Жанр: Драма

Погнали

сторінка №4

дь я найду способ состряпать достойную книжку.
Тема, может быть, и не новая, зато мы - новые, и поэтому наш рассказ тоже
получится новым.

Первым делом мне надо приобрести гардероб. Камуфляж. Я хочу выглядеть своим
парнем. Я хочу, чтобы типичные американцы, с которыми мне захочется пообщаться,
тоже хотели общаться со мной. Я готов стать новой личностью.

Я очень даже неплохо развлекся, гуляя по недорогим магазинам одежды и секондхендам.
В Ист-Виллидж таких полно, и большинство продавцов меня знает. В общем,
я захожу в магазин и прошу подобрать мне чего-нибудь типично американское. Таким
образом, я разжился туфлями с острыми носками и целым ворохом дешевых футболок в
стиле пятидесятх-шестидесятых годов, в ярких психоделических узорах. Свои черные
"Левисы" я решаю оставить. Волосы можно слегка подровнять, чтобы прическа
смотрелась поаккуратнее. Достаю ножницы, не откладывая. Потом иду и покупаю
помаду для волос, чтобы зализывать их назад. Надо вспомнить себя в седьмом
классе в Кентукки и сриффовать этот образ. [прим.переводчика: сриффовать - от
слова "рифф" (от английского riff) - небольшая ритмическая фигура, часто
служащая сопровождением к сольной импровизации в джазе.] Посадите меня в "Де
Сото" 57-го года, и я освещу карту автомобильных дорог, как пинбольный автомат.

Конечно, мне еще предстоит объясняться с Копли. До отъезда у нас будет один
концерт, и одна репа.

Репетиция - полный абзац. Приходится именно на тот день, когда я втираюсь
кокаином, и все мои силы уходят на то, чтобы просто выйти из дома и добраться до
студии. В такие дни я боюсь выходить из дома даже на полчаса. Приход
восхитительный, но на отходняке подгоняешься жутко. Под коксом чувственное
восприятие обостряется, и любое, даже самое незначительное возмущение в
окружающей атмосфере тут же отзывается в нервных окончаниях сигналом тревоги. На
улице я себя чувствую, как бескрылая птица, мое гальванизированное лицо скрипит
на шарнирных соединениях, и я мчусь, с дикими выпученными глазами - трехдольный
размером в укрытие, где безопасно. [прим.переводчика: трехдольный размер -
музыкальный термин.]

У меня все с собой, и каждые тридцать-сорок минут я отлучаюсь в сортир, чтобы
вмазаться. Я такой нервный и дерганый - плюс к тому, и худой, как скелет, - что
мне стоит немалых трудов попасть иглой в вену. Наконец я пускаю очередную дозу,
да и то чуть не промазав. Держу забрызганную кровью руку под струей холодной
воды и думаю, что надо уже возвращаться в студию, а то ребята и так напрягаются.
В общем, плетусь обратно, весь из себя сосредоточенный и целеустремленный, и
даже не замечаю, что весь туалет забрызган кровью. Потом Копли уходит пописать и
возвращается злой и страшный, так что дым валит из ушей, а я изображаю горькую
обиду на всех и вся. В общем, бродячий цирк в зоне военных действий в жуткую
непогоду с громами и молниями.

Остальные ребята в прениях не участвуют. Второй гитарист вечно загружен своими
проблемами, а к нашим общим проблемам относится философски: он давно уяснил для
себя, что рок-н-ролл есть синоним хаоса, а с бесконтрольной стихией бороться
глупо. Ударник, тихий, слегка тормознутый парень, у нас в группе недавно; он
вообще никогда ни на что не жалуется. Играет себе в популярной группе, получает
за это деньги - доволен и счастлив. А Ларри, басист - это вообще разговор
отдельный. У человека две страсти в жизни: боль и безумие. Одно удовольствие
наблюдать - зрелище отчасти противное, но в целом забавное, - за его потугами
влиться в эту атмосферу всепоглощающей безысходности и всеобщей испорченности.

