Жанр: Драма
Погнали
...ком. А иногда, должен признаться,
мне начинает казаться, что это не так интересно. Но, с другой стороны, сама эта
мысль - она какая-то слишком уж человеческая, стало быть, ее надо отбросить.
Крисса снова смеется, за что я ей благодарен.
Меня уже явно заносит:
- Крисса, а может быть, ты не Кристина. Может быть, ты Христос. И ты прощаешь
меня. А Христос, интересно, смеялся когда-нибудь или нет? Надо посмотреть в
Библии. Или можно поспрашивать у людей, которых мы встретим в пути. Да, кстати,
я только что думал об именах и названиях... что почти в каждом имени есть своя...
неоспоримая... запредельная поэзия, красивая и безупречная, как наскальная
живопись - которую создавал не один человек, а все поколение. Может быть, ты
Христос, а я - твой бестолковый друг, сбившийся с пути истинного. Обманщик,
мошенник, но с пламенным сердцем. И я спасу тебе жизнь, или пожертвую собой ради
тебе, или что-нибудь в этом роде...
- Билли, по-моему, ты гонишь.
- Тебе не хочется быть Христом?
- Нет.
- Ему тоже не очень хотелось.
- Может, умолкнешь уже?
- Хорошо, как скажешь.
Ей больше не хочется разговаривать. А у меня в голове крутятся разные мысли. На
самом деле, я - Млле. Дрессированный пес Христа. "Он исцелил раба женщины, но не
смог исцелить крестьянина от нездоровых пристрастий бить пса. И вот посланцы
вернулись в дом и обнаружили там раба в полном здравии и мертвого пса". Но мне
не хочется раздражать Криссу. Я знаю, как ей не нравится, когда я придумываю для
нее роли. Блядь, какой-то обломный сегодня день. Но закат все равно потрясающий.
- Посмотри, - говорит она вдруг. - Это наше?
Ее слова - как удар ножом в сердце. Что она хочет сказать? Что между нами все
кончено?
- В смысле?
- В смысле, что нам пора прекратить думать только о себе. Пора оглядеться
вокруг. Нам вроде как надо работать.
- Я знаю. Я и работаю.
Закат и вправду потрясный. Над холмами у нас за спиной. Его алые отблески как бы
мчатся за нами следом. Она обращает мое внимание на Отца небесного. Алые,
розовые и зеленые сгустки света - как мозаика с вкраплениями бриллиантовых искр,
как сияющий гобелен в шахматную клетку, развернутый на все небо, но постепенно
его краски тускнеют в сумраке. Облака - золоченые гончие с красной пастью в
погоне за кроликом с динамитной сигарой во рту. На горящих боках у гончих
выбриты письмена. Я даже различаю слова. "Заберешь пончик и ни слезинки не
скроешь". Какой еще пончик?! При чем тут пончик?! И точно ли "ни слезинки"?
Может быть, "ни кровинки"? Или "ни травинки"? Гигантский клетчатый плед,
растянутый на столбах, расползается прямо на глазах, и холодный промерзший мир
расплывается пятнами, и рябящий ветер разносит снежную крошку, которая слипается
радужным панцирем на обочине. Как будто полчища жуков выстроились вдоль дороги,
и это красиво - так красиво, что хочется спать. И все ликует и радуется в
тишине, промолвила птица, которой не было. В тишине... неслыханной прежде...
19
В Рено мы приезжаем под вечер. Здешние цены приятно удивляют. Я даже не думал,
что в казино в центре города можно остановиться за такую смешную сумму. Но в
Рено, как оказалось, вообще все дешево. Это такая приманка, чтобы подольстится к
тебе и удержать здесь - а деньги ты будешь просаживать за игорным столом. Здесь
прячут часы, чтобы ты не следил за временем.
Номер у нас маленький, даже крошечный, но там есть все, что нужно: толстый
мягкий ковер, кошмарные картины в стиле вестерн на стенах, и пять видов мыла в
ванной. Но в целом все это производит гнетущее впечатление - словно загончик на
бойне. Весь город - как вкрадчивое оскорбление. Здесь к тебе неизбежно относятся
как к тупой скотине.
