Жанр: Драма

Погнали

сторінка №12

, тем более, что
тут работы на несколько дней, а мне очень не хочется зависать "в чистом поле" в
15 милях от Сент-Луиса. Она со мной соглашается.

Весь из себя деловой - мол, я знаю, что делаю, - иду звонить-договариваться. Что
удивительно: у меня получилось. Завтра за нами приедет фургон "U-Haul" и оттащит
машину до Лексингтона. У моей тетушки в Лексингтоне есть свободная комната, где
мы можем остановиться, и еще одна знает хорошую авторемонтную мастерскую, где
нам все сделают в лучшем виде.

Мы берем номер в мотеле при автозаправочной станции. Я собираюсь лечь спать не
поздно, чтобы завтра пораньше встать, и добраться до Лексингтона, и срочно
разжиться продуктом, пока я еще буду нормальный. У меня все закончилось -
последний запас я добил еще утром. Все-таки странно и нелогично устроен мир: вот
у тебя всего много, а вот вдруг нет ничего. Загадка природы. Сижу - чешу репу.
Никак не врублюсь. У меня был неслабый запас наркоты, каждый раз я использовал
по чуть-чуть. И почему он так быстро закончился? Почему неизменно приходится
начинать все сначала? Мне непонятно. И меня это бесит, как бесит любая
бессмыслица.

Снова звоню в Нью-Йорк, тем же самым друзьям. Трубку никто не берет. Звоню еще
раз, и еще. Часа через три они все же подходят. Они получили деньги, которые я
перевел им за первую посылку, и согласны послать мне еще на тетин адрес.

Просыпаюсь еще затемно, лежу, свернувшись под одеялом, и смотрю в тусклую
предрассветную мглу за окном. Мне не то чтобы плохо, мне вообще никак - это то
пограничное состояние, состояние "между", когда сознание разверзается, словно
темный провал, а мир осторожно крадется по самому краю пропасти. Самочувствие
даже, можно сказать, бодрое, но я себя чувствую таким старым, как будто мне
миллион лет; я себя чувствую, как человек, который живет, и живет, и не может
умереть, и это - его наказание. Ощущение не из приятных, хотя бывало и хуже.
Больше всего меня беспокоит другое: я знаю, что будет потом. Впрочем, я с этим
справлюсь. У меня в сумке припрятан запас на две дозы. Я хорошо понимаю, что
происходит. Я вернулся в ту точку, когда наркотик уводит меня прочь от внешнего
мира и рвет все прежние связи, и сейчас я слегка оглушенный, но смирившийся и
покорный - я не говорю, что мне это нравится, но что-то приятное в этом есть.
Что-то приятное и тошнотворное одновременно - но это сейчас, а когда я вмажусь,
все будет, как надо.

Я даже подумываю о том, чтобы вколоть себе дозу попозже, а сейчас - встать и
выйти на улицу, встретить рассвет. Хотя, хрен с ним, с рассветом - у меня свой
рассвет, расфасованный по бумажным пакетикам. Встаю, достаю их из сумки - два
последних пакетика, - вынимаю из джинсов ремень, беру машинку и крышечку от
лосьона после бритья и иду в ванную. Так. Хорошо. Теперь я смогу продержаться до
завтрашнего утра.

Черт. Что может быть лучше, чем безотказное удовольствие по мере потребности?! Я
помню, что я подумал, когда в первый раз употребил героин. Я подумал: И нам это
запрещают?! Уроды, они берегут его для себя - все самое лучшее, что есть на
свете, они берегут для себя, чтобы нам меньше досталось. Они относятся к нам,
как к неразумным детям, потому что им нужно, чтобы мы были послушными и
зависимыми. Они думают, если они богатые, то все лучшее в мире должно
доставаться им. Мудаки.

Это было давно. Музыка, проникнутая романтикой...

Я был влюблен. Влюблен безумно. Наркотик был как волшебство. Мы были словно
Ромео с Джульеттой. Я всегда хотел именно этого, может быть, сам того не
сознавая: хотел найти некое колдовское зелье, которое дарит сны наяву и дает
тебе власть управлять этими снами, лепить их по своему замыслу, создавать
ситуации и характеры - творить свою собственную реальность, реальность оживших
снов. А сны - это просто еще одна форма бодрствования. С джанком можно прожить
всю жизнь, как во сне. В воплощенном сне. Единственный недостаток - привыкание и
зависимость, но чтобы плотно подсесть на джанк, нужно его потреблять ежедневно в
течение многих недель. Так что риска практически никакого.

