Жанр: Драма
Планета шампуня
...ожном, по принципу "одежды мало, комбинаций много", облачении, всегда с
какой-нибудь "функциональной" изюминкой: рубашки-поло цвета мятных пастилок со
специальным кармашком - для паспорта; женщины с перманентом в форме
мотоциклетного шлема на голове, под которым, как пить дать, у каждой припрятан
газовый баллончик; мужчины с прическами "афро" а-ля кукла Кен[15 - "Друг"
знаменитой куклы Барби.], под которыми у них спрятаны кассеты с учебным курсом
по самоусовершенствованию, чтобы, бродя по Лувру, включить аудиоплейер с
наушниками и не терять попусту время.
Мы с Киви сидели, попивая крепкий кофе, на авеню "Полюби меня", что в глубине
кварталов на левом берегу Сены. Пока сидели, смотрели на парад жизни, проходящий
перед нашими глазами. Киви недовольно бурчал и фыркал, потому что в этот день,
только несколькими часами раньше, у него на авеню Фош стырили паспорт и ему
пришлось бежать в посольство Новой Зеландии и там "валяться в ногах" у
чиновников, чтобы они соблаговолили выдать ему новый.
Тем временем на проезжей части прямо перед нами остановился на красный свет
грузовик для перевозки оконных стекол, в его зеркальных боках отражался и
множился город, и мы оба вдруг оказались лицом к лицу с самими собой, в полный
рост, без подготовки и без прикрас: загорелые, обтрепанные, с телами поджарыми и
мускулистыми после шести недель евротоптаний по разным городам, - телами,
которые вот-вот проглянут сквозь обветшавшие швы донельзя заношенной одежды,
стиравшейся от случая к случаю в гостиничных биде, разбросанных по всему
европейскому континенту.
Наш внешний вид удивил и ужаснул нас самих - и гальванизировал Киви, который тут
же переключился на активные действия.
- Ладно, хватит. Счастливо прогуляться на кладбище, адье! - бросил он,
перемахивая через оградку кафе. - Я пошел. Встречаемся вечером у
Представительства Квебека. В девять. - И я остался смотреть, как Киви попылил по
улице, и подумал, что тело его, вскормленное по системе раздельного питания,
значительно крупнее, здоровее и невиннее, что ли, чем у европейцев, если брать
их как класс. В этом смысле он типичный представитель Нового Света.
Я допил свой невозможно сладкий кофе-эспрессо, понял, что зубы мои уже
растворяются в этом сиропе, облизал губы, глянул на часы, надел рюкзак, заплатил
по счету, глянул на солнце и спустился под землю - в метро, с его неистребимым
рыбно-фекальным душком, и монотонными завываниями нищих, и техногрохотом, и
поехал, чувствуя, как начинает болеть голова, в сторону кладбища Пер-Лашез
добывать цветок для Дейзи.
Давно, когда я был еще пацан, у меня был друг по имени Колби, который умер от
давших осечку белков его собственного организма, от рака, и его похоронили на
кладбище по соседству с полем овса на окраине Ланкастера. В летнее время я и
сейчас прихожу на могилу к Колби - ведь он единственный, кого я знал и кто
взаправду умер, - и пытаюсь представить себе, каково это, быть мертвым: не
дышать, выключить сознание - перестать существовать. Но сколько бы я ни пытался,
ничего не получается. Жизнь всякий раз берет верх. Каждый раз я ухожу оттуда,
чувствуя, как во мне все ликует, энергия бьет ключом, и я глотаю ртом ветер, и,
кажется, могу воспарить к птицам, и меня так распирает от жизненной силы, что
даже трудно дышать.