Мы с Копли иной раз прикалываемся, пользуясь его непомерно усердным стремлением
"соответствовать". Я помню, как Копли однажды попросил Ларри оказать ему
маленькую дружескую услугу и кое-что передать от него девчонке, которую я утащил
домой после концерта. Копли особенно подчеркнул, что она очень просила, чтобы ей
принесли эту штуку, но сам он никак не может, и поэтому просит Ларри. В общем,
Ларри вваливается ко мне посреди ночи. Несет какую-то пургу, напускает
таинственности, я вообще ничего не пойму; и вот, наконец, он улучает минутку
наедине с девушкой, и - довольный и гордый, как щенок, угодивший хозяину, -
открывает свой волшебный мешок и вручает ей здоровенный фаллоимитатор.

И каждый раз, когда он выставляет себя идиотом, он делает вид, что все так и
задумано, что он был во все посвящен с самого начала и сделал это нарочно - ну
так, по приколу, чтобы ребят посмешить. И все это он говорит с глупой
самодовольной улыбкой, причем, совершенно непробиваемой.

Ларри - это что-то с чем-то. Он пребывает в непоколебимой уверенности, что все
человеческие отношения - если не все бытие в целом, - строятся на притворстве,
что ты притворяешься. Меня подобный подход огорчает. Хочется сразу его прибить,
чтобы не мучался. Он меня бесит как данность, я презираю таких людей, но, с
другой стороны, мне даже нравится - то ли из пуританских соображений, то ли
скрытых наклонностей к садомазохизму, - что такой человек есть поблизости,
потому что он представляет собой как бы карикатурную иллюстрацию ко всем моим
убеждениям и жизненным принципам. В каком-то смысле я сам его сделал. И, стало
быть, я вполне его заслужил. Он - как мужской вариант Мерри. Как мое собственное
неприглядное отражение в кривом зеркале.


Концерт проходит нормально, и Копли больше не бесится. На что я, собственно, и
надеялся. Мы играем на открытии нового клуба в мидтауне, и народу набилось - не
продохнуть. На самом деле, мы сейчас не в ударе, но для здешней публики вполне
покатит, ничего лучше они и не видели; и мы еще привели с собой толпу фанов с
Нижнего Ист-Сайда, потому что они - наши верные почитатели и еще потому, что
большинство из них тоже не видели ничего лучше. У нас есть несколько новых
вещей, которые надо обкатывать на концертах. Да и старые вещи идут на "ура". Но
самое главное, Копли остался доволен звуком. Звуковая система, микшерный пульт,
микрофоны - все было очень и очень пристойно. Так что Копли играл, как Бог, и -
что самое замечательное, - народ в зале выкрикивал его имя и аплодировал его
соло. Все-таки интересный он человек. В жизни мой похуизм его бесит, а вот на
сцене он с этим мирится и даже всячески одобряет. Ну, то есть, когда мой
упомянутый выше похуизм направлен на зрителей в зале.

Сказать по правде, пресловутые зрители в зале приводят меня в замешательство. В
том смысле, что я понятия не имею, зачем они здесь собираются, что им из-под
меня надо, и хотя я стараюсь их как-то расшевелить, все указывает на то, что мои
старания пропадают всуе. Они все в массе своей дебилы. Клинические идиоты. Но, с
другой стороны, раз я играю для них, кто же тогда я сам? Либо такой же
клинический идиот, либо пособник идиотизма, и тут есть два варианта: либо я
честно пытаюсь достучаться до самого лучшего, что в них есть, что по определению
дохлый номер, поскольку на это не хватит всей жизни, либо вообще отрешится от
зрителя и работать только с музыкой, изливая на зал лишь презрение, и ярость, и
потрясенное изумление перед безнадежной пустотой всего-всего-всего - чем я,
собственно, и занимаюсь. Иногда это работает, иногда - нет; иногда я в
настроении, иногда - нет. В тот вечер все получилось, и даже вечно сердитый
Копли остался доволен. Как бывает доволен бродячий пес, поймавший на свалке
крысу. Видимо, он убедился, что всякое усилие все-таки окупается, что в этой
жизни не все так плохо; просто, наверное, он об этом забыл.

На этой приятной звенящей ноте мы с ним и прощаемся.

9


Сегодня мы выезжаем.

