Жанр: Драма
Погнали
..., тем более, что
тут работы на несколько дней, а мне очень не хочется зависать "в чистом поле" в
15 милях от Сент-Луиса. Она со мной соглашается.
Весь из себя деловой - мол, я знаю, что делаю, - иду звонить-договариваться. Что
удивительно: у меня получилось. Завтра за нами приедет фургон "U-Haul" и оттащит
машину до Лексингтона. У моей тетушки в Лексингтоне есть свободная комната, где
мы можем остановиться, и еще одна знает хорошую авторемонтную мастерскую, где
нам все сделают в лучшем виде.
Мы берем номер в мотеле при автозаправочной станции. Я собираюсь лечь спать не
поздно, чтобы завтра пораньше встать, и добраться до Лексингтона, и срочно
разжиться продуктом, пока я еще буду нормальный. У меня все закончилось -
последний запас я добил еще утром. Все-таки странно и нелогично устроен мир: вот
у тебя всего много, а вот вдруг нет ничего. Загадка природы. Сижу - чешу репу.
Никак не врублюсь. У меня был неслабый запас наркоты, каждый раз я использовал
по чуть-чуть. И почему он так быстро закончился? Почему неизменно приходится
начинать все сначала? Мне непонятно. И меня это бесит, как бесит любая
бессмыслица.
Снова звоню в Нью-Йорк, тем же самым друзьям. Трубку никто не берет. Звоню еще
раз, и еще. Часа через три они все же подходят. Они получили деньги, которые я
перевел им за первую посылку, и согласны послать мне еще на тетин адрес.
Просыпаюсь еще затемно, лежу, свернувшись под одеялом, и смотрю в тусклую
предрассветную мглу за окном. Мне не то чтобы плохо, мне вообще никак - это то
пограничное состояние, состояние "между", когда сознание разверзается, словно
темный провал, а мир осторожно крадется по самому краю пропасти. Самочувствие
даже, можно сказать, бодрое, но я себя чувствую таким старым, как будто мне
миллион лет; я себя чувствую, как человек, который живет, и живет, и не может
умереть, и это - его наказание. Ощущение не из приятных, хотя бывало и хуже.
Больше всего меня беспокоит другое: я знаю, что будет потом. Впрочем, я с этим
справлюсь. У меня в сумке припрятан запас на две дозы. Я хорошо понимаю, что
происходит. Я вернулся в ту точку, когда наркотик уводит меня прочь от внешнего
мира и рвет все прежние связи, и сейчас я слегка оглушенный, но смирившийся и
покорный - я не говорю, что мне это нравится, но что-то приятное в этом есть.
Что-то приятное и тошнотворное одновременно - но это сейчас, а когда я вмажусь,
все будет, как надо.
Я даже подумываю о том, чтобы вколоть себе дозу попозже, а сейчас - встать и
выйти на улицу, встретить рассвет. Хотя, хрен с ним, с рассветом - у меня свой
рассвет, расфасованный по бумажным пакетикам. Встаю, достаю их из сумки - два
последних пакетика, - вынимаю из джинсов ремень, беру машинку и крышечку от
лосьона после бритья и иду в ванную. Так. Хорошо. Теперь я смогу продержаться до
завтрашнего утра.
Черт. Что может быть лучше, чем безотказное удовольствие по мере потребности?! Я
помню, что я подумал, когда в первый раз употребил героин. Я подумал: И нам это
запрещают?! Уроды, они берегут его для себя - все самое лучшее, что есть на
свете, они берегут для себя, чтобы нам меньше досталось. Они относятся к нам,
как к неразумным детям, потому что им нужно, чтобы мы были послушными и
зависимыми. Они думают, если они богатые, то все лучшее в мире должно
доставаться им. Мудаки.
Это было давно. Музыка, проникнутая романтикой...