Вступив на гигантскую территорию Пер-Лашез на северо-востоке Парижа, я далеко не
был уверен, что и европейское кладбище вызовет у меня такую же точно реакцию, -
сомнение шевельнулось во мне, едва я прошел через каменные ворота, за которыми
лежит какая-то совсем другая галактика - галактика блуждающих там и сям вдовиц в
черном, суровых стариков и старух, девяностолетних безногих калек, деревьев,
подстриженных как пудели в цирке, знойного летнего неба, в котором что-то уже
намекает на приближение грозы. На изящных скульптурных надгробиях рассыпаны
увядшие цветы. Шум транспорта куда-то исчез, со всех сторон меня окружили
аккуратные каре живых изгородей с какими-то незнакомыми мне цветками. На меня
навалилась апатия. Камешки, которые я поддевал носками моих туристских ботинок,
подпрыгивали лениво, как в замедленной съемке, и при этом совершенно беззвучно.
А я все шагал и шагал в глубь кладбища, и все звуки вдруг стали приглушенными
либо исчезли вовсе, как если бы я шел в глубь того леса в Британской Колумбии с
Анной-Луизой, и сам Париж уже вытекал куда-то из моего сознания, уступая место
газу, который, являясь чуть ли не главной составляющей атмосферы, практически
никакой роли не играет, - аргону.
Так я оказался перед могилой Оскара Уайльда и, воспользовавшись тем, что
поблизости никого не было, стянул с себя рубашку и сел, спиной опершись на
могильный камень, позагорать - вобрать в себя все, какие можно еще ухватить,
слабеющие лучи забаррикадированного облаками солнца. От сенной лихорадки
защекотало в носу. Я повернул назад голову и лизнул пыльный камень. Иногда я и
сам себе удивляюсь.
На мою вывернутую шею упала капля дождя. Я словно заблудился в комнате, через
которую реке Времени протекать не дозволено, но меня быстро вернули к
действительности: мимо, задевая чем-то твердым за ветки живой изгороди и
возвещая о своем приближении противным, царапающим звуком, ковыляла какая-то
старуха, не иначе как до сих пор оплакивающая родственников, сгинувших со свету
в одной из давнишних бессмысленных европейских войн.
Пройдя по диагонали все кладбище, я прямиком отправился добывать цветок с могилы
Джима Моррисона, мне даже с картой сверяться не было нужды, я просто шел туда,
куда тянулись молодые ребята, которые попадались мне на глаза, - неважно,
занюханные они были или в модных прикидах, в большинстве своем из Нового Света,
многие обдолбанные и тихие, - все они плохо вписывались в антураж старинного
светского кладбища, дико и неуместно смотрелись на фоне скульптурного
нагромождения - просто страусы какие-то из мультяшек, шкандыбают вприскочку,
тряся своими балетными пачками и покрякивая, и прут напролом через похоронную
процессию в ненастный день.
- Гости на погосте, клёво, а? - вслух заметил Майк, парень моего возраста из
города Урбаны, штат Иллинойс, закапывая в землю рядом с могилой Моррисона
хабарик от косяка. Тут же расположилась троица из Колорадо - эти малевали на
своих рюкзаках канадский флаг, который, по их замыслу, должен был служить им,
во-первых, талисманом от террористов, а во-вторых, бесплатным билетом на
праздник в честь Сен-Жана-Батиста[16 - Св. Иоанна Крестителя.] вечером того же
дня в здании Представительства Квебека.
- Поколбасимся классно, вот увидишь, - пообещал приятель Майка Дэниел, помогая
девчонке по имени Хина справиться с кленовым листом, больше смахивающим на знак
червей в карточной колоде, - во всяком случае, я таких листьев отродясь не
видел. Кругом вокруг меня ребятишки пыхали кто чем, и перочинными ножами,
фломастерами или распылителями с краской расписывались (кто здесь был и откуда
прибыл), и оставляли Джимми послания на всех подряд соседних могилах.
Когда Хина протянула мне запрещенную кладбищенскими правилами, но пришедшуюся
очень кстати бутылку пива, я спросил ее, зачем она пришла на могилу, и она
сказала:
- Когда убеждаешься, что твои кумиры умерли, смерть уже не так пугает.
Мы чокнулись бутылками, и я сказал "скол", и стал ей рассказывать про Данию, где
я только что побывал и где чокнуться стаканами и произнести "скол" означает, что
можно перейти друг с другом на "ты". То есть с этой минуты вы формально
считаетесь друзьями.