Невада всегда представлялась мне интересным местом, где все беспрепятственно
потакают своим безобидным порокам. Такой старомодный ковбойский салун, где
всегда есть свободный карточный столик, все девицы мечтают уединиться с тобой
наверху, спиртное течет рекой, и никто тебя не арестует за оскорбление
общественной нравственности. Земля, свободная от предрассудков. Развлекуха - для
всех.
На самом деле, здесь все безобразно, банально и мрачно. Город - как воплощение
развращенной вульгарной шлюхи и циничного шулера. Неон бьет тебе в спину
мерцающими ухмылками, и все вроде бы обещает веселье, но в задней комнате, за
фальшивыми стенами, поджидают с ножами в руках мускулистые горбуны с мозгами,
замкнутыми в смертельную цепь бессмысленного превосходства - раболепные и
равнодушные. Здесь ты - либо падаль, либо стервятник. Третьего не дано.
И когда окунаешься во все это, растерянный и беспомощный, поневоле задаешься
вопросом: может быть, это и есть та самая основополагающая реальность
человеческого существования? Оглядевшись по сторонам, я говорю Криссе:
- Хорошо, что я чистый. В смысле, ничем не вставился.
Все мечтают о чем-то своем, все зациклены на себе, все очень чувствительны к
грубой лести, у всех свои слабости, которым здесь потакают вовсю - вульгарно
ласкают и гладят по пузу наше непомерное самолюбие, тянут из нас деньгу. Это
обидно - когда тебя держат за идиота, но мы все равно поддаемся на эту уловку. Я
отдам тебе все свои деньги, только дай мне почувствовать себя пупом земли.
Я устал, меня все раздражает. Я напряжен и встревожен - наркота почти на исходе.
И я знаю, что будет завтра. Завтра я буду почти в невменяемом состоянии бегать
по улицам в поисках местных дилеров. Да, именно так все и будет, я знаю. Но все
равно добиваю остатки спида, оставив на утро самую малость.
Вставляет нормально: насморк проходит, боль в мышцах тоже слегка отпускает, но
настроение по-прежнему на нуле. Я весь раздраженный и злой. Включаю телик.
Какая-то идиотская комедия про подростков, которые ржут, как кони, над
дебильными шутками, так что тянет блевать. Хочется схватить за волосы вон ту
жирную телку и вон ту, симпатявую, и со всей силы столкнуть их лбами, так чтобы
их черепушки разбились, как перезрелые овощи, и пусть их скушают жуки-червяки.
Перерыв на рекламу - тот же непробиваемый идиотизм. Меня сейчас точно стошнит.
Зловещий слезливый ролик от "социальной службы": беспризорный ребенок, вроде бы
девочка, с явными замашками потенциальной убийцы. "Заберем ее с улицы..."
Американские улицы, судьба-злодейка...
Хочется спрятаться от всего этого, убежать далеко-далеко, но бежать некуда, и я
сижу, весь подавленный и убитый. Крисса меня не обогреет, не приютит. Какого
хрена я здесь делаю? Хочу домой, в Нью-Йорк. Деньги, машина, кредитная карточка,
номера с кондиционером, Крисса и все остальное - на фига мне все это, если нет
наркоты?! Без наркоты я вообще никакой. Неужели вам непонятно?! Вы все, что -
сговорились?!
Блядь, блядь, блядь. Впереди еще одна ночь. Снаружи - шум уличного движения,
жидкий радужный свет, и эта комната, равнодушный гостиничный номер в Рено, штат
Невада, и сальная корка смерти, вторгающейся исподволь, время, наждачные
струпья, напластования теста из времени облепляют меня, лезут в рот, вкус, запах
пота, прогорклый запах времени, растраченного впустую, тошнотворный запах дерьма
и блевотины. И рядом нет никого. Вообще никого. И я столько раз проходил через
это, для меня все знакомо, и я знаю, что тут ничего не поделаешь, надо просто
терпеть и ждать, пока оно не пройдет само. Что-нибудь предпринимать -
бесполезно, и к тому же, я слишком слаб, чтобы что-то предпринимать.
Крисса не знает, каково мне сейчас. Я говорю ей, что мне не нравится этот город,
он нагоняет на меня тоску. Мне страшно. Я боюсь предстоящей ночи, но это
покорный, смиренный страх. Страх солдата на фронте. Добиваю последний запас.
