Жанр: Драма
Погнали
...дь я найду способ состряпать достойную книжку.
Тема, может быть, и не новая, зато мы - новые, и поэтому наш рассказ тоже
получится новым.
Первым делом мне надо приобрести гардероб. Камуфляж. Я хочу выглядеть своим
парнем. Я хочу, чтобы типичные американцы, с которыми мне захочется пообщаться,
тоже хотели общаться со мной. Я готов стать новой личностью.
Я очень даже неплохо развлекся, гуляя по недорогим магазинам одежды и секондхендам.
В Ист-Виллидж таких полно, и большинство продавцов меня знает. В общем,
я захожу в магазин и прошу подобрать мне чего-нибудь типично американское. Таким
образом, я разжился туфлями с острыми носками и целым ворохом дешевых футболок в
стиле пятидесятх-шестидесятых годов, в ярких психоделических узорах. Свои черные
"Левисы" я решаю оставить. Волосы можно слегка подровнять, чтобы прическа
смотрелась поаккуратнее. Достаю ножницы, не откладывая. Потом иду и покупаю
помаду для волос, чтобы зализывать их назад. Надо вспомнить себя в седьмом
классе в Кентукки и сриффовать этот образ. [прим.переводчика: сриффовать - от
слова "рифф" (от английского riff) - небольшая ритмическая фигура, часто
служащая сопровождением к сольной импровизации в джазе.] Посадите меня в "Де
Сото" 57-го года, и я освещу карту автомобильных дорог, как пинбольный автомат.
Конечно, мне еще предстоит объясняться с Копли. До отъезда у нас будет один
концерт, и одна репа.
Репетиция - полный абзац. Приходится именно на тот день, когда я втираюсь
кокаином, и все мои силы уходят на то, чтобы просто выйти из дома и добраться до
студии. В такие дни я боюсь выходить из дома даже на полчаса. Приход
восхитительный, но на отходняке подгоняешься жутко. Под коксом чувственное
восприятие обостряется, и любое, даже самое незначительное возмущение в
окружающей атмосфере тут же отзывается в нервных окончаниях сигналом тревоги. На
улице я себя чувствую, как бескрылая птица, мое гальванизированное лицо скрипит
на шарнирных соединениях, и я мчусь, с дикими выпученными глазами - трехдольный
размером в укрытие, где безопасно. [прим.переводчика: трехдольный размер -
музыкальный термин.]
У меня все с собой, и каждые тридцать-сорок минут я отлучаюсь в сортир, чтобы
вмазаться. Я такой нервный и дерганый - плюс к тому, и худой, как скелет, - что
мне стоит немалых трудов попасть иглой в вену. Наконец я пускаю очередную дозу,
да и то чуть не промазав. Держу забрызганную кровью руку под струей холодной
воды и думаю, что надо уже возвращаться в студию, а то ребята и так напрягаются.
В общем, плетусь обратно, весь из себя сосредоточенный и целеустремленный, и
даже не замечаю, что весь туалет забрызган кровью. Потом Копли уходит пописать и
возвращается злой и страшный, так что дым валит из ушей, а я изображаю горькую
обиду на всех и вся. В общем, бродячий цирк в зоне военных действий в жуткую
непогоду с громами и молниями.
Остальные ребята в прениях не участвуют. Второй гитарист вечно загружен своими
проблемами, а к нашим общим проблемам относится философски: он давно уяснил для
себя, что рок-н-ролл есть синоним хаоса, а с бесконтрольной стихией бороться
глупо. Ударник, тихий, слегка тормознутый парень, у нас в группе недавно; он
вообще никогда ни на что не жалуется. Играет себе в популярной группе, получает
за это деньги - доволен и счастлив. А Ларри, басист - это вообще разговор
отдельный. У человека две страсти в жизни: боль и безумие. Одно удовольствие
наблюдать - зрелище отчасти противное, но в целом забавное, - за его потугами
влиться в эту атмосферу всепоглощающей безысходности и всеобщей испорченности.