Я был влюблен. Влюблен безумно. Наркотик был как волшебство. Мы были словно
Ромео с Джульеттой. Я всегда хотел именно этого, может быть, сам того не
сознавая: хотел найти некое колдовское зелье, которое дарит сны наяву и дает
тебе власть управлять этими снами, лепить их по своему замыслу, создавать
ситуации и характеры - творить свою собственную реальность, реальность оживших
снов. А сны - это просто еще одна форма бодрствования. С джанком можно прожить
всю жизнь, как во сне. В воплощенном сне. Единственный недостаток - привыкание и
зависимость, но чтобы плотно подсесть на джанк, нужно его потреблять ежедневно в
течение многих недель. Так что риска практически никакого.
Выхожу из мотеля в серый пахучий рассвет. На улице сыро. Шоссе совсем рядом, и
сквозь пение птиц слышен шум проносящихся мимо машин. Бетонные и асфальтовые
дорожки прорезают чахлый лесок на грани исчезновения, весь оплетенный поверху
провисшими проводами, и возникает странное ощущение, что ты вторгся сюда
непрошеный, как инородное тело, как песчинка в колесиках некоего механизма,
слишком большого и сложного, чтобы понять, что именно он из себя представляет,
да и не хочется в это вникать, если честно, но зато хочется возмущаться из-за
его непробиваемой самонадеянности. Ясно, что все это - не для меня, несмотря на
приветственные плакаты "Добро пожаловать" и зазывные рекламные щиты.
Возвращаюсь обратно в номер. Не знаю, куда себя деть. Крисса еще не проснулась.
Иду в ванную, умываюсь и чищу зубы. Надо все-таки что-то придумать. Но
единственное, что приходит в голову - это прилечь рядом с Криссой.
Раздеваюсь до трусов и осторожно забираюсь к ней под одеяло. Она спит на боку,
спиной ко мне. Я просто лежу рядом и даже к ней не прикасаюсь. Мне так одиноко в
этой сырой темной комнате. Крисса спит, я не сплю. Я смотрю на нее и хочу к ней
прижаться, вдавить свой напрягшийся член между ее мягкими ягодицами и как бы
случайно проникнуть в нее. В самое сердце. Почему-то мне холодно. И еще -
страшно. Все как-то неправильно. Все должно быть иначе.
Лежу рядом с Криссой, смущенный, растерянный. Ее волосы, ее дыхание - все
будоражит меня и тревожит. Я - беспомощная жертва некоего невразумительного
ощущения, которое затаилось где-то в самых глубинах моего существа, где одна
пустота; затаилось и рвет эту гулкую пустоту на части, пусть даже так слабо и
смутно, что это почти незаметно, только оно все равно - на виду, потому что там,
в пустоте, больше ничего нет, и оно помогает мне распознать себя, и
подсказывает, где мое спасение. Мое спасение - в ней. По-другому - никак, но что
это за существо рядом со мной, с ее пушистыми мягкими волосами и непроницаемым
для меня сознанием? Откуда это томление? Почему конкретно сейчас она значит для
меня так много? И что мне со всем этим делать? Как мне добиться, чтобы она
разрешила мне быть таким, каким мне хочется быть по отношению к ней? Я себя
чувствую полным кретином, изнывающим от желания прорвать этот замкнутый круг
собственной безнадежной глупости. Я не знаю, сумеет она понять меня или нет. И
захочет ли дальше возиться со мной. Может быть, я для нее снова - никто.
Отчаянное и фальшивое "помоги мне" извергается из скопления клеток,
обозначенного моим именем - призыв, нацеленный на нее, всей силой воли, как
будто она может знать... но уже через пару секунд все проходит. Я хочу целовать ее
в губы, я хочу ее трахнуть, и т.д., и т.п. Я весь исстрадался, я то впадаю в
бредовое исступление, то погружаюсь в унылое безразличие, мне грустно и холодно.