- Из-за этой традиции в Дании ходит куча анекдотов о том, как так извернуться,
чтобы не чокаться с незнакомыми людьми.
- А-а?
- Неважно. Куда вы трое думаете двинуть дальше? - спросил я, имея в виду подруг
Хины, Стейси и Эдисон.
- В Грецию...
- У нее в программе курс сексотерапии от наркозависимости, - крикнула Элисон, и
Хина покраснела.
- Говорят, Греция - то самое место, где можно оторваться на полную катушку, -
поясняет Хина. - Поплывем из Италии на пароме. Ну там, Адриатика, всякое такое.
Мы толпой выкатились с кладбища, у каждого в руке пиво, а у меня в рюкзаке еще и
цветок для Дейзи. Мы - это Хина, Стейси, Элисон, Майк и Дэниел и еще двое из
Бергена, штат Нью-Джерси, где они осваивают столярное дело. Всего восемь
человек, и все мы, как один, ощущали себя отчаянно молодыми и неопровержимо
живыми, чувствовали себя, короче, точь-в-точь как я чувствовал себя всякий раз,
когда, навестив могилу Колби, возвращался назад.
У нас было великое оправдание, если угодно, право на вседозволенность, -
молодость, и этой хмельной свободой были отмечены наши скоропалительные, но до
предела интенсивные путевые дружбы - скоротечные дружбы, дававшие нам
неограниченную свободу сколько угодно раз придумывать заново самих себя и свою
биографию - свою, так сказать, личную историю, не опасаясь, что рано или поздно
придется за это отвечать, что кто-нибудь выведет тебя на чистую воду, свободу
расправить наши секс-крылышки, ну и, конечно, пить и курить на кладбищах все то,
что на кладбищах пить и курить запрещается.
Наши закопченные солнцем голые руки; ноги, торчащие из-под брюк цвета хаки,
футболки с коротким рукавом, и наша щенячья наивность - вот что действительно
было нашим привезенным из Нового Света паспортом и нашей броней, когда мы готовы
были шагнуть за порог и влиться в устало-пресыщенный, изысканно-истеричный
Париж.
23
В тот вечер я и познакомился со Стефани.
Шум-гам, непринужденная дружеская атмосфера и нескончаемое дармовое пиво
квебекской гулянки очень быстро вызвали у меня приступ клаустрофобии, и я понял,
что надо срочно куда-нибудь деваться - прочь от толпы и мельтешения. И я свалил
от Киви и бесплатного вечернего приложения в виде очередного набора более или
менее одноразовых европриятелей и, бредя наугад, забрался в квартал, называемый
Пор-Дофин, райончик, куда нехорошие парижане таскаются в поисках амурных
приключений.
В общем и целом, я чувствовал, что подошла к концу некая эпоха, и это был не
просто конец моего путешествия по Европе. Назавтра я собирался поменять обратный
билет и рвануть домой - такое решение я принял еще в поезде по дороге из Дании.
Может, в моих смутных ощущениях виноват был сам воздух Парижа. Может, я просто
обалдел - накачался пивом, надышался испарениями метро, переел приторного
миндального печенья и переутомился от инстинктивных резких виражей в обход вечно
попадающегося иод ноги уличного мусора. А может, я просто страшно соскучился по
Анне-Луизе, почувствовал себя инородным телом, одиноким провинциалом и уже не
мог не замечать влюбленных парочек, отирающихся на каждом углу. И опять-таки -
избыток впечатлений при отсутствии отношений, о чем красноречиво свидетельствуют
мои путевые заметки.
Жизнь безостановочно кружила мимо, пока я заливал в себя стопку за стопкой
лакрично-приторного ликера номер 51, и пустая посуда выстраивалась рядком на
мраморной, в серых прожилках, столешнице очередного уличного кафе, куда я
завернул передохнуть. И да, признаю, я был уже малость - самую малость -
забалдевший, когда плыл сквозь вечерний знойный воздух к черному "жуку"-
кабриолету, привлекшему мое внимание вспышкой ярко-желтых фар при въезде на
парковочное место у тротуара, тут же рядом. И я признаю, что был, наверно,
малость не в себе, когда, махнув через низкую стеклянную загородку бистро,
похилял прямо к этой черной машине и к соблазнительным карминно-красным губам,
на них-то, собственно, мой взгляд и завис, - к губам, ясно видным даже через
ветровое стекло, по которому, неизвестно зачем, туда-сюда бегали "дворники".
