Жанр: Драма

Погнали

сторінка №7

сле секса? Потому что все это сложно и странно, и в то же время - так
предсказуемо. Это как у поэтов-символистов с их знаменитым сплином: в стихах -
утонченное искушение, в жизни - тоска и скука. В воображении все так изысканно,
так запредельно, а в жизни все будет буднично и неловко. Так зачем портить себе
впечатление грубой прозой? Я уже староват для таких приключений. Теоретически
это, может быть, и интересно, но я очень живо могу представить, как это будет на
самом деле, и меня пробирает озноб. Я знаю, что что-то во мне изменится, а мне
это не нужно. Что-то подобное происходит с женщинами, которые становятся
проститутками: это просто работа, а в жизни, помимо работы, есть еще много чего
другого. Но все равно они меняются. Меняется их отношение к мужчинам. И к сексу.

Разговор получается слишком загруженным и сомнительным, слишком холодным и
многозначительным, слишком пылким, и непонятным, и попросту - скучным. Пытаюсь
снова удариться в лирику. Крисса слушает, и, похоже, ей нравится то, что я
говорю; похоже, ей нравится, что мы отрываемся вместе, что я взял ее с собой. Я
все больше и больше уверен в себе, я открыт перед ней, я впадаю в экстаз.

Я ей рассказываю про свое заветное желание. Я хочу раствориться, исчезнуть. Хочу
растаять и слиться с небом, хочу слиться с ней, хочу, чтобы наркотики растворили
меня в себе. Я ей рассказываю про свои ощущения: как все мое существо тянется к
ней. Мы с ней одни, в полутемной комнате, где включен телевизор с приглушенным
звуком. Прошел уже не один час. Глаза у меня сияют. Я так стараюсь быть
искренним, что едва не выбалтываю свою самую страшную тайну: все, что я ей
говорю, я говорю не просто так. Я хочу, чтобы она меня полюбила. А что в этом
такого? Разве от этого в моих словах стало меньше правды? И что есть правда,
вообще? Крисса для меня - все. И так было всегда. Я целую ее, и ее губы - как
мякоть плода, и все ее тело - как мякоть, трепещущая мембрана, сухая, но
маслянистая, как песочное печенье, которое не крошится, а внутри оно влажное, ее
тело, влажное и тугое. И мы трахаемся, мы трахаемся.

16


Мы любили друг друга всю ночь. Я не знаю, как это передать: что-то хрупкое,
крошечное, обстоятельное, и в то же время - огромное, сложное и бесконечное (до
самого завтра - как принимаешь причастие). На рассвете мы оба вгоняем себе по
дозе, чтобы немного расслабиться. Спим пару часов - вернее дремлем, обнявшись, в
звенящей истоме, - и сны вплетаются в явь.

Новый день - это отдельный отрезок времени, вырванный из последовательности.
Безумный, уютный и изумительно подходящий. Все интересно. Мы - как хорошие
славные дети, которые ладят друг с другом и не обзываются. Мир - наша площадка
для игр, и мы смеемся, и заботимся друг о друге.

Это один из тех вторых дней новой любви под знаком секса и наркотиков, когда вы
еще не приелись друг другу, когда все для вас внове. Мы оба устали, но слишком
возбуждены, чтобы спать. Вся защита снята, мы открыты и уязвимы, но это уже не
имеет значения, потому что мы доверяем друг другу, не задумываясь ни о чем, и
мир для нас - словно большая выставка, где все интересно и обворожительно.

Мы бродим по городу. Мы как будто попали в фильм, где время остановилось для
всех, кроме нас, главных героев, и мы ходим среди застывших людей и не спеша их
рассматриваем, с восхищением и любовью, и так даже лучше, что они нас не видят:
можно заговорить с каждым, и кажется, что все тебя слушают с интересом, и все
дружелюбны, и все нас любят, и мы все равны - живем в мгновении, растянувшемся в
вечность. Мы ходим, как пьяные, словно во сне, только это не сон, а явь, и мы
вовсе не спим, и мы смеемся, нам весело и немного страшно - словно мы забрались
в закрытый на ночь магазин.