Выхожу из мотеля в серый пахучий рассвет. На улице сыро. Шоссе совсем рядом, и
сквозь пение птиц слышен шум проносящихся мимо машин. Бетонные и асфальтовые
дорожки прорезают чахлый лесок на грани исчезновения, весь оплетенный поверху
провисшими проводами, и возникает странное ощущение, что ты вторгся сюда
непрошеный, как инородное тело, как песчинка в колесиках некоего механизма,
слишком большого и сложного, чтобы понять, что именно он из себя представляет,
да и не хочется в это вникать, если честно, но зато хочется возмущаться из-за
его непробиваемой самонадеянности. Ясно, что все это - не для меня, несмотря на
приветственные плакаты "Добро пожаловать" и зазывные рекламные щиты.


Возвращаюсь обратно в номер. Не знаю, куда себя деть. Крисса еще не проснулась.
Иду в ванную, умываюсь и чищу зубы. Надо все-таки что-то придумать. Но
единственное, что приходит в голову - это прилечь рядом с Криссой.

Раздеваюсь до трусов и осторожно забираюсь к ней под одеяло. Она спит на боку,
спиной ко мне. Я просто лежу рядом и даже к ней не прикасаюсь. Мне так одиноко в
этой сырой темной комнате. Крисса спит, я не сплю. Я смотрю на нее и хочу к ней
прижаться, вдавить свой напрягшийся член между ее мягкими ягодицами и как бы
случайно проникнуть в нее. В самое сердце. Почему-то мне холодно. И еще -
страшно. Все как-то неправильно. Все должно быть иначе.

Лежу рядом с Криссой, смущенный, растерянный. Ее волосы, ее дыхание - все
будоражит меня и тревожит. Я - беспомощная жертва некоего невразумительного
ощущения, которое затаилось где-то в самых глубинах моего существа, где одна
пустота; затаилось и рвет эту гулкую пустоту на части, пусть даже так слабо и
смутно, что это почти незаметно, только оно все равно - на виду, потому что там,
в пустоте, больше ничего нет, и оно помогает мне распознать себя, и
подсказывает, где мое спасение. Мое спасение - в ней. По-другому - никак, но что
это за существо рядом со мной, с ее пушистыми мягкими волосами и непроницаемым
для меня сознанием? Откуда это томление? Почему конкретно сейчас она значит для
меня так много? И что мне со всем этим делать? Как мне добиться, чтобы она
разрешила мне быть таким, каким мне хочется быть по отношению к ней? Я себя
чувствую полным кретином, изнывающим от желания прорвать этот замкнутый круг
собственной безнадежной глупости. Я не знаю, сумеет она понять меня или нет. И
захочет ли дальше возиться со мной. Может быть, я для нее снова - никто.
Отчаянное и фальшивое "помоги мне" извергается из скопления клеток,
обозначенного моим именем - призыв, нацеленный на нее, всей силой воли, как
будто она может знать... но уже через пару секунд все проходит. Я хочу целовать ее
в губы, я хочу ее трахнуть, и т.д., и т.п. Я весь исстрадался, я то впадаю в
бредовое исступление, то погружаюсь в унылое безразличие, мне грустно и холодно.
Меня как будто загнали под землю, в последний тупик, и выхода нет, все, пиздец,
только весь этот надрыв все равно отдает фальшью, и там, в темноте, что-то есть,
какая-то жизнь, о которой никто не знает - даже сами участники этого тайного
действа, живые частички этой вселенной, скрытой от посторонних глаз, обитатели
этого мира, игроки, жертвы, захватчики, проходящие мимо странники, сообщники и
попутчики: мы. Вот ирония судьбы, грустная и безысходная: я сейчас рядом с ней,
совсем рядом, и все равно чувствую себя одиноким и страдаю от сперматоксикоза -
в темноте, наедине с собой, наедине с пустотой. В голове у меня - взвихренный
мир, странный, бессмысленный, непонятный даже мне самому, но знакомый и
страшный. Неужели это все - не настоящее?! Так не бывает. Я хочу просто
прижаться к ней, и чтобы она разрешила мне делать с ней все, что угодно - чтобы
она приняла меня с радость и поцеловала в ответ. Ага.