Я смотрел, как губы улыбнулись и, высунувшись из окна, сказали мне "халло", но
тут я вдруг застыл на месте, ослепленный мерцанием огней бистро на глянцевочерной,
как оникс, шкуре машины. Да, я стоял, зажмурившись, и смотрел на
отражение сверкающих огней, а они были... они были словно звезды!
Наверно, в каждом из нас живет какой-никакой Париж.
Очевидно, я почти тут же вырубился, но прежде успел сказать "хелло" и галантно
поцеловать Стефани в губы. Потом ноги у меня подломились и я рухнул на булыжную
мостовую, и хозяйка бистро, свирепая старая мегера, заключив, что Стефани не
иначе как моя закадычная подружка, заставила ее платить за все мои стопочки, и
Стефани заплатила, хотя до той минуты в глаза меня не видела и вообще такие
порывы были ей не свойственны, как я впоследствии выяснил.
Потом Стефани и ее подружка Моник, которая сидела рядом с ней на переднем
сиденье, загрузили меня в свою тачку, уложили сзади, правда, башка моя
свешивалась через край и моталась из стороны в сторону, как хвост у веселой
дворняги, и всю ночь катались по Парижу, заезжая к своим друзьям, которым плели
про меня всякие небылицы. Как мне впоследствии сообщили, меня чуть было не
запродали в рабство клике ошивающихся в Булонском лесу трансвеститов в обмен на
блок "Мальборо", а у дамы с собачкой-таксой на Севастопольском бульваре были
неплохие шансы за символическую плату купить себе в дом мальчика на побегушках.
Так или иначе, на следующее утро я проснулся с чумной башкой, но в остальном
целый и невредимый, очень даже уютно устроенный под легкой, в чистом полотняном
пододеяльнике, перинкой в квартире Стефани, в мансарде на седьмом этаже.
Стефани и Моник выжимали из апельсинов сок в кухне, смахивающей на школьную
химическую лабораторию, укомплектованную вырезками из журнала "Эль", целой
коллекцией склянок с разными уксусами и допотопными кофейными чашечками со
следами губной помады всех цветов и оттенков.
- С добрым утром, мистер Америка, - крикнула она мне с другого конца залитой
солнцем и забросанной разнообразными предметами дамского гардероба квартиры. -
Идите сюда, ваш petit dejeuner[17 - Завтрак (фр.).] готов. Вы, надо полагать,
проголодались.
Стефани.
Если Анна-Луиза способна всю жизнь преспокойно просидеть дома, украшая вышивкой
обложки Библий в дар беднякам, то Стефани эгоистична до предела, за которым уже
маячит аутизм: будь любезен таскаться за ней хвостом до рассвета по каким-то
коктейль-гадюшникам и не рассчитывай, что она вызовется сама за себя
заплатить, - и после всего будь готов к тому, что в последнюю минуту она тебя
бросит и умчится на электричке в Нейи навестить маму с папой: ей, видите ли,
взгрустнулось по дому.
НасколькоСтефани эгоистична? В постели я прошу ее почесать мне за ушком - я от
этого тихо млею, так нет же, ни за что и никогда, потому что если она уступит
хоть раз, это превратится просто в очередную обязанность, в часть повседневной
рутины долженствования. "Как это скучно" (в ее исполнении "скюшно": у Стефани
все гласные выходят чуть-чуть не так). Как привлекательно.