Крисса заезжает за мной на такси. Раннее утро. Самое начало лета, когда весенняя
свежесть еще не задушена городским зноем. Потрясающий день, и сам я - ему
подстать. Чисто вымытый, в новом прикиде, с дорожной сумкой, в которой уложены
мои вещи, и готовый к приключениям. Когда я спускаюсь, Крисса стоит у машины на
солнышке и курит сигарету. Видит меня и начинает хихикать. Я растерянно
озираюсь, не врубаясь, чего здесь такого смешного, а она уже не хихикает, а
хохочет. Я улыбаюсь и тоже пытаюсь смеяться, бормочу что-то насчет своей новой
прически: зализанные назад волосы лежат глубокими бороздами, затвердевшими от
избытка помады, - но ничего у меня не выходит. Она смеется надо мной. Я смотрю
на свое отражение в окошке такси. Перекошенное лицо - очень бледное, и малость
опухло: это и от моей наркодиеты, и от того, что пришлось рано встать. "Мокрый"
причесон и вправду смотрится странновато, и особенно - эти лесбийские бачки,
которые я зачесал на виски, щедро сдобрил помадой для волос и для верности
прижал дужками дешевеньких темных очков. Я уже говорил, что я худой, как скелет,
и вот на этом скелете висит синтетическая рубашка под пятидесятые годы, которую
я раздобыл в магазинчике уцененной одежды. Рубашка вся белая, с беспорядочными
вкраплениями розового и оранжевого. Под цвет нашего "Адвенчера". Я решил не
изменять своим верным черным "Левисам"; только надел широкий коричневый ремень с
большой медной пряжкой. Я смотрю на свои ноги. Яркие оранжевые носки и старые
черные туфли с острыми носками, которые я приобрел на блошином рынке.

- Ну и чего ты ржешь?

Крисса машет руками и говорит: "Ничего, ничего", - и таксист открывает багажник,
и мы кладем туда наши сумки.

- Это Америка, Крисса. Ты ничего не понимаешь, - говорю я, когда мы садимся на
заднее сидение.

Она опять начинает хихикать.

Я сижу - хмурюсь.

- У тебя такой вид... импозантный! Одно удовольствие... я смеюсь от удовольствия... От
восхищения!

Таксист заводит мотор и отъезжает от здания, в котором располагается моя
безумная квартирка. Я оборачиваюсь к Криссе, хватаю ее за шею, со значением
смотрю ей в глаза и шепчу:

- Это и должна быть комедия, ты разве не понимаешь?

- Ага, ага.

- Хорошо. И запомни: это дурной тон - слишком громко смеяться над собственной
шуткой.

- Хорошо, хорошо.

Сама Крисса не стала ничего мудрить. На ней - черные слаксы с безупречно
отутюженными стрелками, светлые кремовые носки и позолоченные туфли на низком
каблуке. Широкая рубаха в яркую разноцветную полоску аккуратно заправлена в
брюки. Крисса выглядит великолепно. Такой проказливый бесенок интернациональной
любви.

Крисса как-то рассказывала, что однажды она занималась сексом с таксистом. И
когда наш таксист открывал багажник, он улыбался ей этакой плотоядной улыбочкой,
но я абсолютно уверен, что этого перца можно сразу же исключить - достаточно
только взглянуть на белесую россыпь перхоти на засаленных плечах его
дешевенького пиджачка. Он поднимает грязную плексигласовую перегородку, и его
как бы вообще тут нет. Мы едем по Пятой авеню к тоннелю Мидтаун.

- Хорошо уезжать, - говорю. - Всегда любил уезжать. Чувствуешь себя таким
значимым... и в то же время как бы и незнакомым. В смысле, когда ты откуда-нибудь
уезжаешь, ты автоматически становишься легендой на том отрезке своего прошлого,
который завершается с твоим отъездом, потому что тебя настоящего здесь уже
больше не будет, и ты не сможешь ничего испортить; а там, куда ты приедешь, ты
пока сам для себя загадка - ты можешь стать, кем захочешь. И это здорово.

- Все-таки ты сумасшедший. Немножко.

- В смысле?

- Ты так говоришь, будто не хочешь быть настоящим, а только - выдумкой.