Меня как будто загнали под землю, в последний тупик, и выхода нет, все, пиздец,
только весь этот надрыв все равно отдает фальшью, и там, в темноте, что-то есть,
какая-то жизнь, о которой никто не знает - даже сами участники этого тайного
действа, живые частички этой вселенной, скрытой от посторонних глаз, обитатели
этого мира, игроки, жертвы, захватчики, проходящие мимо странники, сообщники и
попутчики: мы. Вот ирония судьбы, грустная и безысходная: я сейчас рядом с ней,
совсем рядом, и все равно чувствую себя одиноким и страдаю от сперматоксикоза -
в темноте, наедине с собой, наедине с пустотой. В голове у меня - взвихренный
мир, странный, бессмысленный, непонятный даже мне самому, но знакомый и
страшный. Неужели это все - не настоящее?! Так не бывает. Я хочу просто
прижаться к ней, и чтобы она разрешила мне делать с ней все, что угодно - чтобы
она приняла меня с радость и поцеловала в ответ. Ага.
Сейчас я полностью от нее завишу, потому что она - единственный человек на
свете, который может меня спасти. И я ненавижу себя за это. Я знаю, что все
бесполезно. Это самообман. Осторожно, чтобы не разбудить, я пододвигаюсь к
Криссе и кладу руку ей на ключицы. Она вздрагивает во сне, как будто ей это
неприятно, и я привлекаю ее к себе, прижимаюсь к ней животом и лежу, словно так
и должно быть. Она снова шевелится и пихает меня локтем в бок. Понял - отвял. Я
убираю руку, встаю с постели и перебираюсь к себе на кровать.
30
Крисса проснулась. Кошмар. Мы - словно два незнакомца. Совершенно чужие люди.
День снова серый и пасмурный, и все утро я занимаюсь организацией
транспортировки хладного трупа "Де Сото". Мы вызываем такси, едем в гараж, где
расплачиваемся за прокат фургончика, и уже на фургончике вместе с механиком
возвращаемся за машиной.
Тащить на буксире здоровенный гроб на колесах, лавируя по улицам Сент-Луиса -
удовольствие ниже среднего. А нам еще ехать и ехать. При одной только мысли об
этом мне уже плохо. Но постепенно я привыкаю к фургончику, и, когда мы выезжаем
из города, мне становится малость полегче.
Через пару часов мы пересекаем границу Кентукки, и сразу чувствуется, что мы
въехали именно в Кентукки. Какая-то здесь особенная атмосфера - край, отрезанный
от "большой земли", замкнутый, дикий, почти первобытный. Край, не испорченный
цивилизацией, где раздражительные и обидчивые невежи, погрязшие в кровосмешении,
прячутся по уединенным углам, культивируя свое невежество. Едем мы в основном по
проселкам, где и не пахнет окультуренной усредненной Америкой - вдали от мира,
вдали от всего. Никак не избавлюсь от ощущения, что здесь опасно.
От западной границы до Лексингтона ехать прилично. Постепенно зловещий холмистый
край уступает место равнинам - здесь мне уже все знакомо. Мы проезжаем
конезаводческие хозяйства с их белеными дощатыми заборами и сочными пастбищами.
Трава на лужайках такая зеленая - как океан. В конце лета, при правильном
освещении, она кажется почти синей. Я смотрю на все это, и у меня щемит сердце,
как бывает всегда, когда ты возвращаешься в место, где давно не был, и видишь,
что все здесь осталось по-прежнему. Меня опять пробивает на поговорить.
Воздух душистый, пахнет приятно, и свет - такой мягкий, размытый. Почему-то мне
вспоминается детство: субботнее утро, после мультиков, когда ты выходишь из
дома, и идешь, не выбирая дороги, потому что все улицы обязательно приведут или
в кафешку, где вкусности, или в какой-нибудь особенный магазинчик - например, в
магазин игрушек и сборных моделей кораблей и самолетов или в аптеку, где продают
газировку с сиропом и даже горячие чизбургеры... или в какое-нибудь потайное
укромное место в тихих полях, где шелестели наши искрящиеся и настойчивые
детские голоса. Для того, чтобы их услышать, нужен был стетоскоп, а понять, что
они говорят, можно было лишь сердцем. Все, что было потом - это уже не то. Все,
что было потом - это как стены, фасады и переходы, построенные неумелыми,
бездушными руками. Толкни посильнее - и все развалится. Пейзажи Кентукки - как
прорыв в бесконечность, исполненную самых разных возможностей. Любое мгновение -
начало. Чем мы сегодня займемся? Давай убежим далеко-далеко.
