Жанр: Драма
Планета шампуня
...а, - так сказать, опыт общения разных биологических видов.
- Давай.
Немного лучше, но только немного.Мне бы что-нибудь поинтересней.
- А как тебе такая идея: притворись, что мистер Тыквин - тот единственный в мире
человек, которого ты боишься как огня, который хочет тебя погубить, а? Сожрать
тебя заживо. - Я готов двинуть себя в поддых, когда из меня вылетают эти слова,
но слишком поздно. Ясные, выразительные черты лица Джасмин искажаются от ужаса,
мой палец нажимает кнопку затвора - и портрет готов: портрет, на который будут
смотреть ее внуки, такой они ее и запомнят - Джасмин, глядящая в лицо миру, как
она глядит сегодня, на нынешнем этапе своей жизни, до смерти напуганная монстром
- своим собственным творением.
Мои воспоминания начинаются с Рональда Рейгана - мысли, соображения, всплески
памяти, как салют из белых птиц на церемонии коронации. Из до-рейгановских
времен я не помню почти ничего: зыбкие, призрачные сплетения каких-то образов,
явно рожденные в полусне фантомы бесцветной серой эпохи: камешки вместо ручных
зверушек... трусы и маечки, которые ты совал в рот... кольца из лунного камня,
которые показывали тебе, здоров ли ты. Я тогда, наверно, спал не просыпаясь.
Но я помню и еще кое-что. Рассказать вам о коммуне хиппи, о жизни ребенка в лесу
на острове в Британской Колумбии? Рассказать вам о пропахших рыбой спальных
мешках, о скалящих зубы серых псинах с голубыми глазами-ледышками, о том, как
взрослые по несколько недель кряду пропадали в лесу и потом, шатаясь и падая,
возвращались в коммуну, - вся кожа в струпьях и ссадинах, волосы как заросли
папоротника, глаза слепые от солнца, а речь - какая-то мешанина из
глубокомысленных Ответов.
Рассказать вам, как одежда от грязи стояла колом, а потом просто выбрасывалась;
о том, как моя младшая сестренка Дейзи и я бегали голышом, хлестая друг друга
вырванными из морского дна водорослями с луковками на конце, а Джасмин с Нилом
сидели тут же, глядя мутным взглядом на огонь костерка на берегу; о нашей
неказистой, как и все в коммуне, хибаре из кедровых бревен, примостившейся гдето
там, далеко в зарослях?
Помню книжки, разбросанные по всему ходившему ходуном дощатому полу. Помню
какие-то сшитые из флагов хламиды, горшки с каким-то варевом и восковые свечи.
Помню, как взрослые часами сидели, уставившись на крошечные радужные полоски от
лучей, проходящих сквозь стеклянную призму, подвешенную в окне. Помню покой, и
свет, и цветы.
Но давайте я расскажу вам и о том, как в этом мире все пошло наперекосяк, о
заросших, волосатых лицах, побуревших от злобы и взаимных претензий, о внезапных
исчезновениях, о неприготовленных обедах, о засохшем на корню горошке, о
женщинах, еще совсем недавно таких кротких, а теперь - с поджатыми губами и
вздувшимися на лбу венами, о заросших сорняками огородах, о зачастивших из
Ванкувера законниках - об ощущении краха и распада - о долгой, длиной в день,
дороге, когда не на что было даже посмотреть, на заднем сиденье ржавого фургона,
о том, как дверцы открылись наконец навстречу вечернему Ланкастеру - городу
настолько же сухому, насколько покинутый нами остров был сочно-зеленым,
настолько же пустынному, насколько наша коммуна была густонаселенной.
И я расскажу вам о доме, ставшем нашим новым домом, и о новых чудесах там,
внутри, - выключатели, лампы, конфорки; все делается в мгновение ока, все
потрясает, все хрустит. Помню, как я прыгал на новеньком ровнехоньком полу и
орал во всю глотку: "Твердо! Твердо!" Помню телевизор, стерео, и главное -
надежность: свет, который не погаснет никогда.
Я дома.