В Сан-Франциско как будто всегда весна. Здесь хорошо и уютно, прохладно, но
солнечно, и все умыто росой. Искренний и открытый город, который потворствует
всем твоим прихотям. Вовсе не удивительно, что он считается неофициальной
столицей психоделии. Он похож на деревню из сказки, из волшебной страны Оз: ряды
пряничных домиков, раскрашенных в радужные цвета, а между жителями, кажется,
существует негласное соглашение, что они обещают относиться друг к другу с
добротой и терпением. Волнообразный пейзаж, когда улицы и аллеи то поднимаются в
гору, то резко спускаются вниз, и так, волнами, город спускается к самому морю,
и на каждом шагу - славные маленькие магазинчики с новыми и старыми книжками и
со всякими забавными, милыми штучками ручной работы, и кафешки с пирожными и
кофе со взбитыми сливками, и китайские бары, и Гей-Таун, Город Развлечений, и
все-все-все.

Нас потихонечку отпускает, и день проходит, а мы все бродим по городу, и
терпение уже на исходе. Под спидом все тело работает на пределе, но потом
начинаются боли - и вот они уже начались. Я готовлю еще по дозе, чтобы снять
неприятные ощущения, но для Криссы это уже перебор. Ей плохо, ее тошнит.
Выглядит она ужасно: лицо осунулось, веки припухли. Нам даже приходится
остановиться, чтобы она проблевалась. Кристальная чистота восприятия замутилась.

Весь день меня донимает одно видение, и дело тут не в наркотиках - я уверен. И
это как раз и пугает. Каждый раз, когда я остаюсь на секунду один, каждый раз,
когда я умолкаю, мне представляется рыжеволосая девушка. Наверное, она мне
приснилась сегодня под утро. У нее бледная кожа - белая, как молоко, - и длинные
рыжие локоны, и я смотрю на нее сверху вниз, потому что она лежит на спине, а я
вроде как стою над ней. Лицо у нее спокойное и безмятежное, умное и невозможно
красивое, как у пастушек с картин прерафаэлитов, и она очень юная, совсем
девочка. Она похожа на Мэри Пикфорд. Она смотрит мне прямо в глаза, и она совсем
голая, и такая красивая, но я не смотрю на ее тело, потому что смотрю на лицо -
не могу оторваться. Но картинка накладывается на картинку, и хотя я смотрю на ее
лицо, я вижу только влагалище - я знаю, что ее ноги призывно раздвинуты, - оно
влажное, и блестящее, и тоже рыжее-рыжее, волосы там даже ярче, чем на голове.
Она предлагает мне всю себя, в ее глазах - страстный призыв, и это так
сексуально, что у меня кружится голова. Это так возбуждает... Она здесь - у меня
перед глазами. Настойчивое видение, от которого не убежишь, не закроешься. Хочу
быть с ней, хочу заняться с ней сексом - неудержимо. Один раз мне даже
приходится уединиться в мужском сортире. Пытаюсь сдрочить, чтобы избавиться от
напряжения, но под спидом это немыслимо, и поэтому я сдаюсь. Я смущен,
растревожен, беспомощен. Мне очень не нравится, что именно сегодня, когда мы с
Криссой снова соединились в любви и согласии, я одержим другой женщиной, пусть
даже воображаемой. Как будто я ей изменяю, Криссе. Как будто я ее обманываю. Мне
казалось, что теперь у нас не будет никаких тайн друг от друга, но я знаю, что
не смогу ей рассказать про свое видение. Итак, между нами стоит кто-то третий, и
мне от этого по-настоящему плохо. Как будто змея заползла в мирный сад.

Но даже в этом есть что-то прелестное и манящее. Я себя чувствую очень старым,
но это не значит, что я люблю Криссу меньше. На самом деле, я люблю ее даже
больше - глубже, проникновеннее. И ее, и себя: этот мир - сказочно сложный, и он
отражается в нашем сознании, постоянно сдвигаясь, меняясь и предлагая нам тысячи
новых возможностей, и мы идем с ней рука об руку, и доверяем друг другу, и
стараемся выжить, и делаем все, что можем. И я думаю про ее соски, про ее веки,
и сердце мое раскрывается, как цветок, и я привлекаю ее к себе и обнимаю,
прильнув к ней всем телом.