Сейчас я полностью от нее завишу, потому что она - единственный человек на
свете, который может меня спасти. И я ненавижу себя за это. Я знаю, что все
бесполезно. Это самообман. Осторожно, чтобы не разбудить, я пододвигаюсь к
Криссе и кладу руку ей на ключицы. Она вздрагивает во сне, как будто ей это
неприятно, и я привлекаю ее к себе, прижимаюсь к ней животом и лежу, словно так
и должно быть. Она снова шевелится и пихает меня локтем в бок. Понял - отвял. Я
убираю руку, встаю с постели и перебираюсь к себе на кровать.

30


Крисса проснулась. Кошмар. Мы - словно два незнакомца. Совершенно чужие люди.
День снова серый и пасмурный, и все утро я занимаюсь организацией
транспортировки хладного трупа "Де Сото". Мы вызываем такси, едем в гараж, где
расплачиваемся за прокат фургончика, и уже на фургончике вместе с механиком
возвращаемся за машиной.

Тащить на буксире здоровенный гроб на колесах, лавируя по улицам Сент-Луиса -
удовольствие ниже среднего. А нам еще ехать и ехать. При одной только мысли об
этом мне уже плохо. Но постепенно я привыкаю к фургончику, и, когда мы выезжаем
из города, мне становится малость полегче.

Через пару часов мы пересекаем границу Кентукки, и сразу чувствуется, что мы
въехали именно в Кентукки. Какая-то здесь особенная атмосфера - край, отрезанный
от "большой земли", замкнутый, дикий, почти первобытный. Край, не испорченный
цивилизацией, где раздражительные и обидчивые невежи, погрязшие в кровосмешении,
прячутся по уединенным углам, культивируя свое невежество. Едем мы в основном по
проселкам, где и не пахнет окультуренной усредненной Америкой - вдали от мира,
вдали от всего. Никак не избавлюсь от ощущения, что здесь опасно.

От западной границы до Лексингтона ехать прилично. Постепенно зловещий холмистый
край уступает место равнинам - здесь мне уже все знакомо. Мы проезжаем
конезаводческие хозяйства с их белеными дощатыми заборами и сочными пастбищами.

Трава на лужайках такая зеленая - как океан. В конце лета, при правильном
освещении, она кажется почти синей. Я смотрю на все это, и у меня щемит сердце,
как бывает всегда, когда ты возвращаешься в место, где давно не был, и видишь,
что все здесь осталось по-прежнему. Меня опять пробивает на поговорить.

Воздух душистый, пахнет приятно, и свет - такой мягкий, размытый. Почему-то мне
вспоминается детство: субботнее утро, после мультиков, когда ты выходишь из
дома, и идешь, не выбирая дороги, потому что все улицы обязательно приведут или
в кафешку, где вкусности, или в какой-нибудь особенный магазинчик - например, в
магазин игрушек и сборных моделей кораблей и самолетов или в аптеку, где продают
газировку с сиропом и даже горячие чизбургеры... или в какое-нибудь потайное
укромное место в тихих полях, где шелестели наши искрящиеся и настойчивые
детские голоса. Для того, чтобы их услышать, нужен был стетоскоп, а понять, что
они говорят, можно было лишь сердцем. Все, что было потом - это уже не то. Все,
что было потом - это как стены, фасады и переходы, построенные неумелыми,
бездушными руками. Толкни посильнее - и все развалится. Пейзажи Кентукки - как
прорыв в бесконечность, исполненную самых разных возможностей. Любое мгновение -
начало. Чем мы сегодня займемся? Давай убежим далеко-далеко.

Невинность: наивность и простодушие. Невинность - понятие относительное, но
насколько? Может быть, мы теряем невинность уже при рождении? Я не скучаю по
детству. Не тоскую о том, что оно прошло. Я знаю и помню: оно было таким же
болезненным, и тревожным, и непонятным, как и все, что происходит со мной
теперь. Интересно другое. Интересно, что настоящее перекликается с прошлым - с
детством. Когда я был маленьким.

