Жанр: Драма
Погнали
...т во
мне это место. Оно - словно ценный и хрупкий дар, который надо принять с
благодарностью и хранить очень бережно.
Это все - очень личное. Как разговор с Богом один на один. Проникновение в самую
суть. Это не то, что поможет мне в жизни, это - прорыв в бесконечность.
Я медленно объезжаю район. Слышу, как шины шуршат по асфальту. Смотрю, подмечаю
детали, впиваю их маленькими глотками сквозь лобовое стекло. Так проходит часа
два. Сигналы, поступающие в сознание, постепенно накапливаются, и достигают
критической массы, я уже в полной растерянности - продвигаюсь наощупь, в полном
недоумении, пытаюсь схватить ускользающую реальность прошлого, пытаюсь
вспомнить, каким я был в десять или в четырнадцать лет - что я чувствовал, о чем
думал, как воспринимал этот мир и себя в этом мире, - бережно и осторожно, чтобы
нечаянно не разрушить чары. Это - то состояние, которого никогда не достигнешь,
если будешь идти к нему напрямую. Это как локализация электрона, как волшебный
подарок в сказке, чье волшебство будет действовать только на определенных
условиях. То, что еще остается доступным - это любовь и тоска в прожилках
страха, злости и недоумения, и это навязчивое желание взорваться, рассеяться
дымом и вырваться на свободу, и щемящая грусть, потому что ты знаешь, что этого
никогда не будет, и ты такой маленький, слабый и одинокий, такой капризный и
самовлюбленный. Представьте себе огромное открытое пространство, в котором есть
что-то гнетущее и холодное, и где-то там, среди бесконечных расплывчатых
сумерек, теплится крошечный завиток яркого света - один в числе многих, но
отделенный от них серой мглой, он не знает, что есть и другие такие же, потому
что такое правило; он уверен, что он один во вселенной, - еще одна маленькая
частичка, в которой сосредоточена вся энергия жизни и смерти. Это я в семь лет.
Энтропия - это такое правило. Впрочем, мне это даже нравится.
Мне нравятся эти сюрпризы памяти. Словно подарки на Рождество. Я проезжаю по
улицам, которые напоминают мне о друзьях детства, мимо торгового центра, мимо
школы, мимо площадки для игр, мимо зеленых тенистых сквериков - их осталось уже
не так много, - просто катаюсь, на ту сторону речки, на эту, и наконец мне
становится скучно и как-то даже не по себе, в душе поселяется странная
неуверенность, восприятие притупляется. Память перегружена, обработка данных
застопорилась. Я разворачиваюсь и еду обратно в центр.
32
В центре - как я теперь понимаю, пострадавшем за это время значительно больше,
чем мой тихий пригород, - я заезжаю в кафешку, чтобы перекусить, и еду домой.
Крисса еще не вернулась. Я принимаю волевое решение повременить с очередным
перкоданом. Сажусь у окна со стаканом виски и открываю свою тетрадку.
Тетя Джейн вернется с работы только через час. Все-таки хорошо побыть одному.
Мне здесь нравится. Очень уютно. Я даже не сомневаюсь, что все тетины ученики от
нее без ума. Тетя Джейн - прелесть. Что-то меня пробивает на нежности. Я иду в
ее спальню и открываю шкаф. Смотрю на ее одежду. Потом захожу в ванную, нахожу
там корзину с бельем, приготовленным в стирку, достаю тетины трусики и
бюстгальтеры, перебираю их пальцами, нюхаю - что унижает меня и ее, но белье у
нее очень красивое. Я бросаю ее вещички обратно в корзину и возвращаюсь в
гостиную.