Помню день, когда убили Джона Леннона, - воспоминание брезжит где-то там, на
заре моего сознания. Джасмин, Дейзи и я бродили по продуктовым рядам недавно
открывшегося торгового центра "Риджкрест"; мы жевали печенье с шоколадной
крошкой, купленное в специальной кондитерской лавке, где продавалось только
такое печенье, - тогда это было еще внове. Вдруг сквозь толпу сидевших тут и там
за столиками явственно и зримо прокатилась какая-то новость. И вот уже женщины
утирают слезы, заводские ребята из деревенских словно воды в рот набрали -
молчат, пыхтят в своих выходных костюмах. Волна известия прошла и над нашим
столиком. Слово "убийство" для нас, детей, было пустым звуком, но беременная
Джасмин начала плакать, и потому мы испугались, и Дейзи опрокинула вишневый
напиток с ледяной крошкой и мы переключились на "родительский" режим, став
подпорками, опираясь на которые Джасмин выбралась на автостоянку. Дейзи, взяв
меня за руку, принялась напевать мелодию из мюзикла "Волосы" - слова песни
застряли у нее в памяти, потому что пластинку эту часто крутили на теперь уже
покинувшей дом квадрифонической системе Нила.
Теперь, через десять с лишним лет, Дейзи, Марк и я прекрасно знаем, кто такой
Леннон. Дейзи проявляет к нему особенный интерес: ведь Леннон - главный попменестрель,
лирический бард маминой юности. Дейзи и ее дружок Мюррей вцепляются
в Джасмин мертвой хваткой, расспрашивая ее о той эпохе.
- Ма, ты когда-нибудь занимались сексом в реке?
- Почему вы решили не брить подмышки, миссис Джонсон?
- А сколько таблеток кислоты вы закидывали?
- Акции протеста - как это было?
- Мама у тебя просто супер, Дейзи.
- Знаю. Она у нас продвинутая.
- А расскажите нам еще раз про Сан-Франциско, миссис Джонсон.
Сейчас эта троица сидит внизу в гостиной, потягивая ромашковый чай в окружении
всяких штучек из макраме, песочных свечей, курящихся благовоний и допотопных
безделушек. Джасмин - ее вкус. Они устроились на широком бесформенном диване -
диване без диванной подушки; непорядок, который послужил в прошлом году поводом
для возбуждения "Дела о пропаже диванной подушки" (дело раскрыто; обтянутый
цветастой тканью кусок поролона стащила Дейзи для обустройства уголка в подвале,
где спит Киттикатя).
Я слышу звяк-стук керамических кружек. Слышу сухое потрескивание целлофановой
пленки, прикрывающей фотографии в нашем семейном фотоальбоме, когда Мюррей
переворачивает очередную страницу. Джасмин честно пытается рассказать Дейзи и
Мюррею о своей юности.
- Ну конечно, они все были чокнутые, но мы искренне верили, что только такие
чокнутые и обладают "ключами".
Две пары пустых, непонимающих глаз.
- Попробуем иначе. Мы считали, что чокнутым открыт доступ к тайному знанию. Твой
отец тоже был чокнутый, Дейзи.
- Какому еще тайному знанию? - не понимает Дейзи.
Джасмин на минуту умолкает.
- К знанию о том, что по другую сторону. О потенциальных возможностях
восприятия.
Снова полная пустота во взгляде.
- Ох, ну ладно. Попробуем так: когда мне было столько лет, сколько сейчас вам,
голову мыли только шампунем, кондиционеров еще не придумали.
Изумленные возгласы недоверия. Я слышу, как Джасмин встает с дивана.
- Ладно, дети, не сводите меня с ума.
- Повезло тебе с мамой, Дейзи, - такая продвинутая!
- Правда здоровская? Ма, а ты часто видишь "картинки" из прошлого?
Бедняга Джасмин. Она пулей взлетает вверх по лестнице и прямиком ко мне, чтобы
хоть где-то укрыться от приставаний Дейзи и Мюррея.
- Ну, достали детки! С ними я чувствую себя такой старухой, Тайлер! А мне это
сейчас совсем не нужно.
- Садись, - предлагаю я, - Выпьешь?
- Спасибо. Пожалуй, не откажусь.
Не вставая с моего мягкого ультрамодернового секционного лежбища в форме буквы
"Г", где я сижу, щелкая пультиком, в поисках чего-нибудь стоящего в
поздневечерней телепрограмме, я приоткрываю дверцу моего стильного итальянского
мини-холодильника и достаю для Джасмин банку пива.