Мы с Копли иной раз прикалываемся, пользуясь его непомерно усердным стремлением
"соответствовать". Я помню, как Копли однажды попросил Ларри оказать ему
маленькую дружескую услугу и кое-что передать от него девчонке, которую я утащил
домой после концерта. Копли особенно подчеркнул, что она очень просила, чтобы ей
принесли эту штуку, но сам он никак не может, и поэтому просит Ларри. В общем,
Ларри вваливается ко мне посреди ночи. Несет какую-то пургу, напускает
таинственности, я вообще ничего не пойму; и вот, наконец, он улучает минутку
наедине с девушкой, и - довольный и гордый, как щенок, угодивший хозяину, -
открывает свой волшебный мешок и вручает ей здоровенный фаллоимитатор.
И каждый раз, когда он выставляет себя идиотом, он делает вид, что все так и
задумано, что он был во все посвящен с самого начала и сделал это нарочно - ну
так, по приколу, чтобы ребят посмешить. И все это он говорит с глупой
самодовольной улыбкой, причем, совершенно непробиваемой.
Ларри - это что-то с чем-то. Он пребывает в непоколебимой уверенности, что все
человеческие отношения - если не все бытие в целом, - строятся на притворстве,
что ты притворяешься. Меня подобный подход огорчает. Хочется сразу его прибить,
чтобы не мучался. Он меня бесит как данность, я презираю таких людей, но, с
другой стороны, мне даже нравится - то ли из пуританских соображений, то ли
скрытых наклонностей к садомазохизму, - что такой человек есть поблизости,
потому что он представляет собой как бы карикатурную иллюстрацию ко всем моим
убеждениям и жизненным принципам. В каком-то смысле я сам его сделал. И, стало
быть, я вполне его заслужил. Он - как мужской вариант Мерри. Как мое собственное
неприглядное отражение в кривом зеркале.
Концерт проходит нормально, и Копли больше не бесится. На что я, собственно, и
надеялся. Мы играем на открытии нового клуба в мидтауне, и народу набилось - не
продохнуть. На самом деле, мы сейчас не в ударе, но для здешней публики вполне
покатит, ничего лучше они и не видели; и мы еще привели с собой толпу фанов с
Нижнего Ист-Сайда, потому что они - наши верные почитатели и еще потому, что
большинство из них тоже не видели ничего лучше. У нас есть несколько новых
вещей, которые надо обкатывать на концертах. Да и старые вещи идут на "ура". Но
самое главное, Копли остался доволен звуком. Звуковая система, микшерный пульт,
микрофоны - все было очень и очень пристойно. Так что Копли играл, как Бог, и -
что самое замечательное, - народ в зале выкрикивал его имя и аплодировал его
соло. Все-таки интересный он человек. В жизни мой похуизм его бесит, а вот на
сцене он с этим мирится и даже всячески одобряет. Ну, то есть, когда мой
упомянутый выше похуизм направлен на зрителей в зале.
Сказать по правде, пресловутые зрители в зале приводят меня в замешательство. В
том смысле, что я понятия не имею, зачем они здесь собираются, что им из-под
меня надо, и хотя я стараюсь их как-то расшевелить, все указывает на то, что мои
старания пропадают всуе. Они все в массе своей дебилы. Клинические идиоты. Но, с
другой стороны, раз я играю для них, кто же тогда я сам? Либо такой же
клинический идиот, либо пособник идиотизма, и тут есть два варианта: либо я
честно пытаюсь достучаться до самого лучшего, что в них есть, что по определению
дохлый номер, поскольку на это не хватит всей жизни, либо вообще отрешится от
зрителя и работать только с музыкой, изливая на зал лишь презрение, и ярость, и
потрясенное изумление перед безнадежной пустотой всего-всего-всего - чем я,
собственно, и занимаюсь. Иногда это работает, иногда - нет; иногда я в
настроении, иногда - нет. В тот вечер все получилось, и даже вечно сердитый
Копли остался доволен. Как бывает доволен бродячий пес, поймавший на свалке
крысу. Видимо, он убедился, что всякое усилие все-таки окупается, что в этой
жизни не все так плохо; просто, наверное, он об этом забыл.
На этой приятной звенящей ноте мы с ним и прощаемся.
9
Сегодня мы выезжаем.