Невинность: наивность и простодушие. Невинность - понятие относительное, но
насколько? Может быть, мы теряем невинность уже при рождении? Я не скучаю по
детству. Не тоскую о том, что оно прошло. Я знаю и помню: оно было таким же
болезненным, и тревожным, и непонятным, как и все, что происходит со мной
теперь. Интересно другое. Интересно, что настоящее перекликается с прошлым - с
детством. Когда я был маленьким.
Теперь я не тот, что прежде. Теперь я испорченный и развращенный нарк, но я
сейчас говорю о том ощущении безмятежного покоя, которое было в детстве, и о тех
же желаниях, о тех же страхах, о той же тоске. Даже если я смогу завязать со
своими пагубными пристрастиями, все равно изначальное побуждение останется. Оно
никуда не уйдет. И мне надо будет придумать какой-нибудь новый способ, как с
этим справляться. А я не уверен, что у меня получится. Все это "взросление"
означает, что если тебе повезет, ты научишься уживаться с собой и разберешься,
что надо делать, чтобы справляться с тем, кто ты есть - с тем, кем ты были
изначально и кем останешься навсегда. На самом деле, это, может быть, самое
верное определение, кто ты такой: ты - это то, что в тебе неизменно. Твоя жизнь,
твоя личность, индивидуальность - все это искусственные построения. У тебя есть
материал для творческих экспериментов - ты сам, - и тебе нужно узнать себя и
найти наиболее подходящие способы самовыражения, подобрать единственно верный
язык и стиль представления и проявления себя, любимого, в соответствии со своей
природой. Все, что представлено в целостности - красиво. Во всяком случае, это
наша единственная надежда.
Кентукки - еще не совсем юг, но все-таки больше юг, чем север. Пронзительный
резкий акцент. Вся еда - сухое печенье, мясная подливка, жареный в масле
бифштекс и зеленая репа. Музыка - сплошь блуграсс, пожалуй, самый веселый из
всех музыкальных стилей, проникнутых духом тоски и смерти, такое древнее,
устаревшее кантри вкупе со скорбными причитаниями, которые звучат, словно прорыв
неких потусторонних голосов из елизаветинской эпохи. Это дремучий и грубый край:
глухомань, захолустье. И народ здесь простой и грубый. Но мне это нравится. И
вот что забавно - когда мы останавливаемся поесть в придорожной закусочной, я
по-прежнему огрызаюсь на этих задиристых самодовольных подростков, которым
хочется показать свою крутизну, на этих детишек с их заскорузлыми руками,
испачканными жирным соусом, с их раздолбанными "камаро", и пикапами, и мне попрежнему
хочется произвести впечатление на местных девиц с их вычурными
прическами, рыхлыми отвисающими животиками и дешевенькими незатейливыми
нарядами. Между нами нет ничего общего. Никаких точек соприкосновения. Мы
говорим на разных языках. Я принадлежу к совершенно другому классу, я по натуре
застенчивый неврастеник, склонный к самокопанию и обладающий хотя бы каким-то
самосознанием, но я все равно хочу, чтобы они меня приняли как своего. Эти
ребята и их родители нужны мне как типичные представители своего класса:
вульгарные, самодовольные, претенциозные люди, которые косо смотрят на чужаков и
одеваются либо в дешевые подделки под стиль "Лиги Плюща" - этакие деревенские
помещики, застегнутые на все пуговицы, - либо в хаки и кожаные мокасины. Их
невежество оскорбительно и прискорбно.
В мой родной город мы приезжаем уже ближе к вечеру. Лексингтон - второй по
величине город штата, которым управляют несколько корпораций из других штатов,
заправилы местной табачной индустрии и богатые конезаводчики, чьими хозяйствами,
собственно, и знаменит этот край. Здесь также располагается университет штата и
еще один частный колледж масштабом поменьше - и тот, и другой в центре города.