Джасмин сидит перпендикулярно ко мне: классическая конфигурация "гость программы
- телеведущий" в ток-шоу. Я протягиваю ей пиво, по пути отрывая язычок.
Раздается знакомое шипение.
- Какой вердикт вынесен по поводу новых причесонов? - спрашиваю я, имея в виду
только что возникшие на голове у Дейзи и Мюррея высветленные дредлоки,
предъявленные нам сегодня за ужином - сразу после того, как мы с Джасмин
вернулись с фотосъемок на тыквенном поле. Причесон выполнен с помощью
полурастворимого геля, который наносится на многочисленные косички по типу
африканских. Протеин желатина растворяет протеин, содержащийся в волосах; от
полного выпадения волосы удерживаются благодаря тому, что процесс на полпути
останавливается фиксатором из ананасового сока.
- Какой из меня судья? У твоего отца патлы свисали до копчика. Но мне кажется,
Дейзи слишком носится с "шестидесятыми". Неужели ей совсем нет дела до сейчас?Я
просто диву даюсь, как это у нее получается: каждый, ну каждый неженатый мужчина
в Ланкастере с прической "под Иисуса" рано или поздно оказывается у нее в
приятелях. Городок-то у нас небольшой, а, Тайлер? Откуда их столько?
- Это все любители мертвечины, Джасмин. Шестидесятые для них вроде тематического
парка. Они напяливают на себя соответствующий костюм, покупают билет - и
погружаются в атмосферу эпохи. Волосы у них, может, и длинные, но пахнут
замечательно. Поверь специалисту. Дейзи чуть не все мои шампуни перепробовала.
Джасмин залпом допивает пиво и подхватывает со стола журнал "Деловая молодежь",
который я получаю.
- У тебя, наверно, срок подписки почти вышел. Хочешь, на Рождество подарю тебе
новую?
- Сделай милость.
- А это что... "Предприниматель"? На это тебя тоже подписать?
- С соусом "начо" в придачу.
Джасмин наугад перелистывает старый выпуск комиксов "Кадиллаки и динозавры",
потом рассеянно перекатывает стогранную игральную кость - рождественский подарок
моего дружка Гармоника.
- Тайлер, - говорит она, - я хочу попросить тебя об одном одолжении.
Для своей комнаты я придумал название - Модернариум, и это единственная комната
в доме, куда решительно не допускается милый сердцу хиппи Джасмин стиль
украшения жилища, который можно условно назвать "витражным". Здесь у меня
никаких убогих "паукообразных" растений, никаких нагоняющих тоску песочных
свечей, никакого хлама, отбрасывающего радужные блики. Ничего. Только
сверхстильный черный диван из сборных модулей, телевизор и акустическая система
с плейером для компакт-дисков, упрятанные в специально встроенный стеллаж
высотой в человеческий рост - "тотем развлечений" (все черное), невероятно
стильный безворсовый ковер (серый), свернутый тонкий пуховый матрас-футон
(полосатый, серо-белый), вышеупомянутый пижонский итальянский мини-холодильник
(серый), компьютер (согласно каталогу, цвета "топленого молока"), книги и
кассеты, часы (черные), на столе у окна моя коллекция глобусов (по-домашнему:
Глобоферма) и зеркало, в центре которого красуется ярко-красный красавец "порше"
- не машина, мечта! Стены серые. Всякое украшательство сведено на нет. Комната у
меня... да ладно: комната у меня классная.
Еще у меня своя ванная - маленькая, с душем и богатой коллекцией качественных
средств для ухода за волосами, которую Джасмин окрестила "музеем шампуня", а моя
девушка, Анна-Луиза, обзывает "посильным вкладом в городскую свалку". Несмотря
на все их ехидство, я не раз замечал, что они, как и Дейзи, без всякого зазрения
совести "заимствуют" у меня гели, муссы, пенки, лосьоны, бальзамы, кондиционеры
и ополаскиватели, когда их собственные запасы подходят к концу.