Начиная с того первого утра я безвылазно обосновался в квартире Стефани. Киви
приволок из общежития мой рюкзак - и сам стал членом нашего "флинтстоуновского"
семейства[18 - "Семейство Флинтстоунов" - пародийный мультипликационный сериал
(I960-1966) о семейной парс из каменного века (в 1994 г. снят художественный
фильм).], составив пару с Моник, и естественным образом влился в наши летние
обряды, жутко довольный, что мы с ним теперь аборигены, а не заезжие туристы, и
по утрам, как и я сам, ходил осипший оттого, что во сне практиковался болтать
по-французски. Мы загорали на крыше дома Стефани по улице Малле-Стивенс (где она
жила за родительский счет), лоснящиеся от солнцезащитного крема; и Стефани и
Моник, обе в темных очках, тянулись лицами вслед за солнцем - точно как головки
цинний в документальном фильме о жизни растений. По вечерам мы выбрасывали кучу
денег на лимонады и любовались парижскими закатами с крыши центра Помпиду, а
потом спускались вниз на забитую еврошушерой площадь попередразнивать мимов и
поглазеть на электронные часы, отсчитывающие секунды, оставшиеся до 2000 года.
Стефани - богатая девица из влиятельной буржуазной семьи. Она студенткадилетантка
в Сорбонне, и чихать ей хотелось на свою учебу, на всю эту мудреную
химию (поди пойми, почему она ее выбрала!), и свободное время, которого у нее
хоть отбавляй, она целиком тратит на еду и одежду, колдуя в кухне-лаборатории
над миниатюрными порциями не вызывающих аппетита кулинарных сюрпризов и ведя с
такими же, как она, богатыми бездельницами непримиримую войну за первенство в
моде, оправдывая свои усилия тем, что это необходимая мера самозащиты. "Твой вид
- в Париже это вси-о,Тайлер. Tout". На подоконнике над раковиной в кухне у
Стефани выставлена коллекция уксусов - замысловатые флакончики с растворами, в
которые чего только не понасовано: побеги эстрагона, почечки розмарина,
картечные россыпи горошин перца - миниатюрные, изысканные на вкус,
самодостаточные, но мертвые экосистемы. Дома, в Ланкастере, у Анны-Луизы
террариум.
Честно ли сравнивать?
У Стефани короткие черные волосы, в отличие от длинных, пшеничного цвета волос
Анны-Луизы. Каннибалы, скорее всего, не польстились бы на сознательно
недокормленное тело Стефани, зато Анна-Луиза вмиг оказалась бы у них в котле.
Анна-Луиза нет-нет да и побалует меня домашним пирогом; Стефани вынуждает меня
бесконечно, иногда целый час, дожидаться ее в нашем условном месте, кафе
"Экспресс", и только смеется, когда, вплывая наконец в дверь, натыкается на мою
постную мину: "Девушки как ресторан, Тайлер, с южж-асным сервисом. Девушки
заставляют тебя ждать и ждать и ждать и ждать и ждать и ждать и ждать, и когда
ты говоришь себе, пропади он пропадом, этот ресторан, ноги твоей здесь больше не
будет, перед тобой вдруг появляется что-то merveilleux[19 - Бесподобное (фр.).],
такое блюдо, о каком ты даже не мечтал".
Однажды на рассвете, возвращаясь из какой-то коктейль-дыры первым утренним
поездом метро, мы вышли наверх на ближайшей к ее дому станции, которая,
представьте себе, называется "Жасмин" (произносится "Жазма"), и потопали вверх
по крутому склону, и нежный свет зари окрашивал все вокруг в оттенки невинности,
и тут мы заметили юную парочку, очень похожую на нас самих, - он в "лётной"
куртке и брюках-чинос, она в простом синем платье, с золотыми украшениями.
- Если ты им помашешь, - сказала Стефани, - и они в ответ помашут тоже, значит,
они влюблены друг в друга и готовы быть шшэ-дрыми, делиться своей любовью.
- А если не помашут? - спросил я.
- Значит, у них нет шшэ-дрости и в жизни у них будет много боли.
Я помахал, а потом рассмеялся - парочка с улыбкой покивала мне в ответ. Но что
интересно: сейчас, когда я вспоминаю этот момент, я как-то не уверен, что
Стефани сама тоже им помахала. Хм-мм. Уж эти мне француженки! До чего непросты.