Что я делаю? Я не знаю. Иногда так бывает: какая-то часть твоего существа, дикая
и неразумная, о которой ты, может быть, даже не знал, что она вообще есть, вдруг
вылезает на свет и тянет тебя за собой, и ты покорно идешь - к какой-то
обманчивой, мнимой цели. Ты идешь, не раздумывая. Потому что не хочется ни о чем
думать; потому что, когда начинаешь думать, то начинаешь и сомневаться, а стоит
ли, и можно пропустить что-нибудь по-настоящему интересное и приятное. Может
быть, именно это имеют в виду, когда говорят: "бес попутал". Я опять себя
чувствую Суперменом, Гамлетом Криптонским, я наделен нечеловеческой силой, и
ничто меня не остановит - моя свобода не знает границ. Я - Гамлет, плывущий в
крови, словно пьяный корабль, и даже если я вдруг зависаю, поток крови несет
меня дальше, куда-то туда, далеко-далеко, и мне это нравится. Мне нравится эта
безвольная слабость - она спасает меня от слабости, делая еще слабее. Слабость -
как явь и сон, как тихий плач. Я улыбаюсь себе хищной волчьей улыбкой и отпиваю
еще виски.
Вскоре я слышу, как подъезжает машина: это приехала тетя Джейн. Она заходит, и я
улыбаюсь - тепло и радушно. Я действительно рад ее видеть. Даже странно, что
простая улыбка может быть такой выразительной и драматичной, и что сам драматизм
может быть таким чистым и искренним. Я и забыл о своем обаянии, а ведь я и
вправду умею, когда захочу, располагать к себе людей. Она не только мне верит,
она мне доверяет.
- Привет, племянник.
Звучит фальшиво. Она хотела, чтобы это звучало тепло и по-родственному, но
"племянник" никак не катит. Для меня в этом слове нет смысла. Образно выражаясь,
этим "племянником" она пытается снять наличность с закрытого счета и даже об
этом не подозревает. Я снова чувствую свое превосходство: в нашем с ней диалоге
я главный.
Я встаю, чтобы забрать у нее пакеты с продуктами.
- Привет, тетя Джейн. - Я говорю эти слова и подхожу к ней, и ее лицо
приближается, и заполняет собой все мое поле зрения, и я вдруг понимаю, что
смысл в наших словах все-таки есть, но такой смысл... особенный, он существует
только в форме особой примочки, предназначенной для конкретных целей, например,
для сексуальных забав. Ее щеки горят, на лбу, у самой линии волос - испарина.
Может быть, я ее убью. Шутка.
- А где Крисса?
- Не знаю. Наверное, где-то фотографирует. Мы с ней еще утром расстались, я
оставил ее в ресторане - общаться с аборигенами, а сам съездил в Гарденсайд.
- Правда?
- Это Крисса мне подала идею. Наверное, она посчитала, что в этом будет что-то
такое... ну, от искусства.
- Она замечательная. У тебя, вообще, все подруги такие приятные: симпатичные,
умные, творческие.
- Это чтобы съесть тебя.
- Что?
Я не знаю. Я смеюсь.
- Я не знаю. Не знаю, что это, блядь, было. Ой. Прошу прощения. В смысле, что я
ругаюсь.
- Все нормально, Билли. Будь собой. Со мной - можно.
- Правда?
- Конечно.
- Такое... серьезное заявление.
- Я надеюсь, что нет. Я надеюсь, со мной ты всегда себя чувствовал свободно.
- Но, Джейни, я же - ходячий облом. Я проебал свою жизнь.
- А кто из нас нет? Но не каждый способен писать такие стихи, как ты.
- На самом деле, я не пишу стихи.
- В смысле?
- Не знаю. Забей. Давай разберем продукты...
Мы идем на кухню и начинаем разбирать пакеты. Я понимаю, какая я все же сволочь.
Я сам себе отвратителен. Она накупила столько всего вкусного - все мое самое
любимое. Она даже помнит, что я люблю. Буквально за пару минут она сооружает
блюдо с закусками: свежий хлеб, хрустящие хлебцы, рокфор, бри, итальянские
маслины, икорное масло и даже копченые устрицы. У нее так же припасено две
бутылки вина, одну из которых мы тут же и открываем.
- Ну, рассказывай, что у тебя хорошего, - говорю.
- Ну, сейчас я играю Аманду Уингфилд в "Стеклянном зверинце"...
- Это которая мать?
- Да. Маразматичная, властная мать. Теперь я играю матерей.
- Но выглядишь ты замечательно.
- Спасибо, Билли.
- Нет, правда. Ты как будто беременная, - говорю я, смущая нас обоих. - Ну, в
смысле, что ты вся как будто сияешь. От тебя свет исходит.