Ну да, ну да, я все еще живу в родительском доме, а, с другой стороны, кто не
живет? И потом, мне нужно откладывать деньги - создавать первоначальный капитал
- шлифовать свои способности, повышать свою рыночную котировку: и все это
требует времени и свободы от бедности. Бедность. Брр-рр! Как будто голодный волк
воет у меня под дверью и царапает когтями, отдирая планку за планкой, подбираясь
ко мне все ближе и ближе.
Киттикатя, рыже-белая, как пломбир с абрикосом, бесшумно проскальзывает в мою
настежь открытую дверь, осторожно переступает по ковру, вспрыгивает на колени к
Джасмин и получает на короткий сеанс массажа, во время которого она млеет от
удовольствия.
- Киттикатька меня с ума сведет, Джасмин. Она целую ночь носится кругами по
крыше - и топочет, и топочет, и топочет. Там наверху мыши, что ли? Или кошки
дуреют от луны?
Джасмин молчит - играет в ладушки с беленькими лапками Киттикати. Заговорщицы. И
что бы Джасмин ни сказала, все останется по-прежнему. Киттикатя так и будет
топтаться ночами по крыше, и мне никогда не проникнуть в эту их общую тайну.
- Ты, кажется, хотела просить меня об одолжении?
- Погоди минутку.
Мы сидим, глядя в телевизор, игра в ладушки не прекращается. На экране возникает
какое-то смутное подобие "третьего мира", и я тотчас переключаю программу.
- Ты так боишься вдруг стать бедным, Тайлер, и напрасно, - роняет Джасмин. - Ты
только накликаешь на себя бедность, если будешь от нее бегать.
Вот почему я смотрю телевизор в одиночестве - никто не лезет, не пристает. Когда
сидишь перед телевизором на пару с кем-то еще, всегда чувствуешь себя немного не
в своей тарелке - как если бы отчасти тебя самого выставили на обозрение... как
будто едешь в стеклянном лифте в торговом центре.
- Ма, молишься ты на свои стекляшки - ну и молись себе. Бедность - это зараза. Я
не допущу, чтобы она добралась до меня.
- А с чего ты взял, что деньги - это так уж здорово, Тайлер?
- Если в деньгах нет ничего замечательного, тогда почему богатеи так за них
держатся?
- Знаешь, тебе, может, пошло бы на пользу пожить немного в бедности.
Я убираю в телевизоре звук, чтобы переключить все ее внимание на себя.
- Мать-в-натуре. Мать-в-натуре! Бедняки питаются кое-как. Курят. У домов ни
деревца. У всех куча детей, и младенцы орут, не закрывая рта. На "образованных"
они смотрят с подозрением. Короче, им нравится то, что удерживает их в бедности.
Думать по-бедняцки - по-бедняцки жить. Это не по мне.
- Не могу поверить, что это мой собственный сын - такой бездушный. Недобрый.
Незрелый.
- Пусть я незрелый - называй меня как хочешь. - Я снова включаю звук, но не могу
отделаться от мысли, что мама считает меня каким-то выродком. Я ничего толком не
вижу; думаю, что и она тоже. Я пытаюсь оправдаться:
- Не бедность как таковая меня корежит. Но что, если в мире все вдруг пойдет
наперекосяк? Страховок-то никаких. И никакого благоразумия. Один голый страх.
Страх и стыд.
- Я хочу, чтобы ты съездил к Дэну - ради меня.
- А?...
- Один разочек. Съезди посмотри, что он, где он, - посмотришь, потом мне
расскажешь. Если ты его повидаешь, я скорее сумею выкинуть его из головы.
Правда, правда. Ты теперь мои глаза и уши, Тайлер. Ты мои руки. Мои ноги.
Я знаю, что еще недавно Джасмин беспрестанно обо мне тревожилась. Подростковый
возраст - одни волнения. Но как-то вдруг неведомо где щелкнул потайной
переключатель - и теперь уже я беспрестанно тревожусь о Джасмин. Когда это
случилось?
7
- Ты чудо, Тайлер.
- Нет, это ты чудо, Анна-Луиза.
- Тайлер, ты сказка. Просто сказка. Перестань быть таким. Перестань сейчас же.
- Я люблю тебя, Анна-Луиза. Всем моим пылким сердцем. Я хочу, чтобы ты знала,
как сильно я тебя люблю, Анна-Луиза.