- Ой, батюшки! - Над этим надо подумать. Думаю пару секунд. - И это, наверное,
плохо, да? Ну и ладно. Что я найду себе в утешение, тем и утешусь.

Смотрю в окно. Мне уже хочется взять Криссу за руку, но сейчас это было бы
неуместно. В тишине и безмолвии я потихонечку изменяю облик в трепетной дрожи,
как будто в замедленной съемке, и восхитительно задыхаюсь в пустом и прохладном
облаке острой тоски и пронзительного желания, которое окутывает меня - наедине с
привлекательной женщиной в замкнутом тесном пространстве.

Наверное, Крисса права: в душе я так и остался тринадцатилетним подростком.
Нарисованный человечек из комикса, с такими большими от вечного удивления
глазами - хлоп-хлоп, - которого плющит от периодически всплывающих полу-чувств,
и он кидается из крайности в крайность, и может быть, в следующем выпуске он
появится весь из себя увлеченный китайской музыкой, ошарашенный и бестолковый.

Ощущение, что смотришь парад "Мейси": вроде забавно, но вроде и скучно.
[прим.переводчика: парад "Мейси" - красочное шествие по Манхэттену в День
Благодарения, организуемое нью-йоркским универмагом "Мейси".] Хочется
освободиться от себя и плениться ею.

Аэропорт кажется мне чужим и каким-то недобрым. Все эти самодовольные люди меня
раздражают. В общем, сажусь в самолет в состоянии тревожной ярости.

Время полета - мертвое время. Как будто заходишь в чулан и ждешь там сколько-то
часов, пока можно будет выйти наружу - но уже в другом месте. Да, в чулане тебя
накормят, но исключительно - по обязанности, как будто ты ходячее брюхо, которое
надо набить.

У меня в ручной клади - пузырек метадона. Я вообще ничего не потреблял уже
больше суток, и состояние у меня почти истерическое. Как только самолет набирает
высоту, я потихонечку достаю бутылек из сумки, прячу в карман, иду в туалет и
там отпиваю глоточек. Настроение сразу же улучшается.

Свободных мест в самолете полно, так что когда я возвращаюсь и достаю свою
тетрадку, Крисса любезно пересаживается подальше, чтобы не мешать мне работать.
Я вхожу в новый образ: теперь я журналист. Сижу с тетрадкой на коленях и жду
прихода. Я с утра ничего не ел, поэтому вставить должно очень быстро.

Две матроны со зверскими лицами медленно тащатся по проходу со своей тележкой
фальшивого гостеприимства. Я даже помню то время, когда эти стервы были
душевными и радушными. Но сразу после того, как мне исполнилось шестнадцать, их
радушие резко сменилось враждебностью. Они, наверное, почувствовали, что я
устранился из жизни нормального общества. Так сказать, выпал за грань.


Мне ром с кока-колой, и колы можно побольше. Всю банку.

Здесь моя личная зона. Шириной всего в три сидения, ну так и что с того? Я
Наблюдатель, и все, что я наблюдаю, оно - мое. Я улыбаюсь своим мыслям, жадно
вбираю в себя все, до чего могу дотянуться взглядом, а потом смотрю в
иллюминатор, и зона охвата распространяется на все небо.

Я пишу у себя в тетрадке: "Природа - терпимая". Спокойная, строгая и
завершенная. Вот так и надо писать: строго, спокойно. Природа - терпимая. Можно
ругать ее и материть; ее все равно ничто не задевает. Она невозмутима, она
молчит, а тебе отвечает лишь эхо. Все, что ты делаешь, ты делаешь для себя. Или
- себе. Я смотрю на эти облака, и они сводят меня с ума своим безразличием ко
мне. Они меня не замечают. Меня для них просто нет. Но в глубине души я знаю,
что мы с ними - одна семья, и когда будет нужно, они меня примут к себе, и это
произойдет обязательно. Когда-нибудь. Мне нравится это ощущение пустоты.
Ощущение, что я - это зеркало, отражающее облака. Я плыву вместе с ними по небу.
Рассудок не вмешивается, молчит. Почему он обязательно должен вмешиваться?! Да,
мы - тина и грязь. Но мы - грязь, которая разговаривает. Говорящая грязь.
Вначале было Слово, и выхода нет. И пути назад тоже нет, потому что мы слишком
далеко зашли, и все, что осталось, это язык (речь) и "смерть".