- Просто я рада, что ты приехал.
- То есть, ты не беременная, а просто рада, что я приехал?
Она отпивает вина. Она не знает, что сказать. Я стараюсь держаться уверенно,
хотя, если честно, я очень слабо себе представляю, что я могу ляпнуть в
следующую секунду.
- Пойдем в гостиную, - говорит она. - И как тебе в Гарденсайде?
Мы собираем еду и вино на поднос и перетаскиваем все в гостиную.
- На самом деле, мне было жутко. Наверное, что-то похожее ощущает убийца, когда
возвращается на место преступления... или как будто ты приезжаешь в знакомый дом,
где все давно умерли. Я растерялся. Я не знал, кто я - и когда. Я был как
призрак. Но это было интересно. Круто было, мне даже понравилось.
- Ты про это напишешь?
- Да, наверное. Я не знаю. Может быть. Так или иначе. Собственно, для того эта
поездка и затевалась - чтобы писать, но я просто не знаю, подойдет это для книги
или не подойдет. Надо, чтобы слова сочетались с криссиными фотографиями. Тебе
обязательно нужно их посмотреть. Хочешь? Они у меня тут, с собой.
- Конечно, хочу. - Она допивает вино. - Только сначала я переоденусь, а то сижу
в этом училкином платье.
Пока Джейни переодевается, я достаю из сумки стопку криссиных фотографий.
Подливаю тете еще вина. Через минуту она возвращается, одетая в полинявшие
джинсы и старомодную белую блузку с высоким воротником-стойкой. Я иду в ванную и
глотаю еще один перкодан.
Она сидит рядом со мной на диване, я чувствую запах ее духов. Я весь на взводе,
во рту пересохло. Я отпиваю еще вина. Воздух как будто наэлектризован.
Интересно, а она сама чувствует эти токи, которые я от нее ловлю. Мне кажется, я
такой большой рядом с ней, а она - такая маленькая. Да. Хочется окутать ее
собой, вобрать в себя ее всю. Надеюсь, она будет пить и дальше. Она отпивает
еще. Я хочу взять ее за волосы, запрокинуть ей голову и влить вино прямо ей в
горло. Так, по-дружески.
Она смотрит фотки. Она уже моя или нет? Покорится она или нет? Получу я, чего
мне хочется? И как это узнать, ничего не испортив? Я уже почти не дышу. Я себя
чувствую, как подросток на первом свидании. Лицо все горит, щеки красные, как
помидоры, легкие как будто забиты камнями, каждый вздох дается с превеликим
трудом, в штанах - монументальный стояк.
Я себя чувствую необъятным, огромным. Я заполняю собой все пространство, я
поглощаю ее, всасываю в себя. Расстояние между нами - неисчислимо. Я -
разлившийся океан, где она тонет... уже почти утонула. И она даже не подозревает,
что я знаю, что она здесь. Во мне. Полностью в моей власти. Я смотрю на нее с
бесконечным холодным волнением и спокойной уверенностью. Да, я мерзавец, злодей
и скотина, но я все-таки человек, и я люблю ее. Я люблю ее. Я хочу облизать ее
всю, хочу засунуть язык ей в задницу. С любовью. Хочу кончить ей на лицо, хочу
обсосать ее изнутри. Хочу сделать так, чтобы ей было хорошо. Все, что я сделаю с
ней, я сделаю с благоговением. Я вознесу ее до небес. Она будет кричать в
экстазе. Она так удивится, моя любимая тетя. Она должна это знать, должна знать.
Ей будет так хорошо... ей понравится. Нам обоим понравится.
Я ставлю кассету, что-то из старенького мотауна. Мы пьем вино, смотрим фотки.
Нам хорошо. Мы довольны и счастливы.
Она восторгается фотографиями, так что они уже сослужили мне службу. Они немного
ее напугали и в то же время заставили ощутить себя частью большого мира - такого
огромного и волнующего, - и чтобы унять волнение, она пьет еще.
Мы обсуждаем фотки, и я ей рассказываю о своих мучениях, когда я пытался
придумать, что написать, чтобы текст подходил к фотографиям, и хотя она делает
вид, что все так и должно быть, я вижу - она польщена, что я говорю с ней о
"муках творчества" как с человеком, который все это знает и хорошо разбирается в
этом деле. За окном - серые сумерки. Скоро стемнеет.