Крисса заезжает за мной на такси. Раннее утро. Самое начало лета, когда весенняя
свежесть еще не задушена городским зноем. Потрясающий день, и сам я - ему
подстать. Чисто вымытый, в новом прикиде, с дорожной сумкой, в которой уложены
мои вещи, и готовый к приключениям. Когда я спускаюсь, Крисса стоит у машины на
солнышке и курит сигарету. Видит меня и начинает хихикать. Я растерянно
озираюсь, не врубаясь, чего здесь такого смешного, а она уже не хихикает, а
хохочет. Я улыбаюсь и тоже пытаюсь смеяться, бормочу что-то насчет своей новой
прически: зализанные назад волосы лежат глубокими бороздами, затвердевшими от
избытка помады, - но ничего у меня не выходит. Она смеется надо мной. Я смотрю
на свое отражение в окошке такси. Перекошенное лицо - очень бледное, и малость
опухло: это и от моей наркодиеты, и от того, что пришлось рано встать. "Мокрый"
причесон и вправду смотрится странновато, и особенно - эти лесбийские бачки,
которые я зачесал на виски, щедро сдобрил помадой для волос и для верности
прижал дужками дешевеньких темных очков. Я уже говорил, что я худой, как скелет,
и вот на этом скелете висит синтетическая рубашка под пятидесятые годы, которую
я раздобыл в магазинчике уцененной одежды. Рубашка вся белая, с беспорядочными
вкраплениями розового и оранжевого. Под цвет нашего "Адвенчера". Я решил не
изменять своим верным черным "Левисам"; только надел широкий коричневый ремень с
большой медной пряжкой. Я смотрю на свои ноги. Яркие оранжевые носки и старые
черные туфли с острыми носками, которые я приобрел на блошином рынке.
- Ну и чего ты ржешь?
Крисса машет руками и говорит: "Ничего, ничего", - и таксист открывает багажник,
и мы кладем туда наши сумки.
- Это Америка, Крисса. Ты ничего не понимаешь, - говорю я, когда мы садимся на
заднее сидение.
Она опять начинает хихикать.
Я сижу - хмурюсь.
- У тебя такой вид... импозантный! Одно удовольствие... я смеюсь от удовольствия... От
восхищения!
Таксист заводит мотор и отъезжает от здания, в котором располагается моя
безумная квартирка. Я оборачиваюсь к Криссе, хватаю ее за шею, со значением
смотрю ей в глаза и шепчу:
- Это и должна быть комедия, ты разве не понимаешь?
- Ага, ага.
- Хорошо. И запомни: это дурной тон - слишком громко смеяться над собственной
шуткой.
- Хорошо, хорошо.
Сама Крисса не стала ничего мудрить. На ней - черные слаксы с безупречно
отутюженными стрелками, светлые кремовые носки и позолоченные туфли на низком
каблуке. Широкая рубаха в яркую разноцветную полоску аккуратно заправлена в
брюки. Крисса выглядит великолепно. Такой проказливый бесенок интернациональной
любви.
Крисса как-то рассказывала, что однажды она занималась сексом с таксистом. И
когда наш таксист открывал багажник, он улыбался ей этакой плотоядной улыбочкой,
но я абсолютно уверен, что этого перца можно сразу же исключить - достаточно
только взглянуть на белесую россыпь перхоти на засаленных плечах его
дешевенького пиджачка. Он поднимает грязную плексигласовую перегородку, и его
как бы вообще тут нет. Мы едем по Пятой авеню к тоннелю Мидтаун.
- Хорошо уезжать, - говорю. - Всегда любил уезжать. Чувствуешь себя таким
значимым... и в то же время как бы и незнакомым. В смысле, когда ты откуда-нибудь
уезжаешь, ты автоматически становишься легендой на том отрезке своего прошлого,
который завершается с твоим отъездом, потому что тебя настоящего здесь уже
больше не будет, и ты не сможешь ничего испортить; а там, куда ты приедешь, ты
пока сам для себя загадка - ты можешь стать, кем захочешь. И это здорово.
- Все-таки ты сумасшедший. Немножко.
- В смысле?
- Ты так говоришь, будто не хочешь быть настоящим, а только - выдумкой.