В тот день мы живем вне времени, и я говорю Криссе, что я в полном отчаянии. Не
знаю, как взяться за книгу. Полная безысходность. По сравнению с сегодняшним
днем всякая мысль, всякая писанина кажется неуклюжей и неуместной.

Я размышляю вслух и говорю ей, что самое ценное и интересное - это когда
понимаешь, что ничего не знаешь, что вот ты живешь себе и живешь, а потом вдруг
случается что-то такое, и все, что ты знал, отступает на задний план, и остается
лишь благоговейный восторг в чистом виде. Но как передать это переживание
словами? Когда ты пытаешься это выразить, получается что-то ужасное. Переживание
ценно само по себе. А слова - это то, что потом из него получается. Как
роскошный автомобиль, который ты придумываешь для себя, а потом едешь, куда тебе
нужно. А если мне надоест ехать, я могу остановиться в любой момент и пройтись
пешком. Для меня нет ничего невозможного.

День подходит к концу. Смеркается. Мы возвращаемся в мотель. Мы - как только что
вылупившиеся птенцы, мокрые, неоперившиеся, с хрупкими ломкими косточками. Мы
возвращаемся в нашу постель, как в гнездо. Я закидываюсь спидом, и мы с Криссой
раскуриваем косяк. Мы оба устали до смерти, но возбуждение не проходит, и мы
льнем друг к другу под прохладными простынями, мы закрываем глаза, открываем
глаза, образы и картины текут сквозь нас, пока мы погружаемся в мягкую
безопасную темноту, где таится угроза. Каждое движение обречено. Я говорю это
вслух:

- Каждое движение обречено.

Я даю себе волю не сомневаться в любви, и Крисса - тоже. Медленно, очень
медленно - плавными, смазанными рывками, - мы засыпаем.

17


Утром я просыпаюсь первым. Состояние полного нестояния. Как будто меня всю ночь
били ногами. Так что я, чтобы взбодриться, быстро занюхиваю дорожку. Это так
странно и даже немного страшно - проснуться в постели у Криссы. Я даже не знаю,
как мы будем держаться на этом новом уровне отношений, когда закончится спид. У
меня еще есть запас, но я не хочу, чтобы у нас с Криссой все началось под
приходом. Это ослабит нас, это будет убого, и жалко, и мерзко, да и Крисса не
согласится, я знаю. Но как бы там ни было, мне стало легче. Я слегка успокоился,
и боль понемногу проходит.

Перебираюсь к себе на кровать, беру с собой тетрадку и стопку книжек, которые
отрыл вчера у букинистов. Три книжки: потрясающее издание Бодлера, сборник
стихов Теда Берригана "С наилучшими пожеланиями" и первое издание "Слуха о
войне" Филипа Капуто, страшной и потрясающей книги воспоминаний о войне во
Вьетнаме, за которой я очень давно охотился. Я их рассматриваю, листаю - это
такое невообразимое удовольствие. Я люблю книги, в них есть какая-то тайная
непостижимая сила. Бодлер очень старый. Страницы желтые по краям - это похоже на
мякоть гриба, - и обложка цвета жидкой крови сильно пооблупилась у переплета. Но
бумага хорошая, плотная, и шрифт, Times Roman, четкий и выразительный. Авторские
права отмечены 1919-ым и 1925-ым годами, и вначале дается обширное предисловие
из трех частей: ода Свинберна, длинное биографическое эссе и уведомление
редакции ("Переводы некоторых стихотворений в прозе, выполненные мистером
Артуром Саймоном, являют собой замечательные образцы погружения в психологию
чувственности...") Введения, прологи, эпиграфы - все так изящно и старомодно,
немного чопорно и формально, но изысканно и исполненно чувства собственного
достоинства, очень трогательно в своей искренности и невинности; все эти фразы,
беспомощно пришпиленные к своему времени стилем и слогом, но такие уверенные в
себе, может быть, даже самоуверенные - как будто они будут жить вечно. И
переводы, надо сказать, замечательные. Проза, а она составляет более половины
сборника, переведена идеально, с поэзией - чуть-чуть похуже. Слишком много
излишне цветистых фраз и искажений смысла в угоду рифме. Но стихи вообще трудно
переводить, и в общем и целом все получилось вполне прилично, и, на мой взгляд,
настроение передано очень верно - во всяком случае, близко к тому, к чему, как
мне кажется, и стремился поэт, - и стихи пробуждают отклик. Они очень красивые.