Мы сидим совсем рядом, так близко друг к другу, и вот наступает переломный
момент. Мне кажется, я сейчас потеряю сознание, упаду в космическую пустоту. Я
протягиваю руку и обнимаю ее за талию. Это так странно и так интимно - ощущать
ее теплую кожу под блузкой. Это - как смерть. Она смотрит на меня с невинным,
наивным восторгом и благодарностью - ей так приятно быть рядом с любимым
племянником. Я привлекаю ее к себе, и этот невинный восторг у нее в глазах
рассыпается в пыль, когда я целую ее в губы. Ее губы - они даже лучше, чем ее
горячий живот у меня под ладонью.
Я закрываю глаза и пропихиваю язык еще дальше ей в рот. Какая-то доля секунды -
но Господи Боже, ее рот, как горячая печь, доисторический огонь, расплавленная
карамелька для взрослых. Как самый лучший приход, когда замирает сердце. Я
чувствую, как у меня напряглись соски. У нас общие гены, общая кровь - они
стремятся друг к другу. Так жарко, невероятно жарко.
Потом она отстраняется и смотрит на меня, удивленная, ошеломленная и
растерянная, но я вижу, что она не сердится. Наоборот, ее это, кажется,
забавляет. Лицо у нее все горит, и у меня - тоже, но я себя чувствую очень
уверенно. Я снова добился, чего хотел, я готов покорить очередную вершину. У
меня все под контролем. Я - решительный и надежный, умелый ведущий, которому
можно довериться. Как будто я - старший, а она - младшая.
- Билли. Что ты делаешь?
- Хорошо провожу время.
- Так нельзя.
- Почему? Тебе не понравилось? - я сам поражаюсь тому, как хрипло и сдавленно
звучит мой голос. А я-то думал, что владею собой.
Она молчит, а потом говорит:
- А мне надо было об этом задуматься?
И я понимаю, что она - моя.
- Нет, ты вообще ни о чем не думай. Просто пойдем со мной. - Я встаю и беру ее
за руку. Она тоже встает.
- Куда? - говорит. Так растерянно. Господи, это так возбуждает. Все так
волнующе. И неизбежно. Это - судьба. Я снова целую ее. Я такой огромный, а она
такая маленькая. И хотя я уверен в себе и, вообще, крут и неслаб, когда я целую
ее, у меня перехватывает дыхание. Она отвечает на мой поцелуй - пусть всего лишь
на долю секунды, - и это правильно и чудесно, легко и пронзительно. Свободной
рукой я хватаю бутылку вина и веду тетю к ней в спальню.
- Билли, нам надо поговорить.
- Я хочу, чтобы ты разделать. Хочу увидеть тебя без всего.
Она снова краснеет. Я отпиваю вина прямо из горлышка.
- Ты всегда этого хотел? - спрашивает она.
- Да, наверное. Я не знаю.
А разве я один такой?
- Я должна тебя остановить. Но я не хочу. Никогда не хотела тебя останавливать...
- Она имеет в виду, что раньше она всегда потакала моим проказам и покрывала
меня перед предками. Она всегда была за меня, всегда...
Мы уже в спальне, но она держится напряженно. Отошла от меня, встала поодаль.
Меня слегка раздражает, что она никак не избавится от своей роли доброй тетушки,
и при этом она вся такая застенчивая, такая робкая, как невинная девушка... и меня
это тоже бесит. Неужели она не понимает, как это здорово?! Я передаю ей бутылку,
и она тоже пьет прямо из горлышка, и все опять - сексуальное и приятное. Пока
она пьет, я подхожу к ней вплотную и расстегиваю пуговицу у нее на джинсах.
- Билли, не надо. Прости меня. Я не могу. Это безумие. Ты, правда, этого хочешь?