Дорожка - тоненькая, как нитка. Звоню в обслуживание номеров и прошу принести
ужин, пока я еще могу есть. В маленьком холодильничке - неплохой выбор
спиртного, и у нас еще осталось немного травки.
Крисса думает, что я избавился от своей пагубной привычки. Я тоже так думал. И,
может быть, так оно и есть; может быть, меня просто корежит от общего
недомогания, может быть, я подхватил легкий грипп, а тут еще и бессонница, как
назло, и основная моя проблема - страх перед незнакомой открытой реальностью, но
это уже не имеет значения. В таком состоянии я ни на что не способен. Мое
главное дело - поиски дозы. Без дозы все остальное вообще нереально.
Я забираюсь в постель. Пью, курю, смотрю телик и жду. Криссе я говорю, что,
похоже, слегка простудился. Из носа течет, я постоянно чихаю. Когда она
засыпает, я приглушаю звук на телевизоре. Я то смотрю телик, переключаясь с
программы на программу, то пытаюсь читать, но вообще ничего не воспринимаю.
Похоже, я скоро засну. Но потом придется просыпаться - а просыпаться совсем не
хочется. Выключаю свет, и еще долго ворочаюсь на постели, и засыпаю только под
утро. Простыни все промокли от пота.
Полдевятого утра. Принимаю душ и выхожу на улицу - не потому что мне так уж
хочется выйти, а потому что я просто не представляю, что еще делать. Людей на
улицах мало, и большинство из них - пьяны в хлам. Прохожу пару кварталов и
понимаю, что идти, собственно, некуда. Еще слишком рано, и это не Нью-Йорк. Я
понятия не имею, где здесь добывают продукт. В общем, я потихоньку впадаю в
уныние, похоже, что все бесполезно, и надо смириться, но я парень упрямый, и
продолжаю ходить кругами, непонятно на что надеясь. Яркий солнечный свет режет
глаза.
Прохожу мимо свадебных часовен, где можно пожениться, не выходя из машины. Мимо
ломбардов и казино. Мимо порнографических кинотеатров. Кто туда ходит? Зачем? Не
знаю, и знать не хочу. Это невежливо и неприлично - все равно, что таращиться на
обожженное лицо человека, пострадавшего при пожаре. Я не из тех, кому любопытны
чужие увечья и боль. У них тоже есть чувство собственного достоинства, но это не
моя метафора. Просто мне грустно и страшно - страшно увидеть в них себя. От
людей в этом городе у меня все чешется, хочется просто смахнуть их с себя, как
насекомых, и добыть дозу, и улететь.
Я не хочу, чтобы Крисса видела меня в таком раздрае, так что я продолжаю бродить
по улицам. Покупаю газету и сажусь на скамейку, нагретую солнцем. Сижу часа два,
убиваю время: читаю, курю. Самочувствие - хуже некуда. Из носа течет, все тело в
поту. Только это не настоящий пот, а та вонючая, как испорченный сыр, испарина,
когда все, что есть мерзкого у тебя внутри, выступает сквозь поры наружу. Живот
крутит от боли, все мышцы как будто сведены.
Ближе к полудню я, наконец-то, отслеживаю в толпе пару-тройку парней и девчонок,
которые, вроде бы, могут избавить меня от страданий. Мелкое уличное хулиганье,
костлявые мальчики, которые отпускают усы, чтобы казаться старше, и
размалеванные девчонки: прыщи, хмурые взгляды, татушки, одежда из секонд-хэнда.
Я встаю со скамейки и опять начинаю ходить кругами в поисках нужного человека, к
которому можно будет подкатиться. Украдкой оглядываюсь по сторонам, чувствуя
себя школьником-дегенератом - тем самым придурком, которого никогда не берут
играть, или если берут, то последним. В общем, хожу по улице, плотно сдвинув
платины защитного панциря. Ощущения странные: как будто мне трудно
передвигаться. Какой-то я весь заторможенный и неуклюжий. Одеревенелый. Мне надо
держаться легко и раскованно, чтобы расположить к себе этих мальчиков-девочек,
моих братьев-сестер, но я себя чувствую просто последним лохом, которого только
ленивый не кинет, и я знаю, что это заметно.