Теперь я не тот, что прежде. Теперь я испорченный и развращенный нарк, но я
сейчас говорю о том ощущении безмятежного покоя, которое было в детстве, и о тех
же желаниях, о тех же страхах, о той же тоске. Даже если я смогу завязать со
своими пагубными пристрастиями, все равно изначальное побуждение останется. Оно
никуда не уйдет. И мне надо будет придумать какой-нибудь новый способ, как с
этим справляться. А я не уверен, что у меня получится. Все это "взросление"
означает, что если тебе повезет, ты научишься уживаться с собой и разберешься,
что надо делать, чтобы справляться с тем, кто ты есть - с тем, кем ты были
изначально и кем останешься навсегда. На самом деле, это, может быть, самое
верное определение, кто ты такой: ты - это то, что в тебе неизменно. Твоя жизнь,
твоя личность, индивидуальность - все это искусственные построения. У тебя есть
материал для творческих экспериментов - ты сам, - и тебе нужно узнать себя и
найти наиболее подходящие способы самовыражения, подобрать единственно верный
язык и стиль представления и проявления себя, любимого, в соответствии со своей
природой. Все, что представлено в целостности - красиво. Во всяком случае, это
наша единственная надежда.

Кентукки - еще не совсем юг, но все-таки больше юг, чем север. Пронзительный
резкий акцент. Вся еда - сухое печенье, мясная подливка, жареный в масле
бифштекс и зеленая репа. Музыка - сплошь блуграсс, пожалуй, самый веселый из
всех музыкальных стилей, проникнутых духом тоски и смерти, такое древнее,
устаревшее кантри вкупе со скорбными причитаниями, которые звучат, словно прорыв
неких потусторонних голосов из елизаветинской эпохи. Это дремучий и грубый край:
глухомань, захолустье. И народ здесь простой и грубый. Но мне это нравится. И
вот что забавно - когда мы останавливаемся поесть в придорожной закусочной, я
по-прежнему огрызаюсь на этих задиристых самодовольных подростков, которым
хочется показать свою крутизну, на этих детишек с их заскорузлыми руками,
испачканными жирным соусом, с их раздолбанными "камаро", и пикапами, и мне попрежнему
хочется произвести впечатление на местных девиц с их вычурными
прическами, рыхлыми отвисающими животиками и дешевенькими незатейливыми
нарядами. Между нами нет ничего общего. Никаких точек соприкосновения. Мы
говорим на разных языках. Я принадлежу к совершенно другому классу, я по натуре
застенчивый неврастеник, склонный к самокопанию и обладающий хотя бы каким-то
самосознанием, но я все равно хочу, чтобы они меня приняли как своего. Эти
ребята и их родители нужны мне как типичные представители своего класса:
вульгарные, самодовольные, претенциозные люди, которые косо смотрят на чужаков и
одеваются либо в дешевые подделки под стиль "Лиги Плюща" - этакие деревенские
помещики, застегнутые на все пуговицы, - либо в хаки и кожаные мокасины. Их
невежество оскорбительно и прискорбно.

В мой родной город мы приезжаем уже ближе к вечеру. Лексингтон - второй по
величине город штата, которым управляют несколько корпораций из других штатов,
заправилы местной табачной индустрии и богатые конезаводчики, чьими хозяйствами,
собственно, и знаменит этот край. Здесь также располагается университет штата и
еще один частный колледж масштабом поменьше - и тот, и другой в центре города.

Когда я здесь жил, это было неспешное, тихое место. Население - чуть больше ста
тысяч. Сейчас оно выросло вдвое, и городские предместья совершенно не отличаются
от предместий других больших городов США: те же заасфальтированные стоянки, те
же закусочные, где можно по-быстрому перекусить, те же торговые центры и
супермаркеты.


Кровожадные коммерсанты во главе с Торговой Палатой очень даже неплохо
распотрошили тот город, который я помню, и превратили его в очередную безликую
зону во всеобщем коммерческом парке. Центр города с его старыми зданиями, как
будто побитыми временем, исторический центр, который, когда я был маленьким,
оставался почти таким же, как и сто лет назад, теперь вообще не узнаешь -
местами старые кварталы снесли вообще, а местами отреставрировали, превратив в
памятник самим себе.

Но кое-что все же осталось. Я звоню тете, и она объясняет, как нам доехать до
мастерской, где мы будем чинить машину, и когда мы едем по улицам, чьи названия
еще сохранили следы невразумительных детских суеверий и странных ассоциаций, у
меня возникает стойкое ощущение, что я очутился в некоей магической нереальности
- ощущение уютное, теплое, но в то же время какое-то отстраненное, - что я
потерялся во времени. Я никак не могу поверить, что эти улицы все еще здесь, а
вот я давно уже не ребенок. Это неправильно. Так не должно быть.