Все-то они знают. Как-то я спросил Стефани, не обиделась ли она, когда я,
неизвестно кто такой и откуда, подвалил к ней и ни с того ни с сего поцеловал ее
в тот первый вечер в квартале Пор-Дофин.
- Нет, конечно. На что тут обижаться, - ответила она. - Мы животные. Наше первое
побуждение, когда мы видим что-то прекрасное, - сразу это слопать.
Отпад.
Впрочем, не воображайте себе, что у нас была сплошная тишь да гладь. Мы часто
спорили, и не только по пустякам, - как, скажем, когда препирались из-за
наушников от стереоплейера во время долгих поездок в метро (в конце концов
каждый отвоевывал право на свой наушник, и мы сидели, притиснувшись друг к
другу, плечом к плечу, а "Грейтфул Дэд" надрывались на предельной громкости).
Как и многие другие европейцы, с которыми я столкнулся, Стефани получала кайф от
спора как такового. Она постоянно меня подначивала, провоцировала, требовала
реакции и обвиняла, в точности как Дэн, в занудстве, если я пропускал мимо ушей
ее банальнейшие изречения на тему политики, финансов и религии. И тут мне на
помощь снова приходило мое правило заранее напускать на себя скучающий вид.
Подозреваю даже, что непробиваемое отмалчивание на все ее подначки и было
главной причиной, почему ока соблаговолила проводить столько времени в моей
компании, - думаю, я был полной противоположностью ее французским приятелям.
Не то чтобы мне было доподлинно известно, как именноСтефани общалась со своей
французской тусовкой. Нас с Киви ни под каким видом к их с Моник приятелям не
подпускали. Не то чтобы я или Киви из-за этого особенно дергались - мы уже
насмотрелись на бескрылый, ни к чему не стремящийся евромолодняк, скопище юных
пофигистов. Та еще публика! С кем из них я ни говорил, все без исключения в
будущем мечтали стать госчиновниками. Тоска зеленая.
- Что ж это у вас тут, Стефани, все ребята словно выжатые. Где их здоровые
амбиции? - спросил я как-то раз, сидя на крыше Центра Помпиду.
Стефани перевела разговор на другую тему.
То время, что я провел со Стефани, нельзя назвать словом "история". Это не было
движение из пункта А в пункт Б и вообще куда-нибудь. Скорее это было
предвкушение удовольствий, которые сулила мне Стефани. Стефани - манящая,
неведомая, недосягаемая цель: свет в конце темного, освещенного редкими
лампочками, туннеля метро, возвещающий о приближении следующей станции.
Я отвлекаюсь.
В августе был один случай, довольно странный. В Париже все было закрыто по
причине воскресенья, и мы с Киви отправились разведать, что представляет собой
один пригородный торговый центр, о котором мы что-то слышали. В Версале?...
Вылазка оказалась зряшной - торговый центр не работал (вот так просто!), и в
метро на обратном пути в Париж мной овладело ощущение какой-то беспризорности -
беспокойное чувство, что все нити, которыми я к чему-то привязан, порваны,
чувство сродни тому, что я испытал в поезде по дороге в Париж из Дании. И я
сказал Киви, что чувствую себя бездомным, как улитка без раковины. Не прошло и
пяти минут, как мы встретились с Моник и Стефани - в ресторанчике, где они бодро
разделывались с блюдом горячих, приправленных чесноком улиток.
Из ресторана мы пошли глазеть на витрины - lecher la vitrine ("облизывать
витрины") - на Левом берегу, кружа в поисках всякой дребедени с изображением
персонажей мультика "Тинтин"[20 - Имя главного героя популярных, начиная с 1920х,
комиксов, молодого человека (обычно появляющегося со своей собакой Снежком).