Я старый, больной идиот, которому надо ширнуться. Деньги у меня в кармане - это
не мои деньги. Это их деньги. Я - как солдат-дезертир, который знает, что его
обязательно засечет патруль. Я понимаю, что так нельзя, но ничего не могу
поделать. И что хуже всего - вдруг приходит мне в голову, - они могут подумать,
что я какой-нибудь робкий педик, который вроде и хочет с ними заговорить, но
никак не соберется с духом. Блядь. Я хочу быть крутым и развязным, хочу быть
таким же скучающим и молодым, и чтобы мне все было по хую, хочу говорить на их
языке - но, как говорится, имею желания, но не имею возможности. Я растерян,
надломлен. Я на грани отчаяния.
Останавливаюсь напротив задрипанного магазинчика одежды, перед входом в который
собралась небольшая компашка. Надеюсь, что кто-то из них подойдет ко мне, как
это всегда происходит в Нью-Йорке. Но они меня не замечают. Верней, замечают, но
в упор не видят. Я вижу, что я их нервирую, но все равно продолжаю стоять и
ждать. Минуту, еще минуту, еще минуту. Наконец, один из парней отрывается от
компании и куда-то идет. Я быстренько перехожу через улицу и устремляюсь
вдогонку.
- Привет, - говорю.
Он только косится на меня, но молчит.
- Слушай, парень, - продолжаю я, - я, вообще-то, нездешний, и мне сейчас очень
погано. Мне надо ширнуться, но я не знаю, где тут у вас достать джанк. Может, ты
мне поможешь? Я заплачу.
Он как будто меня и не слышит.
- Вот, видишь, - я задираю рукав и демонстрирую исколотую вену.
- Ты откуда? - говорит он.
- Из Нью-Йорка.
- Я там был один раз. Девчонки у вас там классные. Ты "У Джорджа" бывал?
- У Джорджа?
- Ага, такой бар в Виллидж.
- В первый раз слышу.
- Сходи как-нибудь. Клевое место.
- Угу, я запомню. - Блядь, блядь, блядь. - Так как тут у вас с наркотой?
- Здесь тебе не Нью-Йорк. Могу достать малость грибов.
- Я уже понял, что здесь не Нью-Йорк. Мне нужен джанк.
- Я подумаю, что можно сделать.
- Ага, ты подумай. А я в долгу не останусь.
- Свяжемся тогда позже.
- Ага.
- Мне надо будет взять тачку...
Я достаю из кармана двадцатку и сую ему в руку. Он смотрит на деньги.
- Где ты остановился?
- В отеле. Но туда нельзя. Может, где-нибудь встретимся? Говори, где и когда.
- Ну, давай на Четвертой, возле "Харди". Это здесь, за углом. Тебе сколько
нужно?
- Чего сколько - граммов? Ну, где-то на сотню баксов давай, ага? Может быть,
больше. Все зависит от качества.
- Угу. Значит, у "Харди", где-нибудь в три часа дня. Ничего не обещаю, но
постараюсь достать.
- Замечательно, - говорю. - И вот еще что: если не будет джанка, тащи все, что
есть - перкодан, морфий, кодеин, дезоксин. Ну, в общем, все, что найдешь.
- Понял.
Мы расстаемся, и я возвращаюсь в отель.
Не очень приятно сознавать, что все, что ты собой представляешь - это сплошное
притворство. Как-то оно удручает. А для меня это великая роскошь - делать вид,
что, кроме наркотиков, у меня в жизни есть что-то еще, что имеет значение.
Захожу в какой-то маленький бар без названия, который попадается мне по пути.
Внутри прохладно и сумрачно. Пахнет табачным дымом и дезинфицирующим средством,
как в большинстве американских баров. У дальней стены - ряд игровых автоматов.
Сажусь у стойки. Беру виски и пива.