Мы целуемся.
И говорим, как ведущие телемарафона. Так мы и познакомились в прошлом году, в
местном Ланкастерском колледже: заговорив друг с другом по-телемарафонски. Ока
сидела у ксерокса, размножая что-то в сотнях экземпляров, а мне нужно было снять
всего три копии, и она, прервав процесс, пустила меня с моей бумажкой. Я сказал
ей, что она просто сказка, а она сказала мне, что если кто и сказка, то это я, и
дальше... в общем ни она, ни я уже толком не понимали, что к чему. Телемарафон для
того и существует, чтобы максимально все ускорять. "Анна-Луиза, как ты
стараешься для других!... Это... чудо!"
- Ну, ладно, нам в студию звонят - послушаем.
Для меня познакомиться с Анной-Луизой было все равно как поднять в магазине с
пола оброненный кем-то список продуктов и вдруг осознать, что есть, оказывается,
другие, куда более завлекательные диеты, чем та, которой ты придерживаешься.
Впервые в жизни я почувствовал, что мне самого себя недостаточно.
Анна-Луиза почти всем нравится, потому что производит впечатление абсолютно
нормальной девчонки: хорошие оценки, вельветовые брюки, пшеничного оттенка кожа
и мягкий силуэт плюс умение общаться с ребятами, задвинутыми на компьютерах. Мне
она представляется скорее каким-то неведомым существом, втиснутым в манекен из
плоти, которое только и ждет подходящего момента, чтобы выскочить наружу. АннаЛуиза
каким-то образом умеет извлекать у меня из уха монетку за монеткой. По
ночам мы с ней отправлялись спасать домашние растения, которые люди забывают
иногда на улице -на крыльце или на балконе. Если мы с ней едим яичницу и АннеЛуизе
попадется вдруг крошечный кусочек скорлупы, ее тут же вырвет, как однажды
случилось в блинной в Айдахо. Как-то раз в конце весны я тайком пошел за АннойЛуизой,
когда она прогуливалась по центру, пытаясь увидеть ее как бы глазами
постороннего прохожем - юные ноги, такие нежные, под короткой, в складку,
юбочкой, да и погода выдалась что надо, - как вдруг, шагая под безоблачным синим
небом, она вытянула вперед руку, словно на нее только что упала капля дождя.
Представляете?
А вот что представляю я: я сажаю в землю аккуратно срезанные волоски Анны-Луизы,
как какие-нибудь тоненькие стебельки высушенных цветов, и наблюдаю как из них
вырастают подсолнухи. Или: я зарываю в землю карманный калькулятор, набрав на
жидкокристаллическом экране ее имя, а потом смотрю, как из земли бьют стрелы
молний. "А слабо нам с тобой открыть ресторанчик с "морепродуктами"?" - говорит
Анна-Луиза, когда ей охота меня помучить. И это любовь.
Занятия закончились, и Анна-Луиза утопает в черной обивке сиденья моего
"ниссана" - иначе Комфортмобиля, - теребя игральную карту с дамой пик, которая
болтается на шнурке у нее на груди: так, пустяковина, мой самодельный сувенир,
врученный ей в прошлую субботу. Она окунает меня в теплые, пропитанные запахом
жевательной резинки без сахара волны дыхания, и мы с ревом отваливаем от дверей
колледжа.
- Господи, до чего же уродливое строение, - говорит она, провожая взглядом
отступающий вдаль главный корпус Ланкастерского муниципального колледжа. - Сразу
видно, что архитектор - мужчина.
Она права. Ланкастерский колледж, сложенный, как это было принято в семидесятые,
из грубых цементных кубов, напоминает нагромождение вышедших из строя
кондиционеров, соединенных между собой короткими и узкими решетчатыми переходами
- такие устраивают хомячкам в клетке, чтобы бегали туда-сюда. Фасад колледжа
"облагораживает" увеличенное в десять триллионов раз подобие молекулы лексана из
стальных додекаэдров, образчик городской скульптуры, которому самое место было
бы в прежней, коммунистической Германии перед штаб-квартирой "Штази".
- Да, вид у него мрачноватый, - соглашаюсь я.