- Ой, батюшки! - Над этим надо подумать. Думаю пару секунд. - И это, наверное,
плохо, да? Ну и ладно. Что я найду себе в утешение, тем и утешусь.
Смотрю в окно. Мне уже хочется взять Криссу за руку, но сейчас это было бы
неуместно. В тишине и безмолвии я потихонечку изменяю облик в трепетной дрожи,
как будто в замедленной съемке, и восхитительно задыхаюсь в пустом и прохладном
облаке острой тоски и пронзительного желания, которое окутывает меня - наедине с
привлекательной женщиной в замкнутом тесном пространстве.
Наверное, Крисса права: в душе я так и остался тринадцатилетним подростком.
Нарисованный человечек из комикса, с такими большими от вечного удивления
глазами - хлоп-хлоп, - которого плющит от периодически всплывающих полу-чувств,
и он кидается из крайности в крайность, и может быть, в следующем выпуске он
появится весь из себя увлеченный китайской музыкой, ошарашенный и бестолковый.
Ощущение, что смотришь парад "Мейси": вроде забавно, но вроде и скучно.
[прим.переводчика: парад "Мейси" - красочное шествие по Манхэттену в День
Благодарения, организуемое нью-йоркским универмагом "Мейси".] Хочется
освободиться от себя и плениться ею.
Аэропорт кажется мне чужим и каким-то недобрым. Все эти самодовольные люди меня
раздражают. В общем, сажусь в самолет в состоянии тревожной ярости.
Время полета - мертвое время. Как будто заходишь в чулан и ждешь там сколько-то
часов, пока можно будет выйти наружу - но уже в другом месте. Да, в чулане тебя
накормят, но исключительно - по обязанности, как будто ты ходячее брюхо, которое
надо набить.
У меня в ручной клади - пузырек метадона. Я вообще ничего не потреблял уже
больше суток, и состояние у меня почти истерическое. Как только самолет набирает
высоту, я потихонечку достаю бутылек из сумки, прячу в карман, иду в туалет и
там отпиваю глоточек. Настроение сразу же улучшается.
Свободных мест в самолете полно, так что когда я возвращаюсь и достаю свою
тетрадку, Крисса любезно пересаживается подальше, чтобы не мешать мне работать.
Я вхожу в новый образ: теперь я журналист. Сижу с тетрадкой на коленях и жду
прихода. Я с утра ничего не ел, поэтому вставить должно очень быстро.
Две матроны со зверскими лицами медленно тащатся по проходу со своей тележкой
фальшивого гостеприимства. Я даже помню то время, когда эти стервы были
душевными и радушными. Но сразу после того, как мне исполнилось шестнадцать, их
радушие резко сменилось враждебностью. Они, наверное, почувствовали, что я
устранился из жизни нормального общества. Так сказать, выпал за грань.
Мне ром с кока-колой, и колы можно побольше. Всю банку.
Здесь моя личная зона. Шириной всего в три сидения, ну так и что с того? Я
Наблюдатель, и все, что я наблюдаю, оно - мое. Я улыбаюсь своим мыслям, жадно
вбираю в себя все, до чего могу дотянуться взглядом, а потом смотрю в
иллюминатор, и зона охвата распространяется на все небо.
Я пишу у себя в тетрадке: "Природа - терпимая". Спокойная, строгая и
завершенная. Вот так и надо писать: строго, спокойно. Природа - терпимая. Можно
ругать ее и материть; ее все равно ничто не задевает. Она невозмутима, она
молчит, а тебе отвечает лишь эхо. Все, что ты делаешь, ты делаешь для себя. Или
- себе. Я смотрю на эти облака, и они сводят меня с ума своим безразличием ко
мне. Они меня не замечают. Меня для них просто нет. Но в глубине души я знаю,
что мы с ними - одна семья, и когда будет нужно, они меня примут к себе, и это
произойдет обязательно. Когда-нибудь. Мне нравится это ощущение пустоты.
Ощущение, что я - это зеркало, отражающее облака. Я плыву вместе с ними по небу.
Рассудок не вмешивается, молчит. Почему он обязательно должен вмешиваться?! Да,
мы - тина и грязь. Но мы - грязь, которая разговаривает. Говорящая грязь.