У меня кружится голова, но через пару секунд все проходит. Сердце как будто
увеличивается в объеме. Я зеваю. Глаза слезятся. Я потягиваюсь, словно только
проснулся. Перед глазами пляшут какие-то искры. В голове пусто. Голова, как
воздушный шар, уплывает куда-то вверх, к потолку, а потом все сдвигается и
обрывается, и я снова сижу у стойки, и все тело покалывает. Такое ощущение, что
я сейчас просто растаю. Как снег. Хотя самочувствие, как ни странно, не такое уж
и поганое. На самом деле, я уже начинаю верить, что смогу пережить ломки и
избавиться от зависимости. Все так ясно, так резко. Так по-настоящему. Я вижу
свое отражение в зеркале за стойкой. Я как будто сижу там в засаде, внутри
затуманенного стекла, за батареей бутылок, в двойном пространстве, отраженном в
самом себе. Беру стакан, отпиваю виски.
И вдруг вспоминаю: поэзия. Я сегодня читал Берригана. Мне так себя жалко.
Бедный, бедный я. Да, поэзия. Она была и во мне, но я ее бросил. Пытаюсь
вспомнить: я сам ее бросил, или это она от меня ушла? Кажется, я опять
обломался. Вернись обратно, кретин. Поэзия - это единственная соединительная
ткань. И мое желание ее испортить происходит единственно из любви. Я слишком
сильно ее люблю. Но поэзию не разрушишь - ее можно лишь спрятать или задвинуть
куда подальше и потерять. Поэзия - в жалости. Кто это сказал? Уилфред Оуэн?
Рождество на земле. Милосердие. Сострадание. Да. Но жалость - она как замок
размером во всю вселенную, и там, в этом замке, есть комнаты, где живет страх, и
кадки с чистой водой, куда ты опускаешь лицо, и т.д., и т.п. Может быть, там
нельзя жить постоянно, но зато можно туда приезжать на время, и мое
отвратительное безрассудство и слепота еще способны передавать взаимодействие
поэзии и жизни, ее воплощение, ее слова, и у меня все получится - прямо сейчас,
если я буду настойчивым и упорным, смиренным и скромным. Хочется плакать. К чему
весь этот маскарад? Но возможно ли по-другому? Может, и нет. И я сейчас просто
размяк. Но награда маячит перед глазами. И не важно, чья это награда. Именно это
и делает поэзию поэзией. Погоня за вдохновением, отказ от себя. Свобода от плоти
и сущности - от своего естества. Кто-нибудь, освободите меня. Мне страшно. Мне
страшно, что кто-то увидит меня. Освободите меня, пожалуйста. Сделайте так,
чтобы я позабыл о себе. У меня никогда не получится, никогда... Ладно, проехали.
Смеюсь над собой. А что еще остается?! Когда я в последний раз принимал метадон?
Три дня назад? По идее, меня сейчас должно крючить, корежить и колотить не подетски.
Не считая последних двух дней и периодических редких срывов, я не
вмазывался уже несколько месяцев. Но если это - самые страшные ломки, тогда у
меня, может быть, и получится завязать. Из носа течет непрестанно, почти все
время я брежу, и плохо сплю, но, может быть, у меня получится. Может быть, я
смогу. Господи, это было бы замечательно: пройти все до конца и выйти на той
стороне. Но буду ли я в состоянии работать? Вот в чем вопрос. Это все-таки не
увеселительная поездка.
Все тело - как колотый лед. Пытаюсь встать на ноги, но перед глазами опять
пляшут искры. Плюхаюсь обратно на табурет, одним глотком допиваю виски и
заказываю еще. Резкий дух и вкус виски - божественные ощущения.
Рядом, через один табурет от меня, сидит пожилой дядька с изрытым оспинами
лицом, в дымчатых очках. Когда я заказываю еще виски, наши взгляды встречаются.
- Как жизнь? - скрипит он.
- Ну, уже лучше. А как у вас?
- Как всегда, то есть, бывает и хуже.
Я жду, что он скажет что-то еще. Но он молчит, и тогда я говорю:
- У вас есть знакомые джанки?
- Джанки? Это которые колются? Ну да, знавал я таких ребят. Был у меня один
приятель. Билл.
- Что?
- Я говорю, был у меня приятель. Джанки.
- Билл?
- Ну да, Билл. Он был музыкантом.
У меня внутри все обрывается, глаза подозрительно щиплет.
- И что с ним случилось?
- Дал дуба.
- Он был вашим другом?