Когда я здесь жил, это было неспешное, тихое место. Население - чуть больше ста
тысяч. Сейчас оно выросло вдвое, и городские предместья совершенно не отличаются
от предместий других больших городов США: те же заасфальтированные стоянки, те
же закусочные, где можно по-быстрому перекусить, те же торговые центры и
супермаркеты.
Кровожадные коммерсанты во главе с Торговой Палатой очень даже неплохо
распотрошили тот город, который я помню, и превратили его в очередную безликую
зону во всеобщем коммерческом парке. Центр города с его старыми зданиями, как
будто побитыми временем, исторический центр, который, когда я был маленьким,
оставался почти таким же, как и сто лет назад, теперь вообще не узнаешь -
местами старые кварталы снесли вообще, а местами отреставрировали, превратив в
памятник самим себе.
Но кое-что все же осталось. Я звоню тете, и она объясняет, как нам доехать до
мастерской, где мы будем чинить машину, и когда мы едем по улицам, чьи названия
еще сохранили следы невразумительных детских суеверий и странных ассоциаций, у
меня возникает стойкое ощущение, что я очутился в некоей магической нереальности
- ощущение уютное, теплое, но в то же время какое-то отстраненное, - что я
потерялся во времени. Я никак не могу поверить, что эти улицы все еще здесь, а
вот я давно уже не ребенок. Это неправильно. Так не должно быть.
Мастерская уже закрыта. Так что мы просто снимаем машину с прицепа и ставим ее
на стоянке вместе с фургончиком. Через пару минут подъезжает тетя, чтобы забрать
нас домой.
Я не видел ее лет тринадцать - с тех пор, как бросил школу и уехал в Нью-Йорк.
Она мамина младшая сестра, и всего на девять лет старше меня. Тетя - последняя
из семьи, кто остался в Кентукки. Ее зовут Джейни.
Мне слегка перед ней неудобно, потому что я чувствую себя виноватым. Моя мать и
сестра ее обожали, а она обожала меня. Я всегда был ее любимчиком и принимал ее
любовь как нечто само собой разумеющееся. Уже в раннем детстве я понял, что могу
делать с ней, что хочу, чем, кстати сказать, беззастенчиво пользовался: она
часто меня покрывала перед родителями, и даже врала, чтобы выгородить меня, а
она не из тех людей, которые могут соврать так вот запросто.
Она всегда очень любила театр, и почти все свободное время проводила в районной
театральной студии - мечтала стать профессиональной актрисой, хотя на самом деле
она учительница в старших классах. Тетя так и не вышла замуж, и по меркам
старого Юга она - женщина добродетельная и во всех отношениях достойная, но при
этом она обладает той простодушной наивностью, которая свойственная
экзальтированным актрисам, уверенным, что у них есть полное право жить по своим
собственным установлениям. Она слегка чопорная, но веселая и очень добрая, у нее
проницательный, острый ум - язвительный, резкий и даже немного циничный. Я бы
даже сказал, что тетя по-своему остроумна, хотя это не то остроумие, к которому
я привык в Нью-Йорке, у нее оно более приземленное, более примитивное, и иногда
я просто не могу удержаться, чтобы ее не поддеть. Она, впрочем, не обижается.
Она мной гордится.
Она очень тепло принимает Криссу, и мы все набиваемся в ее крошечный
автомобильчик и едем к ней. На самом деле, мне непонятно, почему тетя - с ее
мечтами и при ее достоинствах, - до сих пор не уехала из Лексингтона. Мне надо
следить за собой, чтобы не вдариться в снисходительный тон и не начать учить
тетю жизни. Чтобы ее не обидеть, я упорно борюсь с искушением отзываться об этом
городе исключительно в стиле ироничного анекдота. Для меня Лексингтон - книга
прочитанная и закрытая навсегда.