Бодлер - певец утонченного сладострастия - экстравагантный и сумасбродный,
стремился, прежде всего, к "эстетическому" воздействию на читателя, и ради этой
эстетики жертвовал многим. И пусть он всячески декларировал свой изысканный,
антибуржуазный сплин и непробиваемый пессимизм, все равно он стремился к
признанию. Честно сказать, я во многом отождествляю себя с Бодлером, и мне
кажется, ему было бы очень приятно, что издатели этого сборника отнеслись к его
работам с таким уважением. Это так называемое массовое издание, объемистый
томик, предтеча книжек в мягких обложках "карманного" формата. Мне она нравится,
эта книжка. Есть в ней что-то милое, трогательное и даже забавное. Для меня
Бодлер - наполовину обманщик, и я считаю, что ему удалось добиться успеха у
публики, к чему он, собственно, и стремился, и я за него жутко рад. В этом
сборнике он представлен именно так, как нужно. По-настоящему, у него не было
ничего, кроме тонкого вкуса и неизбывной тоски: тоски по бесконечности. Он
отказывался подчиняться традициям - он писал только о том, что он чувствовал и
что видел. Жизнь без прикрас, во всем ее безобразии, извращенности,
безнадежности. В нем не было ни энергии, ни жизнестойкости - он был изначально
побит и надломлен, и все, что он написал, это только обрывочные фрагменты и
подражания кумирам типа Эдгара По, но он относился к себе очень серьезно, и ему
хватило решимости и умения - а главное, смелости, - обратить свою надрывную
слабость в достоинство, и это достоинство было признано публикой, то есть, он
все же добился, чего хотел. Я искренне рад за него, и его успех ободряет меня и
вдохновляет. Я осторожно листаю хрупкую книжку, и буквально физически ощущаю
присутствие автора, он такой утонченный, такой возвышенный, и сама книжка -
очаровательная и губительная. Его пример подает мне надежду.

И есть еще Берриган и Вьетнам: такие далекие от Бодлера, но замечательные сами
по себе. Три книги - как три волшебных сокровища. Вот они, сложены стопкой на
одеяле. Мое богатство. Я вдруг чувствую себя старым скрягой, и это так странно и
даже немножко жутко, но я знаю, что во мне нет этой маниакальной страсти к
приобретательству и накопительству - просто я люблю книги. Книги - самые
искренние, самые верные друзья.

Я открываю тетрадь и записываю свои размышления о книгах, и мне кажется, что об
этом я могу писать бесконечно. Любовь - сильный стимул. Но я ужасно устал.
Пытаюсь по-быстрому записать основные мысли, чтобы потом их развить, но все
клубится туманом, а я не хочу углубляться в туман и отыскивать там следы,
поэтому я закрываю тетрадь, ложусь поудобнее и засыпаю.

Когда я просыпаюсь, Крисса все еще спит. Очень хочется закинуться спидом, но
сперва надо поесть. Желудок - как расселина в леднике где-нибудь на краю земли.
Под спидом не хочется есть, и мы почти ничего не ели за последние 36 часов, и я
до сих пор не голодный. Но в желудке как будто дробится лед, я знаю это ощущение
и умом понимаю, что надо чего-нибудь съесть. Хотя бы яичницу. Так что я иду в
ванную, умываюсь и собираюсь в кафешку.

Спасибо, Господи, что ты дал нам наркотики, думаю я, проходя через стоянку. Что
бы я без них делал?! Под наркотой обостряется восприятие. Все кажется новым и
интересным. Я - как спортсмен, взявший первое место. Состояние немного
болезненное, но я все равно себя чувствую победителем на пути к своему санфранцискскому
завтраку.