- Он был джанки, и этим все сказано. Закрутил шуры-муры с моей старухой. Увел ее
у меня, сделал шлюхой. Тот еще прощелыга. Из тех, которые никогда своего не
упустят. Мы все ужасно расстроились, когда он умер - что не успели его прибить.
Я усмехаюсь и жду продолжения, но дяденька умолкает уже насовсем. Смотрю на
него: такой крепкий старик, сидит руки в боки, похожий на корень какого-то
темного дерева, с изборожденным морщинами выразительным лицом, жестоким и мягким
одновременно, и очки у него на носу - как какая-то детская шутка, а шляпа на
голове - словно ком серой земли с пробивающимися ростками. Я смотрю на этого
человека, и мне вдруг становится страшно. Я быстро встаю, выхожу из бара и
направляюсь прямиком в отель. Глаза слезятся, голова кружится.
- Крисса, мне страшно.
- В смысле?
Я сижу на краешке кровати. Крисса сидит на своей кровати, прямо напротив меня. Я
никак не могу продышаться. Дыхание сбивчивое и поверхностное. Наконец мне
удается сделать более-менее нормальный вдох.
- Мне надо тебе кое в чем признаться... на самом деле, я не совсем завязал. У меня
не простуда, а ломки. Я только что бегал по улицам, искал, где тут можно чего
достать. Это было ужасно. Мне страшно. По-настоящему страшно. Я думал, что я в
завязке, что у меня получилось. Я очень хотел, я пытался... я был уверен, что у
меня получилось...
Она молчит. Почему сегодня все молчат? Как будто я говорю в пустоту, или в
зеркало, или в резиновую стену, и слова отскакивают от нее и липнут ко мне, или
к бездыханному мертвецу, который напрягает свой мертвый слух, чтобы услышать
хоть что-то, и я уже изнемогаю от непомерных усилий перевести это молчание на
язык слов, и сам спотыкаюсь на каждом слове, но продолжаю искать правильные
слова - продолжаю искать, но тщетно.
- Да, я знал, что это будет непросто, - говорю я. - За все надо платить... и я был
готов заплатить... Но, блядь, теперь-то какая разница?! Прости меня, Крисса.
Видишь, я весь в соплях. Мне сейчас очень плохо. Сегодня я вряд ли смогу
заснуть. И есть ничего не могу. Черт.
- Я могу тебе чем-то помочь?
- Не злись на меня.
- Я не злюсь.
- Мне страшно. Страшно, что я найду наркоту, и страшно, что не найду.
- Я знаю. То есть, я понимаю... Я помогу тебе, Билли. Тебе надо как следует
постараться и вообще не искать. И не брать.
- Но как мне работать в таком состоянии? Я же вообще никакой. Ни на что не
гожусь. Я в полном раздрае. И вообще, я сейчас заплачу. Знаешь, мне хочется
плакать.
- Ну, так поплачь. Иди сюда.
Я встаю, разворачиваюсь и сажусь рядом с ней; она обнимает меня за шею и кладет
мою голову себе на плечо. Я как-то неловко вывернул шею, так что мне даже
больно. Крисса падает на спину, увлекая меня за собой, и теперь мы валяемся на
ее постели, и моя голова лежит на груди у Криссы. Ощущения странные. Я такой
большой, а она такая маленькая. И вообще все странно, и я себя чувствую куклоймарионеткой,
и тошнота подступает к горлу.
- У меня изо рта не воняет?
- Да нет, не особенно. Виски пахнет.
- Я тебе блузку испачкаю. - Глаза у меня слезятся, сопли текут в три ручья.
- Забудь про блузку. Делай, что тебе нужно.
Закрываю глаза. Какая она хорошая, Крисса. Какая добрая. Она положила руку мне
на висок, и я вжимаюсь лицом ей к грудь, и глаза у меня закрыты, я - в темноте,
и мне так одиноко, и страшно, я весь измучен, сил нет никаких, я удручен и
растерян, но в то же время мне так спокойно и так уютно, и мне себя жалко, но
мне не противно от этой жалости, потому что я такой слабый, и так благодарен
Криссе, и мы оба срываемся, падаем, словно листья, в огромную прорезь, и я
цепляюсь за Криссу, и она вовсе не против держать меня, и сердце сжимается у
меня в груди, и высыхает, и превращается в камень, и она говорит:
- Я тебя люблю...