Тетя живет на зеленой тенистой улице в старой части города, рядом с
университетом, на втором этаже двухэтажного дома. Хозяйка, у которой тетя
снимает квартиру, живет в том же доме, на первом этаже - она устроила наверху
отдельные апартаменты, перекрыв лестницу между двумя этажами и оборудовав на
втором этаже еще одну кухню. Джейн тактично предлагает нам выбор: отдельную
гостевую спальню или раскладную тахту в гостиной, и Крисса тут же дает понять,
что мы используем оба имеющихся в наличии спальных места.
Завтра - пятница, и тете с утра на работу, но зато в выходные она свободна. Я
говорю ей, что завтра мне на ее адрес должна прийти посылка. Крисса сердито
зыркает на меня, и тетя Джейн замечает ее напряженный взгляд. Я ставлю кассету.
Мы сидим в гостиной - болтаем и пьем бурбон.
Моя тетя - истинный ангел, но когда первый восторг после встречи проходит, мне
снова становится не по себе, потому что, когда она рядом, я себя чувствую
хищником, готовым наброситься на невинную жертву. Она слишком сильно меня любит,
и это опасно. Уже ближе к ночи я иду в душ и, запершись в ванной, роюсь в
аптечном шкафчике. Нахожу пузырек с остатками перкодана, - слегка просроченного
срока годности. Ура-ура. Если завтра посылка вдруг не придет, этих семи или даже
восьми таблеток мне хватит, чтобы продержаться до воскресенья. Я себя чувствую
Суперменом.
Утром за Джейни заезжает приятель, чтобы отвести ее на работу, так что она
оставляет свою машину нам с Криссой. Говорит, что почту обычно приносят в 11
утра.
Поднявшись с постели, я сразу же заглотил два колесика перкодана. Впервые за
долгое время мне не противно с утра. Старые деревянные домики за окном, в густой
тени от больших деревьев, похожи на дома с привидениями из страшной сказки, за
их закрытыми ставнями как будто скрываются мрачные тайны. И звенящий прозрачный
воздух заполняет собой все пространство - входит неслышно и мягко, как
обольстительный и учтивый слуга, от которого пахнет свежестью только что
срезанной травы и чистой воды.
Я слоняюсь по дому, пью кофе, пытаюсь читать и общаться с Криссой. Жду
почтальона. И вот, наконец, он приходит. Но без посылки.
Мы с Криссой решаем позавтракать в городе. Находим уютный маленький ресторанчик
в паре кварталов от дома. Официантки явно приехали из деревни. Меню отпечатано
на мимеографе. Здесь подают соленую деревенскую ветчину и домашнюю выпечку. И
еще - пироги с разной начинкой, названные по именам тех, кто придумал рецепты. Я
беру яичницу с ветчиной, а Крисса - ореховый пирог Тамми с ванильным мороженым.
- Вам пирог подогреть?
Очень скоро Крисса уже болтает с половиной ресторана на тему, чем отличается
Париж во Франции от Парижа в Кентукки.
Мне хочется съездить в пригород, где я вырос, прямо сейчас - пока народ на
работе и в школе. Крисса не хочет никуда ехать, ей хорошо и здесь, и мы решаем
разделиться и встретиться уже дома. Запасной ключ лежит под крыльцом, так что
никому не придется стоять под дверью.
Это даже и хорошо, что я еду в Гарденсайд один. Я не знаю, как эта поездка
отзовется в моей душе, но мне хочется, чтобы отклик был чистым, а когда кто-то
рядом, это всегда отвлекает. Вчера я попросил Джейни, чтобы она мне объяснила,
как сюда ехать, иначе я бы точно заблудился. Все расстояния теперь кажутся
намного короче, и в моей мысленной карте города - в карте, по-детски простой, -
не хватает целых кварталов, а те, что есть, наполовину стерлись из памяти.
Чем ближе я подъезжаю, тем более странным становится все вокруг - странным и
даже слегка жутковатым. В душе появляется смутный осадок томления, какой-то
намек на напряжение. Кое-что я узнаю, кое-что - нет. В детстве, я помню, здесь
было больше пустырей, теперь же почти все застроено, но улицы все равно кажутся
очень знакомыми, и в то же время - чужими, как это бывает, когда ты после
долгого перерыва вновь приезжаешь туда, где когда-то все было родным и близким,
а теперь стало далеким.