Уже слишком поздно. Я еще успеваю подумать, что если все должно прекратиться, то
прекращать надо прямо сейчас - но уже слишком поздно. Я миновал точку
невозвращения, но дело даже не в этом. Если остановиться сейчас, то получится
как-то даже и неудобно - получится, что весь этот всплеск был впустую. Если
остановится сейчас, то останется лишь мрачный привкус, послевкусие секса, но без
самого секса. Так что надо идти до конца. Мы оба пьяные. И я, понятное дело, ее
не люблю, хотя я не очень знаю, что значит "любить" - во всяком случае, я к ней
не испытываю никаких романтических чувств, хотя мне нравится притворяться, что
что-то такое есть. Притворяться - перед собой. Не перед ней. Просто я ее хочу, и
мне кажется, что она мне даст. И нам обоим будет приятно и интересно.
Я становлюсь все нахальнее и наглее, как будто мы с ней дразним Бога, как будто
наш грех - это гордая, самоуверенная демонстрация нашей свободы, и она принимает
игру - с отчаянием, граничащим с безрассудством, - чтобы не думать о том, что
происходит на самом деле. Но, как всегда, в ней есть что-то такое, что мне
недоступно, что от меня ускользает, что вне пределов моей досягаемости - она
моя, но лишь постольку-поскольку, - она все равно остается загадкой, как и любая
другая женщина. Но все равно это так замечательно: вставить собственной тете,
тем более, такой милой и славной тете - большой эрегированный член. Это приятно
для моего самолюбия, да и вообще - просто приятно. Я чувствую, как разбухает мое
"эго", надувается, как воздушный шар, и хотя вокруг - вовсе не чистое небо, а
стаи летучих мышей и взвихренный черный ветер, мне все равно хорошо. Но я не
боюсь за свое самолюбие - его ничто не пробьет. Или, может быть, это любовь.
Все происходит как шквал дождя, как маленькая, но свирепая буря в ее мягкой
постели. Это так здорово - познать ее тело вот так. Это как некое неуловимое
знание где-то внутри, экстраполяция подсознания, тайное подозрение вне всех
пределов, мечта, воплотившаяся в реальность, мечта, которая далась тебе в руки и
стала твоей. Это как чудо, которое ошеломляет. Как изумительное извращение. Мы -
в другом мире. У нее потрясающее влагалище для женщины ее возраста - тугое,
упругое, тесное. Похоже, она не часто занимается сексом.
Я не знаю, хочу ли я видеть ее глаза - я смотрю ей в глаза, но это совсем не
опасно, потому что ее глаза плотно зажмурены. Я смотрю на нее - на всю. Я лижу и
обсасываю ее разгоряченную штучку, мой напрягшийся член прижимается к ее гладкой
икре. Даже ее влагалище - может быть, я его пару раз видел раньше, мельком,
случайно, когда был совсем маленьким, - кажется таким близким, таким знакомым.
Она вся пронизана сексуальностью, вся такая уступчивая и покорная, ее соки
пенятся у меня на губах. Такая нежная, ласковая... и волосы у нее на лобке - такие
мягкие, и от нее так вкусно пахнет. Я раздвигаю ее ягодицы - по-прежнему твердые
и упругие, - и запускаю язык ей в задницу. Но мне уже невтерпеж, я словно
взбесившийся кобель с раскалившимся докрасна хуем. Кажется, если я прикоснусь к
ее коже членом, он оставит клеймо. Я хочу заклеймить ее всю - каждый дюйм ее
тела. И мне нравится с ней целоваться. Потому что она вся такая безвольная - не
холодная, нет, просто пассивная, - но на поцелуи она отвечает. Как будто она
меня по-настоящему любит. Она отвечает на мои поцелуи страстно, но в то же время
с опаской, как будто пробует, хорошо это или нет: начинает так робко и нежно, но
распаляется уже в следующую секунду, и вся раскрывается мне навстречу. Глаза
закрыты, лицо горит. Она готова взорваться. Когда я вставляю ей, мне становится
чуточку страшно. Хочется остановить мгновение. Это так хорошо - и где будем мы
оба, когда все закончится? Я так возбужден, что боюсь кончить прямо сейчас, но
волшебство этого действа и даже мой собственный страх помогают продлить
удовольствие. Она кончает! Господи, как хорошо. Как в сказке. Она кричит, больше
не в силах сдерживаться, и я целую ее - в губы, в грудь, в шею, и продолжаю
долбиться в нее, как безумный. Это такое блаженство... И я чувствую, как срывается
первая капля спермы, и вот она уже бьет струей, и тут начинается что-то уже
совершенно невообразимое - я вижу вспышки ослепительно белого света. Я
поворачиваю голову, и хотя взор у меня затуманен, и вообще я сейчас мало что
соображаю, я вижу фигуру в дверях.