Вначале было Слово, и выхода нет. И пути назад тоже нет, потому что мы слишком
далеко зашли, и все, что осталось, это язык (речь) и "смерть".
Боюсь только, что все эти сбивчивые рассуждения мало подходят для книги. Метадон
потихоньку вставляет, разливается мягким теплом по телу, успокаивает и ограждает
меня от всего злобного и безобразного. Поддавшись внезапному порыву, я встаю с
места, сажусь рядом с Криссой, обнимаю ее за шею и целую ей веки. Она краснеет.
На самом деле.
- Что ты делаешь? - говорит.
- Прости, но я целую небо. [прим.переводчика: строчка из песни "Purple haze"
Джимми Хендрикса, так же биография Хендрикса "Scuse Me While I Kiss The Sky"
(1978) Дейва Хендерсона.]
- За что простить?
- Нет, ты не понимаешь. Ты - небо.
- Я небо?
- Ага.
- Небо - это предел.
- Ты - предел.
- Вот и я о том же, - говорит она.
Ха. Я рассказываю ей о том, как общался с облаками, а потом меня начинает
срубать в сон. Я откидываю назад спинку сидения, закрываю глаза и наслаждаюсь
приятным чувством, которое можно определить, как "маленькая овечка заблудилась в
лесу, но потом нашлась". Я кладу голову ей на плечо, и засыпаю, и сплю несколько
тысяч миль.
В Лос-Анджелесе я уже бывал, два-три раза; но так, проездом, с народом из
группы. Это не город. В Нью-Йорке ты как бы внутри, в Лос-Анджелесе - на
поверхности, как маркер, пишущий на доске. Это не город, а плоскость - тонко
раскатанный лист в мелких трещинках, слой пастели поверх сухого резистентного
грунта. Повсюду - ложные сигналы веселья. Броские неоновые вывески и
замысловатая архитектура - как улыбки, приклеенные на лицо, искаженное ужасом. И
еще запах... сладкий, пугающий... как скрытый мотив орхидеи, притягательный и
отвратительный одновременно, как запах своего собственного пердежа.
Но я рад, что я здесь. Я писатель, и я на работе. То есть, у меня есть причина
здесь находиться, и при этом я - человек со стороны, и, стало быть, не
сопричастен безобразному облику этого места. Да и работа приятственная, прямо
скажем. Можно хоть целый день продрочить на диване, главное - хорошо это
описать.
Берем такси и едем в мотель, "Закат у Бесси": по широким пустынным бульварам в
перекрестии электрических проводов, сквозь ряды высоких домов и периодических
высыпаний в виде причудливых низких построек, совсем рядом с невидимым океаном,
которому на нас наплевать.
Таксист сворачивает в квартал безымянных автостоянок и круглосуточных магазинов
и высаживает нас у мотеля. "Закат" раскрашен той самой бледной розово-оранжевой
калифорнийской краской, которая сразу наводит на мысли о раковинах мелких
моллюсков, внутренностях млекопитающих и о том, что скрывается у прекрасного
пола под купальниками-бикини.
Что очень логично подводит нас к Дженнифер, то есть, девушке за конторкой
портье. Которая как будто сошла со страниц журнала крутого порно. Проникаюсь к
ней с первой секунды и чувствую себя как дома. Весь ее характер - в роскошной
груди и дерзком голосе. На самом деле, они похожи: высокие, вызывающие и
скрипучие, как два огромных воздушных шара, трущихся друг о друга. Она - из тех
женщин, которые кажутся одновременно наивными девочками и прожженными бестиями,
которых ничто не смутит. Она вся - сексапильная девочка-переросток стандарта
пятидесятых и полный набор калифорнийских клише.
В общем, мы с ней мгновенно находим общий язык, зато Крисса вовсю напрягается.
Взгляд такой - снисходительный и холодный. Положение так и просится, чтобы на
нем сыграть. Когда Дженнифер говорит, с явным, но дружелюбным ехидством, что
заказанный для нас номер с двумя кроватями готов, я указываю подбородком на
Криссу и объясняю:
- Она храпит.
Зря я это сказал. Очень зря.