Нахожу улицу, где я вырос. Проезжаю мимо нашего старого дома, ставлю машину и
иду к дому пешком. На улице нет ни души, и меня вдруг пробивает, что я здесь -
призрак. Нереальное, иллюзорное существо - порождение своего собственного
воспаленного воображения. Я сам себя выдумал на этой улице, которая, несомненно,
реальна. Мысленно я пребываю сразу в двух временах, но на физическом уровне меня
как бы и нет - ни там, в прошлом, ни здесь, в настоящем. Я вроде как и не иду по
улице, а протекаю сквозь пространство, которое не знает меня, хотя я его знаю. Я
- наблюдатель, пристально изучающий окрестности, и одновременно - механик,
управляющий сложным внутренним механизмом, который протягивает эту улицу мимо
меня. Еще немного - и я растворюсь в воздухе.
Улица самая обыкновенная и заурядная: безнадежно обычная. Типичная скучная улица
типичного скучного городского предместья образца пятидесятых. Она ничем не
отличается от соседних улиц, и даже дома на ней одинаковые - весь квартал
выстроен по одному проекту, правда, в трех вариациях. Наш дом - самый скромный
из трех вариантов. Раньше я как-то об этом не думал, но наш старый дом -
совершенное воплощение детских представлений о доме: маленький прямоугольный
ящик, в центре - дверь, по обеим ее сторонам - по окошку, сверху - крыша,
похожая на треугольник, а на крыше - труба. Труба, кстати, имеется. Улица
поднимается в гору. При каждом доме - садовый участок, передний двор - пятьдесят
футов в длину, задний - сто. Справа от каждого дома - подъездная дорожка. На
каждом переднем дворе - по два дерева, точно по центру. Из-за такого
симметричного расположения, они смотрятся как-то нелепо и одиноко, и кажутся
чахлыми и несчастными.
То ли у меня мутнеет в глазах, то ли картинка, на которую я смотрю,
расплывается, протягиваясь сквозь время, но у меня вдруг появляется ощущение,
что передо мной - безнадежно некачественная фотография в газете: зернистое
изображение, тусклые краски. Картинка - вот она, никуда не делась, но оно как бы
распалось на крошечные частички, между которыми - пустота. Но я по-прежнему
здесь, на улице, и она настоящая. Она реальная. Мне так одиноко, но это приятное
одиночество. Оно меня не тяготит. Я наклоняюсь, поднимаю с земли камушек и
бросаю его далеко вперед, и это кажется смелым поступком, очень значимым
проявлением свободы воли.
Вокруг по-прежнему - ни души. Я стою прямо напротив нашего старого дома, на
другой стороне улицы. Стою и смотрю. Я знаю, что сам по себе этот дом ничего из
себя не представляет, что все его волшебство - только во мне, это я наделяю его
силой, и когда я уйду, он просто обрушится, сморщится и исчезнет. Превратится в
самое обыкновенное уродливое строение. Я разворачиваюсь и иду обратно к машине.
Сажусь за руль и еду сквозь эту странную зону вне времени. Хочу разметить все
заново, всю топологию времени - всю топографию моей прежней жизни на этой улице,
в этом месте. Хочу вернуться назад, вспомнить каждый свой шаг, захваченный в
этом зубком и хрупком трансе предельной восприимчивости, хочу вернуть все назад.
Это было бы интересно - обрести окончательную завершенность, но с другой
стороны, это будет безумие. Авантюра, заранее обреченная на провал. Я не страдаю
патологической одержимостью своим детством. Оно у меня было самое обыкновенное,
и когда я говорю, что хочу вернуться назад во времени, я не имею в виду, что
хочу вернуть детство. Зачем? Все равно ничего нового я не узнаю, ничего
полезного не почерпну. Меня привлекает другое: то настроение, которое создае
...Закладка в соц.сетях