Позднее на основе этих комиксов было выпущено несколько мультфильмов.] и
стикеров из майлара с изображением черепов, выясняя тарифы на аэробусы за
бокалом какой-то дряни в очередном кафе, мечтая о том, как было бы здорово
сейчас оседлать "веспу" и рвануть куда-нибудь, как здорово, когда у тебя есть
такой мотоцикл, - вот где свобода! Пока мы сидели в кафе, мимо на трех лапах
проковылял старый барбос, которого выгуливал на поводке седоватый местный
Пучеглаз. К четвертой собачьей лапе, правой задней культе, был приделан протез с
копытцем - абсолютно лошадиный. Вот уж поистине пример межвидового скрещивания!
Вместо того чтобы расстроиться, мы рассмеялись.
Моник в мое сознание, можно сказать, не проникала. Как парикмахер, к которому ты
сел подстричься проездом оказавшись в незнакомом городе: ты даже болтаешь с ним
вполне непринужденно, обращаясь к отражению в зеркале - в данном случае,
Стефани, - и все-таки в этом есть что-то эфемерное.
Отсутствие всякого интереса к Моник меня удивляет, ведь у Моник, что называется,
врожденная сексапильность. С ней ходить - уже развлечение: всегда и везде, где
бы она ни появилась, вокруг все звенит на гормонально-криминальный лад, как
вокруг стайки вступивших в пору полового созревания девчонок, набившихся в
конюшню, или вокруг пацанов в походе на лесном привале. Вот Моник выходит из
универмага - на ней, как всегда, "маленькое" платье, такое маленькое, что меньше
уже не бывает, - и невозмутимо начинает извлекать из каких-то неведомых складок
целый товарный вагон всякой всячины, которую она элементарно слямзила. Она
заигрывает с официантами и полицейскими, а служащих в банке доводит до того, что
бедняги принимаются нервно теребить узел галстука. Киви раз чуть в обморок не
грохнулся от похоти, когда в ответ на его от нечего делать заданный вопрос - что
случилось с ее сувенирным нью-йоркским шарфиком, с которого она в этот момент
что-то счищала, - она ответила: "Какие-то крошки, наверно, от противозачаточных
таблеток".
Лето, словно магнитофонная пленка в режиме ускоренной перемотки, неудержимо
неслось вперед. Чересчур быстро. Ланкастер и мои ближайшие родственники,
непонятно когда и как, превратились в призрачные абстракции, с трудом обретавшие
под моим мысленным взором узнаваемые черты, и будто отвалились от меня, как
старая сброшенная кожу. Уже два месяца от них не было ни писем, ни телефонных
звонков. Джасмин, Дейзи - или Анна-Луиза, - даже если бы очень захотели, не
сумели бы меня разыскать. А я, трусливый говнюк, сообщил им только дату и время
моего обратного рейса, да и то нарочно позвонил в середине дня по ланкастерскому
времени в расчете, что попаду на автоответчик (прозвище "Синди"), и не ошибся.
Мы с Киви давно проехали стадию одноразовой евродружбы, но в последнюю неделю в
Париже вся наша четверка была как пристукнутая: каждый на свой манер старался
сбавить обороты, остыть и делать вид, что нас мало трогает неотвратимый конец
нашего сосуществования. И общались мы теперь все больше на людях, а не с глазу
на глаз, - на нейтральной территории.
Как-то вечером за ужином я спьяну принялся уламывать Стефани и Моник, чтобы они
пообещали непременно приехать ко мне в Штаты, но обе не сговариваясь изобразили
на лице такой ужас, будто я хотел заманить их в гости к каннибалам, где их
разорвут на части и сожрут. После, когда Стефани и Моник пошли потанцевать на
пару (Европа!), сильно окосевший Киви стал меня вразумлять:
- Ты бы, чувак, поосторожней, наприглашаешь еврогостей - забот не оберешься. Они
ведь заявятся, как пить дать. И будут торчать до скончания веков и требовать,
чтобы их принимали по-королевски, и все за твой счет, даже кормежка, вот
увидишь!
- Киви, не доставай меня! Тебе лечиться надо.
- Брось мне открытку, когда они свалятся тебе на голову. Буду ждать.
- Да на кой им сдался Ланкастер наш - кому вообще он нужен? Очнись.
На следующий день мы с Киви по очереди двинулись в аэро
...Закладка в соц.сетях