Мы идем мимо бассейна в наш номер.
Крисса - в ярости. Когда она злится, ее французский акцент становится очень
заметным:
- Тебе так понравилась эта девица?
- Да нет. Ты - лучше.
- Врешь... ты с ней заигрывал за мой счет.
- Я просто пошутил.
- Ничего себе шуточки! Ты меня оскорбил!
Я беспомощно улыбаюсь.
- Да почти все храпят. В этом нет ничего...
- Нет! Я не храплю! Ты нарочно меня унизил, чтобы к ней прикадриться!
- Ну, прости... правда... когда ты храпишь, для меня это - божественная симфония.
- Не смешно! Я не храплю! И дело даже не в этом! Ты что о себе возомнил?! Нет,
это немыслимо. - Она открывает свой чемодан, снимает свитер, хватает какую-то
шмотку, чтобы надеть вместо свитера, и идет к двери. Пылая праведным гневом.
- Прости меня, ну, пожалуйста, - я пытаюсь ее удержать. Но не тут-то было. Я попрежнему
улыбаюсь - улыбка как будто приклеилась, не отодрать, - но я, правда,
немного смущен и чувствую себя полным ничтожеством. И тут мне в голову приходит
вполне закономерный и здравый вопрос: - А ты куда, вообще, собралась?
- Пойду погуляю!
- В Лос-Анджелесе негде гулять.
- Тогда, может быть, прокачусь на такси. - Она хватает фотоаппарат и выходит. Я
пытаюсь ее задержать, но она хлопает дверью у меня перед носом.
Я не бегу ее догонять, но эта ее зловещая последняя реплика никак не идет у меня
из головы. Как говорится, за что боролись, на то и напоролись. Сажусь на кровать
и смотрю в пол.
Ну, не гожусь я на роль героя. Даже в собственной книге.
Эх, был бы косяк...
Встаю, подхожу к окну и раздвигаю задернутые занавески.
Открывшийся вид, мое одиночество и остаточное воздействие метадона - все это
вкупе создает ощущение шаткого рассеянного равновесия.
Окно выходит на задний двор мотеля, огороженный забором. За забором - еще один
двор и маленький оштукатуренный домик. Яркое солнце освещает густой кустарник,
над которым порхают птицы и бабочки. Зелень буквально бурлит жизнью - как
алхимический тигель, где происходит непонятная и удивительная трансформация. Из
белого домика за забором выходит женщина с большой корзиной в руках. Симпатичная
женщина, миловидная. Но одета - не очень: простенько, бедно. С виду - несчастная
и потерянная. На веревках сушится белье, и я думал, что женщина будет его
снимать, но она ставит корзину на землю и собирает в нее игрушки, разбросанные
по двору. У меня сжимается сердце. Я люблю эту женщину. Гораздо проще любить
человека на расстоянии, думаю я. Избитая мысль. Полжизни за косяк.
Теперь я думаю про Дженнифер. Надо бы пообщаться с ней наедине, так чтобы Крисса
не знала. Только захочет ли Дженнифер? Но это легко проверить - вот взять и
прямо сейчас пойти к ней. Вдохновляющая идея. Но тут меня вдруг пробивает: я как
ребенок, которого мама с папой оставили одного дома, или как лабораторная крыса
- хочу, чтобы меня похвалили и дали вкусненького, и не хочу, чтобы меня
наказали. Какого хрена. Я просто хочу курнуть травки. Меня тошнит от себя, от
всех этих мыслей и вообще от всего.
Иду в ванную - ополоснуться.
Выхожу во двор при мотеле, как Одинокий Рейнджер в предвкушении новых опасностей
и приключений. [прим.переводчика: Одинокий рейнджер, Lone Ranger, Персонаж
популярного сериала в жанре вестерна, сначала на радио (с 1933), а позже на
телевидении (1949-61); благородный, неустрашимый и находчивый герой в маске,
борец за справедливость в Техасе.]
За конторкой портье никого нет, но там за стойкой есть дверь, и через пару
секунд оттуда выходит Дженнифер.
- На самом деле, ты не Билли Бернхард, - говорит она. - Ты Билли Мад.