- Полный мрак. Если кто захочет снять кино про мрачное, беспросветное будущее,
натуру искать не надо - вот она!
Учеба.
Анна-Луиза учится на коммерческом, на втором курсе. Я на втором курсе по
специальности управление отелями/мотелями. Оба мы, ясное дело, студенты
Ланкастерского колледжа -фабрики по выпуску интеллектуального молодняка, нашего
местного Гарварда в масштабах округа Бентон.
Мне кажется, у моей специальности - отели/мотели - есть будущее. Я вообще люблю
гостиницы, потому что в гостиничном номере у тебя нет биографии, никакой истории
за спиной - только твоя суть. У тебя такое чувство, будто весь ты сплошь
потенциал, и тебя вот-вот всего перепишут заново, будто ты новехонький, чистый
лист, 8/4x11 дюймов белой бумаги. Без прошлого.
Десять лет назад, когда мне было десять, а Дейзи восемь, - вскоре после убийства
Джона Леннона (Джасмин как раз улеглась в окружную больницу рожать Марка), - дед
с бабкой уволокли нас с Дейзи в гостиницу на Гавайях. Мы приземлились в Гонолулу
поздно вечером, и пока ехали по авеню Калакауа в Уайкики, я впал в глубокий,
пропитанный экзотическими ароматами сон. Помню, что утром, когда я проснулся и
вышел в вестибюль на первом этаже, я испытал такое чувство свободы и
раскрепощения, которого с тех пор, кажется, уже больше не испытывал. Мою белорозовую,
континентальную кожу обдувал тихоокеанский бриз, и я вдруг заметил, что
гостиница-то без дверей, - накануне вечером я этого, видно, не понял.
Представляете? Гостиница без дверей! Есть и такие. С тех пор, когда я думаю об
идеальном месте, я знаю - это гостиницы.
Мы с Анной-Луизой плывем по белесым, "цвета топленого молока", равнинам, и нам в
моей машинке хорошо и уютно ехать и вдыхать классную электронную музыку - песни
удрученных жизнью молодых британских ребят. Мы летим сквозь солнечный воздух,
мимо рощ полыхающих алым деревьев, мимо загонов, в которых лошади с храпом
вскидывают головы, и 70-миллиметровое небо над нами большое и синее, как в
картинке-головоломке, составленной минуту назад.
- Да, Тайлер, а гостиницу ты заказал? - спохватывается Анна-Луиза. Мы с ней
собрались через уикэнд съездить в Британскую Колумбию.
- Заказал, заказал.
- Марджинальную? На другую я не согласна. Мне нужна "атмосфера". - Под словом
"марджинальная" Анна-Луиза имеет в виду окрашенные ностальгической грустью,
хранящие дух пятидесятых годов заведения, где официанток почему-то обычно зовут
Мардж.
- Так точно.
- А называется как? "Бесстрашный зайчонок"? "Отважный утенок"?
- "Алоха"[4 - Гавайское приветствие.].
- И правда марджинальная. - Пауза. - Тайлер?
- Да-а?
- Ты моя тихая пристань.
- Ты мой торнадо, Анна-Луиза.
Природа вскоре кончается, и мы едем мимо издыхающего торгового центра
"Риджкрест", наполовину скрытого фанерными щитами; автостоянка практически
пуста, только лампочки в галерее под пирамидальной крышей отважно сияют. Навес
перед входом в кинотеатр на восемь залов, где работает Анна-Луиза, показывает
температуру и время: 52°F, 16:04 (по Тихоокеанскому часовому поясу).
- Я вот думаю, - говорит Анна-Луиза, - что, если будущее окажется похожим на наш
торговый центр?
- Как это?
- Ну так. Может, такое, может, сякое, может, всякое. Железобетонные конструкции
из нашей эпохи, а в окнах куски картона и пучки соломы. Заправки "Экссон" с
тростниковыми крышами.
- В раковинах бывших фонтанов на главной площади мирно пасутся козы.
- Вот-вот, Год 3001. Кругом дерьмо - не ступить. Мутанты лениво роются в мусоре
в поисках антибиотиков. Всякое производство прекращено. Мне кажется, в нашей ДНК
есть какой-то изъян, который снова и снова вызывает у человека потребность
скатываться назад, в дремучее средневековье.