Я хватаю ртом воздух, и мое сдвоенное сознание распадается, и я прихожу в себя,
но явно что-то упустив, и опять выпадаю куда-то вовне, и сердце как будто
выскочило из груди и болтается на хряще футах в трех от тела, и я почти умираю
от беспощадного страха, и лихорадочно пытаюсь сообразить, что происходит, пока
мое сбежавшее сердце становится черно-зеленым, а кровь превращается в жидкий
металл, и мне больно, так больно. И даже когда я узнаю Криссу, анонимный убийца
все равно остается стоять в дверях, и иглы вонзаются в мое тело, пропарывают
насквозь, голова разбухает болью, и это все не прекращается. Она поднимает
фотоаппарат и быстро щелкает вспышкой. Раз, другой, третий. Что?! Стремительный
наплыв замешательства вместе со страхом и ревущим потоком злости, и я не знаю,
что делаю. Черт бы ее побрал. Опять поворачиваюсь к тете Джейни. Мой стон и сбой
ритма заставляют ее насторожиться, и она открывает глаза, и я накрываю ее собой,
чтобы она не увидела Криссу. И только тут до меня доходит, что, поддавшись
секундной панике, я непроизвольно вынул из нее свой член. Она в замешательстве
смотрит на меня и, наверное, видит все: и мое обиженное, капризное выражение,
для которого у нее нет объяснений, и то, что я притворяюсь, хотя и пытаюсь не
притворятся, во всяком случае, я пытаюсь, чтобы она не заметила это притворство,
и то, что я совершенно ее не знаю, да и не особенно стремлюсь узнать. Грусть и
страх - такие глубокие, каких мне никогда не узнать, - проступают в ее глазах,
затуманенных сексом, но меня это уже не волнует. Она пытается что-то спросить,
но умолкает на полуслове, а я сваливаюсь с нее, словно дохлая рыба, я еще не
отошел после прерванного оргазма, хотя и успел кончить по полной программе, и
мой мокрый поникший член устало свисает набок. Фотокамера щелкает, запечатлевая
невыносимый страх и смущение моей тети, когда она, наконец, замечает Криссу и
начинает кричать. Ее всю трясет. Я замираю, сгорбившись, как обезяна, готовая
броситься на врага. В крови бушует адреналин.
Они начинают говорить одновременно. Крисса - злая, но очень спокойная, тетя
бьется в истерике, плачет, кричит. Я слезаю с кровати и набрасываюсь на Криссу
чуть ли не с кулаками. Я кричу:
- Уходи! Уходи, блядь! Уебывай, на хуй!
Она делает шаг назад, не переставая при этом фотографировать. Она даже не
поднимает камеру. Она ее держит перед собой, словно это оружие. Я пытаюсь
вырвать у нее фотоаппарат, но промахиваюсь, и толкаю ее в грудь, и она не
сопротивляется, просто неловко отступает назад, и вся как-то вдруг поникает, как
тряпичная кукла, и я вдруг чувствую себя неуверенно, и вообще погано - так
погано мне в жизни не было, - когда я вижу, какая она уязвимая, и какой я урод,
я ведь едва ее не ударил. Она разворачивается и выходит из комнаты, и мне
остается только закрыть за ней дверь. Злость постепенно проходит. Даже не так:
злость остается, но теперь к ней примешивается понимание, в каком идиотском
положении я оказался. И все это на фоне отчаянной безысходности. Я оборачиваюсь
к тете. Она лежит на боку, свернувшись клубочком, спиной ко мне, и тихо плачет.
Я осторожно присаживаюсь на краешек кровати. Ощущения просто поганые. И дело
даже не в том, что я голый, я себя чувствую голым. Предельно раздетым.
- Уходи, - говорит она.
Но я не могу даже встать. Я сижу, весь такой беззащитный и уязвимый, и меня бьет
озноб.
Потом я слышу, как хлопает входная дверь.