После завтрака я возвращаюсь в номер и занюхиваю дорожку. Потихонечку прихожу в
себя. Крисса, похоже, слегка на меня напрягается. Я рассматриваю дорожные карты,
включаю и выключаю телик, что-то пишу у себя в тетрадке, в общем, создаю иллюзию
бурной деятельности. Я чувствую, что Крисса мной недовольна, но ничего не могу
поделать - под наркотой и беспомощный, но и дерзкий тоже, и веду себя вызывающе.
Ненавижу, когда на меня давят. Пусть даже и молча. Крисса вся раздраженная,
постоянно срывается и язвит, и я огрызаюсь в ответ - моя преданность наркоте
превыше других обязательств. Но иногда у меня все-таки получается рассмешить
Криссу, и эти мгновения - лучшие за весь день. Буквально за сутки мы из
восторженных молодоженов превратились в жену и мужа, которые много лет прожили
вместе, и давно надоели друг другу, но не находят в себе сил расстаться.

В конце концов, она не выдерживает и уходит. Говорит, что ей надо побыть одной,
отдохнуть от меня. Ну и пусть, ну и ладно. Все равно у меня началась паранойя, и
мне страшно выйти на свет. Сижу в номере, занавески на окнах задернуты. Лицо
жутко чешется, и я чувствую, как разит у меня из подмышек, но каждый раз, когда
я собираюсь в душ, меня обязательно что-нибудь отвлекает. Впрочем, может, оно и
к лучшему. А то вдруг мне там станет страшно - одному, в замкнутом пространстве.
Краем глаза я замечаю какие-то промельки и шевеления по углам, и еще я
разговариваю сам с собой. Один раз звонит телефон - и пугает меня до смерти. Я
не беру трубку. Жду, когда телефон перестанет звонить. Как ждут казни в камере
смертников. Хватаю тетрадь и пишу, но рука не поспевает за мыслью. Каждое
предложение разворачивается в бесконечность и закручивается спиралью, и смысл
ускользает, и я уже не понимаю, к чему все идет, и с чего все началось, и я так
сильно давлю на карандаш, что бумага рвется, и стираю написанное, и пишу поверх,
и страница похожа на развороченное поле боя. Голова тоже чешется невыносимо.

Скребу ее пятерней и пытаюсь сообразить, что делать дальше.

Можно пойти трахнуть Катю, но я не хочу выходить из дома. А позвать ее сюда
нельзя, потому что Крисса может вернуться в любую минуту. В общем, я звоню Кате
и затеваю легкий секс по телефону; только вот кончить никак не могу, хотя и
дрочу, как безумный, так что крайняя плоть уже кровоточит, и вдруг слышу, как
Крисса возится ключом в замке. Хорошо, что когда она уходила, мне хватило ума
накинуть цепочку. Иду открывать - совершенно убитый, невменяемый и не годный
вообще ни на что, кроме страха.

Еще один длинный день, когда каждый миг кажется бесконечным, но не успеешь и
глазом моргнуть, как уже поздний вечер, и наоборот - секунды летят, как
безумные, а день тянется, тянется и никак не кончается. В общем, к полуночи я
весь сонный и дохлый, но заснуть все равно не получается. Принимаю еще дозу
спида - причем, дозу неслабую, так что почти ничего не остается, - и колбашусь
еще часа три, пока меня, наконец, не срубает. Мы с Криссой решили, что пора
ехать дальше. Завтра с утра выезжаем.

18


И вот оно, завтра. Плохой день, кошмарный. Я весь мутный и раздраженный, а
Крисса обиженная и злая. Утром я добил остатки продукта, и потом весь день не
мог дозвониться Кате, и ужасно бесился по этому поводу. Мне плохо, сил никаких,
настроение паршивое, и я весь обмираю от страха: а вдруг мне придется уехать из
города, не затарившись джанком?! Но этот страх, если по правде, только прикрытие
- защита от страха, который сильнее и глубже. Похоже, я снова впадаю в
зависимость от наркоты, и меня это пугает. Я - как птица, которая отводит
хищника от гнезда с птенцами, притворяясь, что у нее сломано крыло.