Боюсь только, что все эти сбивчивые рассуждения мало подходят для книги. Метадон
потихоньку вставляет, разливается мягким теплом по телу, успокаивает и ограждает
меня от всего злобного и безобразного. Поддавшись внезапному порыву, я встаю с
места, сажусь рядом с Криссой, обнимаю ее за шею и целую ей веки. Она краснеет.
На самом деле.

- Что ты делаешь? - говорит.

- Прости, но я целую небо. [прим.переводчика: строчка из песни "Purple haze"
Джимми Хендрикса, так же биография Хендрикса "Scuse Me While I Kiss The Sky"
(1978) Дейва Хендерсона.]

- За что простить?

- Нет, ты не понимаешь. Ты - небо.

- Я небо?

- Ага.

- Небо - это предел.

- Ты - предел.

- Вот и я о том же, - говорит она.

Ха. Я рассказываю ей о том, как общался с облаками, а потом меня начинает
срубать в сон. Я откидываю назад спинку сидения, закрываю глаза и наслаждаюсь
приятным чувством, которое можно определить, как "маленькая овечка заблудилась в
лесу, но потом нашлась". Я кладу голову ей на плечо, и засыпаю, и сплю несколько
тысяч миль.

10


В Лос-Анджелесе я уже бывал, два-три раза; но так, проездом, с народом из
группы. Это не город. В Нью-Йорке ты как бы внутри, в Лос-Анджелесе - на
поверхности, как маркер, пишущий на доске. Это не город, а плоскость - тонко
раскатанный лист в мелких трещинках, слой пастели поверх сухого резистентного
грунта. Повсюду - ложные сигналы веселья. Броские неоновые вывески и
замысловатая архитектура - как улыбки, приклеенные на лицо, искаженное ужасом. И
еще запах... сладкий, пугающий... как скрытый мотив орхидеи, притягательный и
отвратительный одновременно, как запах своего собственного пердежа.

Но я рад, что я здесь. Я писатель, и я на работе. То есть, у меня есть причина
здесь находиться, и при этом я - человек со стороны, и, стало быть, не
сопричастен безобразному облику этого места. Да и работа приятственная, прямо
скажем. Можно хоть целый день продрочить на диване, главное - хорошо это
описать.

Берем такси и едем в мотель, "Закат у Бесси": по широким пустынным бульварам в
перекрестии электрических проводов, сквозь ряды высоких домов и периодических
высыпаний в виде причудливых низких построек, совсем рядом с невидимым океаном,
которому на нас наплевать.

Таксист сворачивает в квартал безымянных автостоянок и круглосуточных магазинов
и высаживает нас у мотеля. "Закат" раскрашен той самой бледной розово-оранжевой
калифорнийской краской, которая сразу наводит на мысли о раковинах мелких
моллюсков, внутренностях млекопитающих и о том, что скрывается у прекрасного
пола под купальниками-бикини.

Что очень логично подводит нас к Дженнифер, то есть, девушке за конторкой
портье. Которая как будто сошла со страниц журнала крутого порно. Проникаюсь к
ней с первой секунды и чувствую себя как дома. Весь ее характер - в роскошной
груди и дерзком голосе. На самом деле, они похожи: высокие, вызывающие и
скрипучие, как два огромных воздушных шара, трущихся друг о друга. Она - из тех
женщин, которые кажутся одновременно наивными девочками и прожженными бестиями,
которых ничто не смутит. Она вся - сексапильная девочка-переросток стандарта
пятидесятых и полный набор калифорнийских клише.

В общем, мы с ней мгновенно находим общий язык, зато Крисса вовсю напрягается.
Взгляд такой - снисходительный и холодный. Положение так и просится, чтобы на
нем сыграть. Когда Дженнифер говорит, с явным, но дружелюбным ехидством, что
заказанный для нас номер с двумя кроватями готов, я указываю подбородком на
Криссу и объясняю:

- Она храпит.