Как такое возможно? Но я все равно не плачу, хотя очень хочу заплакать. В голове
бьется вопрос: что это значит? Почему она это сказала? Зачем? Она хочет меня
поддержать, но ее слова звучат как-то неправильно. Я молчу, и мое молчание
превращает ее слова в страшный дом с привидениями из детства, сумрачный и
пустой, и печаль, наконец, низвергается, и меня прорывает, и я плачу, и все
снова становится настоящим, и мы возвращаемся к первоначальному сценарию, или
как это лучше назвать, и я рыдаю, и хлюпаю носом, и вся ее блузка в моих соплях,
и она меня любит, как красивая мама, а я - ее непутевый ребенок, и мы с ней
можем заняться изысканным сексом, если захотим. Но сейчас мы не хотим никакого
секса, а я все плачу и плачу, и это так хорошо, хорошо и ужасно, потому что уже
слишком поздно, и еще лучше, еще ужаснее, именно потому, что поздно; и я засыпаю
в слезах, но просыпаюсь уже через пару минут, еще слабее, чем раньше - такой
потерянный и усталый, и я делюсь с Криссой своей усталостью, и это так жестко, и
так прекрасно. Хочу попросить у нее прощения еще раз, но мне надоело просить
прощения. Мне надоело, что я всегда и во всем виноват. Мне от этого никакой
радости.
Наверное, я должен ей рассказать, что ее ждет. Так будет честно.
- Ты приготовься: я буду ходить весь надутый, в плохом настроении. Буду на все
раздражаться и психовать. Я постараюсь следить за собой, но если я буду
срываться, ты это не принимай на свой счет.
Сразу становится легче. Всегда становится легче, когда можно выговориться. Когда
пытаешься слезть с иглы - это суровое испытание. Но я знаю: оно скоро
закончится, как наказание, как обвинительный приговор. Это не неминуемая судьба,
не жестокий рок, от которого не спастись. Я преисполнен надежды, я думаю, мне
должно хватить сил. Но мне все равно тяжело. Крисса рядом, и это очень помогает;
плюс к тому, в этом странном городе и вправду непросто добыть наркоты, что вроде
как тоже мне на руку.
Я говорю Криссе про того парня, с которым мы договорились встретиться в три
часа, и тут же вся моя решимость как-то увядает. Я не могу согласиться с тем,
что мне не надо идти на встречу. Начинаю что-то объяснять. Ощущение странное:
как будто мой голос звучит сам по себе. Без моего участия. С виду я, вроде,
нормальный, но внутри меня крючит и дрючит, я опять одинок, я в отчаянии -
защищаю свои инфантильные представления о справедливости, но даже мне самому
понятно, что все мои пылкие доводы звучат натянуто и фальшиво. Себя не обманешь.
Я пытаюсь быть честным, последовательным и логичным. Говорю, что мне все равно
надо встретиться с этим парнем: может быть, у него будет "валиум", и тогда я
смогу заснуть, и вообще, мне сейчас нужно какое-нибудь сильное успокоительное -
но про себя-то я знаю, что если парень притащит мне джанк, я возьму товар, не
раздумывая. Мне очень не нравится, что приходится спорить с Криссой. Я хочу быть
один. Зря я ей все рассказал, очень зря. То есть, конечно, не зря, и все же...
Дело близится к трем, и я говорю Криссе: держи меня - я себе не доверяю. Я
говорю ей, о чем я думаю: изобретаю себе оправдания, почему мне так нужно
ширнуться. Мне становится легче. Все-таки хорошо, когда ты не один. Первый
кризис прошел.
Весь день я пью и смотрю телевизор, больше меня ни на что не хватает. Днем еще
не так страшно. Самое страшное будет ночью. Я обливаюсь потом. Зеваю. Брежу. Из
носа течет, глаза слезятся. Ближе к вечеру пробивает понос. Мышцы болят, как
будто там у меня внутри - куски искореженного алюминия, и мне трижды приходится
изобретать причины, чтобы выгнать Кри
...Закладка в соц.сетях
