером - во французском - вконец доклевали меня.
Укатали сивку крутые горки...
В отель я вернулся уже такой пьяный, что ночной портье, протягивая
мне ключ, увидел мое лицо и тихо простонал:
- О, найн!..
Он быстро вышел из-за своей конторки, крепко взял меня под руку и
трогательно проводил до самых дверей моего номера.
Какое-то время он терпеливо наблюдал за тем, как я пытаюсь попасть
ключом в замочную скважину, а затем решительно отобрал у меня ключ и
сделал это сам.
Только убедившись в том, что я плотно сижу в кресле и улыбаюсь ему
бессмысленно и приветливо, портье пожелал мне спокойной ночи и ушел, тихо
притворив за собой дверь.
В кресле я подремал минут десять, а потом проснулся. Сна - ни в одном
глазу!
Мало того, меня обуяла жажда немедленной творческой деятельности. Я
придвинул кресло к туалетному столику, разложил перед собой сценарий. Я
решил, что именно сейчас, когда я пьян и раскован, когда во мне резко
притуплено излишне бережливое отношение к тому сценарному эпизоду, который
необходимо безжалостно сократить, я сумею отыскать наиболее безболезненный
и элегантный способ кастрировать свое детище так, чтобы оно
хотя бы внешне сохранило вид мужественный и бравый.
Для начала операции нужно было найти очки и шариковую ручку. Не стучать
же на пишущей машинке глубокой ночью!
Но для того, чтобы найти очки и ручку, мне самому необходимо было чуточку
протрезветь. Буквально самую малость.
Я выполз из кресла, доскребся до туалета, и старым, проверенным способом
облегчил себе поиски очков и моего любимого "паркера".
Почистил зубы, умылся холодной водой и сел за сценарий.
Тэк-с... Ну-ка, ну-ка, где у нас эта сцена приезда немецкого инженера
к русскому царю?.. Ага!.. Вот она...
Ну какого черта они со своими камерами, актерами и осветительными
приборами полезли в этот дорогостоящий, чисто баварский интерьер?! Клинические
идиоты! Согласились бы снимать русские эпизоды в России, о чем
я их умолял еще в прошлый свой приезд, - и липы не было бы, и обошлось
бы им это раз в десять дешевле!..
Наши сейчас за валюту, как говорит Нартай, на уши встанут и еще хвостом
помахивать будут! Плати свободноконвертируемую, и снимай хоть в Зимнем
дворце, хоть в Грановитых палатах!..
А я теперь должен перелопачивать хорошо написанный эпизод. Делать из
него какой-то информационный огрызок...
Да, я - профессионал. Да, я делал такое сотни раз в своей жизни. Я
переписывал диалоги прямо на съемочной площадке, я вносил поправки в уже
отснятый мате
...Закладка в соц.сетях