Зря я это сказал. Очень зря.

Мы идем мимо бассейна в наш номер.

Крисса - в ярости. Когда она злится, ее французский акцент становится очень
заметным:

- Тебе так понравилась эта девица?

- Да нет. Ты - лучше.

- Врешь... ты с ней заигрывал за мой счет.

- Я просто пошутил.

- Ничего себе шуточки! Ты меня оскорбил!

Я беспомощно улыбаюсь.

- Да почти все храпят. В этом нет ничего...

- Нет! Я не храплю! Ты нарочно меня унизил, чтобы к ней прикадриться!

- Ну, прости... правда... когда ты храпишь, для меня это - божественная симфония.

- Не смешно! Я не храплю! И дело даже не в этом! Ты что о себе возомнил?! Нет,
это немыслимо. - Она открывает свой чемодан, снимает свитер, хватает какую-то
шмотку, чтобы надеть вместо свитера, и идет к двери. Пылая праведным гневом.

- Прости меня, ну, пожалуйста, - я пытаюсь ее удержать. Но не тут-то было. Я попрежнему
улыбаюсь - улыбка как будто приклеилась, не отодрать, - но я, правда,
немного смущен и чувствую себя полным ничтожеством. И тут мне в голову приходит
вполне закономерный и здравый вопрос: - А ты куда, вообще, собралась?

- Пойду погуляю!

- В Лос-Анджелесе негде гулять.

- Тогда, может быть, прокачусь на такси. - Она хватает фотоаппарат и выходит. Я
пытаюсь ее задержать, но она хлопает дверью у меня перед носом.

Я не бегу ее догонять, но эта ее зловещая последняя реплика никак не идет у меня
из головы. Как говорится, за что боролись, на то и напоролись. Сажусь на кровать
и смотрю в пол.

Ну, не гожусь я на роль героя. Даже в собственной книге.

Эх, был бы косяк...

Встаю, подхожу к окну и раздвигаю задернутые занавески.

Открывшийся вид, мое одиночество и остаточное воздействие метадона - все это
вкупе создает ощущение шаткого рассеянного равновесия.


Окно выходит на задний двор мотеля, огороженный забором. За забором - еще один
двор и маленький оштукатуренный домик. Яркое солнце освещает густой кустарник,
над которым порхают птицы и бабочки. Зелень буквально бурлит жизнью - как
алхимический тигель, где происходит непонятная и удивительная трансформация. Из
белого домика за забором выходит женщина с большой корзиной в руках. Симпатичная
женщина, миловидная. Но одета - не очень: простенько, бедно. С виду - несчастная
и потерянная. На веревках сушится белье, и я думал, что женщина будет его
снимать, но она ставит корзину на землю и собирает в нее игрушки, разбросанные
по двору. У меня сжимается сердце. Я люблю эту женщину. Гораздо проще любить
человека на расстоянии, думаю я. Избитая мысль. Полжизни за косяк.

Теперь я думаю про Дженнифер. Надо бы пообщаться с ней наедине, так чтобы Крисса
не знала. Только захочет ли Дженнифер? Но это легко проверить - вот взять и
прямо сейчас пойти к ней. Вдохновляющая идея. Но тут меня вдруг пробивает: я как
ребенок, которого мама с папой оставили одного дома, или как лабораторная крыса
- хочу, чтобы меня похвалили и дали вкусненького, и не хочу, чтобы меня
наказали. Какого хрена. Я просто хочу курнуть травки. Меня тошнит от себя, от
всех этих мыслей и вообще от всего.

Иду в ванную - ополоснуться.

Выхожу во двор при мотеле, как Одинокий Рейнджер в предвкушении новых опасностей
и приключений. [прим.переводчика: Одинокий рейнджер, Lone Ranger, Персонаж
популярного сериала в жанре вестерна, сначала на радио (с 1933), а позже на
телевидении (1949-61); благородный, неустрашимый и находчивый герой в маске,
борец за справедливость в Техасе.]

За конторкой портье никого нет, но там за стойкой есть дверь, и через пару
секунд оттуда выходит Дженнифер.

- На самом деле, ты не Билли Бернхард, - говорит она. - Ты Билли Мад.