- А кто ты на самом деле?
- Я - это я, - говорит она. Похоже, мой остроумный ответ не произвел на нее
впечатления.
- У меня тут проблема, и я подумал, а вдруг ты сможешь помочь. В общем, хотелось
бы раскуриться. Не знаешь, где можно достать?
- В смысле, травы покурить?
- Ага.
- У меня есть с собой. Будешь? - На ней короткое легкое платье с гавайским
рисунком, и она босиком.
- Ага...
- Ну, пойдем, - говорит она и открывает дверь в заднюю комнату.
Я подныриваю под стойкой и иду следом за Дженнифер.
- Я бы еще прикупил на потом.
- Сначала попробуй, а то вдруг не понравится.
- Ладно, как скажешь.
Комната за стойкой портье напоминает притон где-нибудь в пригороде: большой
мягкий диван у дальней стены, два кресла. Низкий кофейный столик с кипой старых
журналов. Окно выходит на улицу, занавески задернуты, но не до конца. Дженнифер
закрывает дверь, подходит к окну и поплотнее сдвигает тюль. Я стою над диваном.
В горле немного першит от предвкушения - мы остались с ней наедине. Она подходит
к дивану, и мы садимся.
Из- под журналов на столике Дженнифер выуживает косяк -уже забитый и готовый к
употреблению, - и закуривает.
- Вы просто так приехали или по делу? - спрашивает она. - А это что, твоя
девушка?
Я включаюсь в игру. Главное, чтобы она поняла, что я очень даже непрочь заняться
с ней сексом, но если у нас ничего не будет, я не слишком расстроюсь. И это -
чистая правда. Я давно пришел к выводу, что, если тебе не дают, то не стоит
особенно напрягаться. С тем же успехом я могу просто с ней пообщаться,
запечатлеть в памяти ее образ, а потом подрочить в одиночестве.
Но меня уже постепенно охватывает истома - сладкая и тягучая, как сироп, - когда
мне хочется расплескаться этим самым сиропом по ее губам, и глазам, и волосам,
по ее бедрам, ногам, по всему ее телу, и она будет вдыхать эту липкую сладость,
и глотать, и глотать... пока не выпьет меня всего. У меня уже встало, и когда
Дженнифер поднимается и идет к окну, чтобы поплотнее задернуть и занавески тоже,
я это воспринимаю вполне однозначно: сейчас у нас что-то будет. Пока Дженнифер
стоит ко мне спиной, я потихонечку запускаю руку себе в штаны и поправляю
напрягшийся член, чтобы ему было свободнее.
Она отступает от окна и оборачивается ко мне с непринужденной улыбкой. Я
поднимаюсь с дивана и говорю:
- Подожди... повернись спиной.
Я подхожу к ней почти вплотную и легонько касаюсь ее лопаток. Меня как будто
бьет током. Зубы стучат, в глазах пляшут крошечные огоньки. Даже странно, что
это невинное легкое прикосновение вызвало во мне такой отклик. Я снова касаюсь
ее лопаток, и она говорит:
- Это что?
- Ну... - я кладу одну руку ей на плечо, другую - ей на живот, и привлекаю ее к
себе. Ее аппетитная попка вжимается прямо в мой член, который уже пришел в
полную боевую готовность, и я знаю, что она это чувствует.
- Билли, что...
Но я не даю ей договорить. Разворачиваю лицом к себе. Мягкое сопротивление ее
пышного бюста, расплющенного по моей груди - это как возвращение домой после
долгих странствий. Она не отталкивает меня, когда я начинаю ее целовать. Она
сама подставляет мне губы.
На ней - только короткое платье и трусики. Уже через пару секунд и то, и другое
лежит на полу. Я наклоняю ее над диваном и вставляю ей сзади.
Это - как сон. Ты - ребенок, сотворенный из похоти. И ты в это веришь. Они все -
как дети. Энергия вытекает в пространство, взгляд стекленеет. Теперь ты - зомби,
карандаш в руке мамы-природы. Зачеркиваешь номера в лотерейном билете, рисуешь
голых теток, пока ставки растут и растут на игорном столе - и вот ты срываешь
банк, и
...Закладка в соц.сетях