Мы оба расплачиваемся за тот единственный день незамутненного, благословенного
счастья.

Я хочу ехать отсюда в Лас-Вегас, но Крисса мне возражает. Лас-Вегас слишком
далеко на юге, к востоку от Лос-Анджелеса, и, в конце концов, я соглашаюсь, что
Рено, который гораздо ближе к Сан-Франциско, это единственный разумный выбор.
Ближе к вечеру дозваниваюсь до Кати, но у нее почти ничего нет. Будет только
завтра. А сегодня есть только один пакетик. Ну ладно, один - все-таки лучше, чем
ничего. Несусь к Кате, беру пакетик, и мы с Криссой, наконец, выезжаем.

Приятно опять оказаться в машине. Теперь за рулем Крисса.

Мы направляемся в сторону Стоктона - решили поехать окружным путем, чтобы не
выезжать на скоростные шоссе, скучные, однообразные и неинтересные. Я сижу,
прислонившись виском к прохладному стеклу, и стараюсь вообще ни о чем не думать.
Просто смотрю на холмы Калифорнии, проплывающие за окном.

Мы с Криссой вроде бы вместе, но каждый - отдельно. Каждый в своей скорлупе. И
это нормально. Мне хорошо и спокойно. Я всем доволен. Ее злость - как стена
между нами, но меня это не огорчает. Сейчас мне хочется побыть одному. И только
когда эта стена начинает крошиться под натиском язвительных замечаний Криссы,
мне становится неприятно. Мы проезжаем долину Сакраменто и берем курс на Сьерру
Неваду. Я засыпаю и просыпаюсь только тогда, когда мы спускаемся с гор в Неваду,
милях в шестидесяти к югу от Рено. После гор начинается пустыня: коричневые
холмы, песок и безбрежная пустота. Настоящая пустота. День близится к вечеру,
небо меняется. Оно такое огромное. И облака в небе меняются тоже. И вот мы уже
на месте.

Крисса едет очень быстро. По-моему, это не дело - на такой старой машине. Но
Крисса не слушает моих мудрых советов. Хотя ощущения на такой скорости очень
правильные: все, на что падает взгляд, кажется просто огромным, а дорога впереди
- идеально прямая. И ничего не меняется. Не важно, как быстро ты едешь, все
вокруг остается прежним. Вот оно - перед тобой. Смотри, размышляй.

Как всегда, когда я вижу пейзаж, по большей части нетронутый человеком, мне
хочется повернуть время вспять. Мне хочется знать, что испытывал человек,
который первым увидел все это великолепие. Большая Америка-полукровка. В нашем
имени нет поэзии, кроме самого-самого начала. Соединенные Штаты какого-то
итальяшки-бродяги. Я думаю про индейцев, которых мы тоже назвали неправильно.
Стыд и срам. Да, мы жестокие, грубые и тупые животные. Поэзия - вот настоящий
мир, который мы не понимаем в силу врожденной глупости. Смерть - это просто
тупая выдумка тупых людей. Любая трагедия, любой конфликт - это лишь вариации
всеобщей трагедии, которая происходит везде и всегда, так или иначе. Я понимаю,
что это снобизм - рассуждать о культуре, как о чем-то тупом и зверском. Снобизм
- это тоже невежество, разновидность ксенофобии. Мы - просто еще одна
поэтическая фантазия. Разум - игрушка. Податливый и послушный материал, из
которого поэзия лепит свои фигурки и отдает их нам, чтобы мы попытались хоть в
чем-то им соответствовать. Это такая игра. И мы ошибочно принимаем себя за
обособленные элементы во времени.


Машина мчится по пустыне, и я пытаюсь извиниться перед Криссой за свой бездумный
эгоизм.

- Я такой человек, Крисса, и я тоже страдаю от этого, правда... Я хочу измениться.

- Как это скучно.

- Почему?