- А кто ты на самом деле?

- Я - это я, - говорит она. Похоже, мой остроумный ответ не произвел на нее
впечатления.

- У меня тут проблема, и я подумал, а вдруг ты сможешь помочь. В общем, хотелось
бы раскуриться. Не знаешь, где можно достать?

- В смысле, травы покурить?

- Ага.

- У меня есть с собой. Будешь? - На ней короткое легкое платье с гавайским
рисунком, и она босиком.

- Ага...

- Ну, пойдем, - говорит она и открывает дверь в заднюю комнату.

Я подныриваю под стойкой и иду следом за Дженнифер.

- Я бы еще прикупил на потом.

- Сначала попробуй, а то вдруг не понравится.

- Ладно, как скажешь.

Комната за стойкой портье напоминает притон где-нибудь в пригороде: большой
мягкий диван у дальней стены, два кресла. Низкий кофейный столик с кипой старых
журналов. Окно выходит на улицу, занавески задернуты, но не до конца. Дженнифер
закрывает дверь, подходит к окну и поплотнее сдвигает тюль. Я стою над диваном.
В горле немного першит от предвкушения - мы остались с ней наедине. Она подходит
к дивану, и мы садимся.

Из- под журналов на столике Дженнифер выуживает косяк -уже забитый и готовый к
употреблению, - и закуривает.

- Вы просто так приехали или по делу? - спрашивает она. - А это что, твоя
девушка?

Я включаюсь в игру. Главное, чтобы она поняла, что я очень даже непрочь заняться
с ней сексом, но если у нас ничего не будет, я не слишком расстроюсь. И это -
чистая правда. Я давно пришел к выводу, что, если тебе не дают, то не стоит
особенно напрягаться. С тем же успехом я могу просто с ней пообщаться,
запечатлеть в памяти ее образ, а потом подрочить в одиночестве.


Но меня уже постепенно охватывает истома - сладкая и тягучая, как сироп, - когда
мне хочется расплескаться этим самым сиропом по ее губам, и глазам, и волосам,
по ее бедрам, ногам, по всему ее телу, и она будет вдыхать эту липкую сладость,
и глотать, и глотать... пока не выпьет меня всего. У меня уже встало, и когда
Дженнифер поднимается и идет к окну, чтобы поплотнее задернуть и занавески тоже,
я это воспринимаю вполне однозначно: сейчас у нас что-то будет. Пока Дженнифер
стоит ко мне спиной, я потихонечку запускаю руку себе в штаны и поправляю
напрягшийся член, чтобы ему было свободнее.

Она отступает от окна и оборачивается ко мне с непринужденной улыбкой. Я
поднимаюсь с дивана и говорю:

- Подожди... повернись спиной.

Я подхожу к ней почти вплотную и легонько касаюсь ее лопаток. Меня как будто
бьет током. Зубы стучат, в глазах пляшут крошечные огоньки. Даже странно, что
это невинное легкое прикосновение вызвало во мне такой отклик. Я снова касаюсь
ее лопаток, и она говорит:

- Это что?

- Ну... - я кладу одну руку ей на плечо, другую - ей на живот, и привлекаю ее к
себе. Ее аппетитная попка вжимается прямо в мой член, который уже пришел в
полную боевую готовность, и я знаю, что она это чувствует.

- Билли, что...

Но я не даю ей договорить. Разворачиваю лицом к себе. Мягкое сопротивление ее
пышного бюста, расплющенного по моей груди - это как возвращение домой после
долгих странствий. Она не отталкивает меня, когда я начинаю ее целовать. Она
сама подставляет мне губы.

На ней - только короткое платье и трусики. Уже через пару секунд и то, и другое
лежит на полу. Я наклоняю ее над диваном и вставляю ей сзади.

Это - как сон. Ты - ребенок, сотворенный из похоти. И ты в это веришь. Они все -
как дети. Энергия вытекает в пространство, взгляд стекленеет. Теперь ты - зомби,
карандаш в руке мамы-природы. Зачеркиваешь номера в лотерейном билете, рисуешь
голых теток, пока ставки растут и растут на игорном столе - и вот ты срываешь
банк, и

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.