Крисса ушла.
Меня вдруг пробивает, что тетя Джейн может подумать, что мы с Криссой все это
подстроили.
- Тетя Джейн, тетя Джейн, ты ведь не думаешь, правда, что я к этому как-то
причастен? Она сумасшедшая. И она все равно их не сможет использовать, эти
снимки... это будет незаконно... - я несу этот бред, и до меня постепенно доходит,
что это действительно бред, что я, должно быть, совсем головой повернулся, если
решил, что тетя может подумать, что я ей подстроил такую подлянку, и я понимаю:
все, что я ей сейчас скажу, прозвучит патетично и откровенно фальшиво. Потом мне
в голову приходит еще одна малоприятная мысль: на самом деле, я ведь не знаю,
что Крисса сделает с этими снимками. Я смущен и растерян, я не понимаю, что
происходит...
Я кладу руку тете на плечо.
- Прости меня...
Она отшатывается от моей руки, как будто это раскаленное железо.
- Не трогай меня. Уходи. Пожалуйста.
Я слышу свой собственный голос как будто со стороны, и он звучит как-то жалко.
Каждый преследует свои цели - дешевые и банальные. В каждом заложен этот
инстинкт самосохранения, мы всегда найдем, как себя оправдать. И это после
всего, что было. Когда время должно было остановиться.
- Можно, я посижу в гостиной?
Все- таки странно устроены люди: у каждого в жизни бывают моменты, когда он
понимает, что его поведение пронизано фальшью, и что так делать нельзя, но подругому
он просто не может. Мир давно уже должен был вывернуться наизнанку.
Она молчит, а потом говорит:
- Да, конечно.
Я забираю свою одежду. Иду в гостиную. Там одеваюсь и сажусь в кресло. Мой
стакан с виски стоит, где стоял.
Мне не верится, что я до сих пор жив. Это мое наказание - жить и не мочь
умереть. Блядь, блядь, блядь. Как все исправить? Что мне сейчас надо делать?
Биться головой о стену? Выпрыгнуть из окна? Всего-то второй этаж. Что это за
блядская жизнь, когда такая скотина, как я, спокойно творит свое скотство, а
потом так же спокойно сидит в гостиной и попивает виски?! Почему я не умер на
месте?! Мда... Кто я теперь? И где? Восхитительно. Кто я? Именно тот, кем мне
хочется быть. Где я? Именно там, куда я и стремлюсь. Очевидно... и явно. Какое у
нее было лицо... я все вспоминаю... Оглушенный, растерянный, опустошенный - у меня
даже нет сил, чтобы себя ненавидеть. Прислушиваюсь к себе. Внутренний голос
твердит: Убей меня, ну, пожалуйста. Да, парень, это не самый удачный способ
развлечься.
Ты принимаешь наркотики, занимаешься сексом - в этом нет никакого достоинства. Я
- всего-навсего человек. Но я не хочу быть человеком. Я ненавижу людей,
ненавижу. Не хочу и не буду. Большое спасибо, но я не могу... Как они это делают,
люди? Блядь, блядь, блядь, ебаный рот.
Тетя Джейн не выходит из спальни.
Я предназначен для этого места. Это - мой рок. Мой характер - моя судьба.
Сижу - глушу виски.
Потом - просто, чтобы хоть чем-то заняться, хоть куда-то сбежать, - я достаю
свои книжки и пытаюсь читать. Но каждый раз, когда я слышу движение в тетиной
спальне, я настороженно замираю, как дикий олень, почуявший запах опасности.
Настроение какое-то нервное. Мне почему-то не хочется, чтобы тетя застала меня
за книгой. В смысле, что после всего, что было, я сижу и спокойно читаю... Вот бы
сейчас оказаться в мотеле. Одному. А еще лучше - дома. Я вот думаю... может, стоит
пойти постучаться к ней, сделать что-нибудь для нее, но мне так удобно, и лень
вставать, и она знает, что я здесь, в гостиной. Я не хочу никому мешать. Вот
черт.
А вообще, это круто - переспать с сестрой собственной матери. Это о чем-то уже
говорит, как-то тебя характеризует, так или иначе. Но
...Закладка в соц.сетях