- Потому что не ново. И предсказуемо. Каждый раз - одно и то же. Ты постоянно
твердишь, что хочешь измениться, но ничего не меняется. Я - не твой школьный
учитель и не твоя мама. Но даже перед друзьями ты строишь из себя ребенка,
которому всё прощается. Ты думаешь только о себе. А всякие отношения между
людьми, даже самые искренние - это взаимный обмен, своего рода сделка. Нельзя
только брать, ничего не давая взамен. Но ты не думаешь о других. Ты
непробиваемый эгоист. Но так не может продолжаться всегда. Ты играешь на
чувствах других. Ты их воруешь, чувства. И рано или поздно те, кто рядом с
тобой, поймут, что ты только берешь, и ничего не даешь или даешь очень мало.

Похоже, пока я спал, она о многом успела подумать.

- Да, ты права. Я даже не знаю, что возразить, - говорю.

Мне жутко обидно, но в то же время приятно, что я опять - центр внимания.
Состояние просто безумное. Я смотрю на пустыню и чувствую, как мой взвихренный
разум начинает плести мысленные узоры, в данном случае - бесполезные. Со стороны
это смотрится так, будто я надут и угрюм, хотя на самом деле - просто растерян.
Я не знаю, что делать дальше. Самочувствие просто кошмарное, но при этом я зол
на весь мир, и во мне снова играет дух противоречия, и еще мне себя жалко - как
это бывает, когда прерываешь напряжные отношения с человеком. Мы снова молчим.

Мы снова молчим.

Мы молчим.

- Мы молчим, - говорю я вслух.

Крисса смеется.

- Ты что, книгу пишешь?

На самом деле, я даже не понял, что сказал это вслух, но я говорю:

- Ага. Ну, то есть... нет. Жуть какая-то. - Я тоже смеюсь. - Крисса смеется, -
говорю я, и теперь мы смеемся вместе. Мы смеемся в машине, которая мчится на
полной скорости через пустыню.

И тут меня прорывает:

- Господи, как мне нравятся эти два слова, "Крисса смеется". Потрясающе. Может,
я так ее и назову, свою книгу. "Крисса смеется". Мона Лиза двадцатого века. Ну,
то есть, она не смеялась, конечно. Слушай, а есть, вообще, известные портреты,
где люди смеются? Ну, чтобы зубы были видны? По-моему, нет. Почему, как ты
думаешь? Даже представить такую картину - уже нелепо. Может быть, потому что,
открытый рот и зубы сразу же привлекают к себе внимание, отвлекая от всего
остального. Смех - сам по себе, не зависимо от человека, который смеется, - это
единственное, что есть общего у людей, которые смеются. Портрет смеющегося
человека - это портрет смеха. Не человека, а смеха. Как у Франса Халса. "Гарбо
смеется". А все потому, что на картинах нет времени, или оно как бы
остановилось. Смех надо изображать в фильмах и книгах, потому что там ясно,
почему человек смеется, и почему это важно, что он смеется, и что будет потом...
Это надо записать. И все равно: "Крисса смеется". Мне нравится. Очень даже.

- "Мы снова молчим". Фраза просто сложилась у меня в голове. И я задумался.
Казалось бы, такое простое предложение. А сколько в нем смысла. А потом все
изменится, и кто-то другой будет писать эту книгу. Все всегда повторяется.
Художники, авторы - все уверены, что создают что-то новое, совершенно отличное
от других творений, что-то, что переживет века, но есть и такие, которые знают,
что все уже давно придумано, и ничего нового ты не скажешь, и это
обескураживает, и у тебя опускаются руки, но если задуматься, это тоже смешно.
Ребенок всему учится сам, пусть даже родители и пытаются как-то ему помочь, но
самому главному в жизни он учится сам - и так же каждое поколение. Мы всему
учимся сами. Ты понимаешь, о чем я? Те же самые прозрения и мысли, те же самые
вариации и оттенки красоты, знания, мудрости - их надо заново распознать, заново
выдумать и оформить, согласно требованиям своего времени. И это не
обескураживает, не смущает. Наоборот. Это так интересно. Ну, если тебе вообще
интересно жить, если тебе интересно быть челове

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.