Я задумываюсь над ее словами.
- Знаешь, Анна-Луиза, лично я не против, если культура общества потребления
вдруг возьмет и - фьюить! - сгинет в одночасье, ведь все мы окажемся в одной
лодке, ну и будем жить, ничего страшного, за курами ходить, феодалов чтить и все
такое прочее. Но знаешь, что было бы абсолютно невыносимо, ужаснее всего на
свете?
- Что?
- Если бы мы все копошились тут на земле в грязных обносках, разводя свиней в
заброшенных кафешках "Баскин-Роббинс", и я вдруг взглянул бы на небо и увидел
самолет - пусть там был бы всего только один-единственный человек - вот тут я бы
точно свихнулся! Или всеоткатываются назад в дремучее средневековье - или никто!
- Если ты и дальше будешь учиться шаляй-валяй, Тайлер, то в самолете полечу я,а
тыостанешься внизу пасти своих свиней.
- Не дави на меня, Анна-Луиза, у меня и так голова пухнет.
- От чего, например?
- Например, оттого, что сегодня я должен ехать разговаривать с Дэном.
- Не может быть!
- Может. Джасмин просит.
- А сама она когда его видела в последний раз?
- После инцидента с фломастером так и не видела. Теперь всё только через
адвокатов. И не то чтобы у него или у нее были деньги, ради которых имело бы
смысл разводить канитель.
- Как она?
- Вероятность осадков - двадцать процентов. Бросила есть готовые ужины из
супермаркета и снова подсела на свою чечевицу. Нам уже разрешается произносить
вслух его имя. Она в депрессии. Ей одиноко. Говорит, ее радует, что за все
время, пока тянется эта история, она не набрала ни фунта веса. Опять она без
мужа.
- Сколько прошло с тех пор, как он ушел?
- Месяц с хвостиком. Скатертью дорога.
- А ты его после этого видел?
- Только до отъезда в Европу, а уехал я в июне.
- Дрейфишь?
- Ага.
Дорога, по которой мы сейчас едем, соединяет торговый центр "Риджкрест" и Завод.
Единственный кусок живой природы на этом пути - низинка, затиснутая между двумя
убогими холмами, сразу за торговым центром, низинка, которую все местные
называют Луковой балкой, поскольку здесь выращивали эту сельхозрадость до того,
как всякие автомобильно-торговые перепланировки полностью "удалили" и
"переформатировали" прежний пейзаж. Дорога широкая, с плавными изгибами; у нас,
у местных, для нее есть название: шоссе Три Шестерки. Дальше, за Луковой балкой,
до самого Завода смотреть не на что - а это расстояние в добрых пять-шесть песен
магнитофона.
Ехали мы в тот день с Анной-Луизой в наше обычное место - ресторан "Улёт", иначе
- и с большим основанием - именуемый "Свалкой токсичных отходов". Теоретически
"Свалка" специализируется на техасско-мексиканской кухне, но "не будем кривить
душой, - как говорит Анна-Луиза, - обычная столовская жрачка, приправленная
халапеньо[5 - Зеленые стручки мелкого жгучего мексиканского перца.]. Ну и
нормально. Марджинально".
У меня дежурное блюдо в "Свалке" - гамбургер "фунгус-гумунгус": мясной фарш,
который хозяин, мистер Веласкес, закупает у мафии (оптом, несомненно, вместе с
осиновыми опилками и прокрученными через мясорубку жертвами заказных убийств) и
который перемешан с большим, даже чрезмерно большим, количеством кусочков
грибов, мясистых и пружинистых, как свеженаструганная китовая ворвань. АннаЛуиза
всегда берет диетическую кока-колу.
- Тайлер, - говорит Анна-Луиза, когда мы подъезжаем к "Свалке", - я, знаешь ли,
скучала по тебе, пока ты был в Европе.
- Я тоже по тебе скучал.
- Тайлер...- Пауза. - Там у тебя что-то было? Зря я спросила. Тебе неприятно? Я не
должна тебя спрашивать, это нечестно. Все, молчу.
- О чем ты?
- Да просто... - Она смакует эту минуту. - Ты теперь как-то д
...Закладка в соц.сетях