Мастерская уже закрыта. Так что мы просто снимаем машину с прицепа и ставим ее
на стоянке вместе с фургончиком. Через пару минут подъезжает тетя, чтобы забрать
нас домой.

Я не видел ее лет тринадцать - с тех пор, как бросил школу и уехал в Нью-Йорк.
Она мамина младшая сестра, и всего на девять лет старше меня. Тетя - последняя
из семьи, кто остался в Кентукки. Ее зовут Джейни.

Мне слегка перед ней неудобно, потому что я чувствую себя виноватым. Моя мать и
сестра ее обожали, а она обожала меня. Я всегда был ее любимчиком и принимал ее
любовь как нечто само собой разумеющееся. Уже в раннем детстве я понял, что могу
делать с ней, что хочу, чем, кстати сказать, беззастенчиво пользовался: она
часто меня покрывала перед родителями, и даже врала, чтобы выгородить меня, а
она не из тех людей, которые могут соврать так вот запросто.

Она всегда очень любила театр, и почти все свободное время проводила в районной
театральной студии - мечтала стать профессиональной актрисой, хотя на самом деле
она учительница в старших классах. Тетя так и не вышла замуж, и по меркам
старого Юга она - женщина добродетельная и во всех отношениях достойная, но при
этом она обладает той простодушной наивностью, которая свойственная
экзальтированным актрисам, уверенным, что у них есть полное право жить по своим
собственным установлениям. Она слегка чопорная, но веселая и очень добрая, у нее
проницательный, острый ум - язвительный, резкий и даже немного циничный. Я бы
даже сказал, что тетя по-своему остроумна, хотя это не то остроумие, к которому
я привык в Нью-Йорке, у нее оно более приземленное, более примитивное, и иногда
я просто не могу удержаться, чтобы ее не поддеть. Она, впрочем, не обижается.
Она мной гордится.

Она очень тепло принимает Криссу, и мы все набиваемся в ее крошечный
автомобильчик и едем к ней. На самом деле, мне непонятно, почему тетя - с ее
мечтами и при ее достоинствах, - до сих пор не уехала из Лексингтона. Мне надо
следить за собой, чтобы не вдариться в снисходительный тон и не начать учить
тетю жизни. Чтобы ее не обидеть, я упорно борюсь с искушением отзываться об этом
городе исключительно в стиле ироничного анекдота. Для меня Лексингтон - книга
прочитанная и закрытая навсегда.

Тетя живет на зеленой тенистой улице в старой части города, рядом с
университетом, на втором этаже двухэтажного дома. Хозяйка, у которой тетя
снимает квартиру, живет в том же доме, на первом этаже - она устроила наверху
отдельные апартаменты, перекрыв лестницу между двумя этажами и оборудовав на
втором этаже еще одну кухню. Джейн тактично предлагает нам выбор: отдельную
гостевую спальню или раскладную тахту в гостиной, и Крисса тут же дает понять,
что мы используем оба имеющихся в наличии спальных места.

Завтра - пятница, и тете с утра на работу, но зато в выходные она свободна. Я
говорю ей, что завтра мне на ее адрес должна прийти посылка. Крисса сердито
зыркает на меня, и тетя Джейн замечает ее напряженный взгляд. Я ставлю кассету.
Мы сидим в гостиной - болтаем и пьем бурбон.

Моя тетя - истинный ангел, но когда первый восторг после встречи проходит, мне
снова становится не по себе, потому что, когда она рядом, я себя чувствую
хищником, готовым наброситься на невинную жертву. Она слишком сильно меня любит,
и это опасно. Уже ближе к ночи я иду в душ и, запершись в ванной, роюсь в
аптечном шкафчике. Нахожу пузырек с остатками перкодана, - слегка просроченного
срока годности. Ура-ура. Если завтра посылка вдруг не придет, этих семи или даже
восьми таблеток мне хватит, чтобы продержаться до воскресенья. Я себя чувствую
Суперменом.

31


Утром за Джейни заезжает приятель, чтобы отвести ее на работу, так что она
оставляет свою машину нам с Криссой. Говорит, что почту обычно приносят в 11
утра.

Поднявшись с постели, я сразу же заглотил два колесика перкодана. Впервые за
долгое время мне не противно с утра. Старые деревянные домики за окном, в густой
тени от больших деревьев, похожи на дома с привидениями из страшной сказки, за
их закрытыми ставнями как будто скрываются мрачные тайны. И звенящий прозрачный
воздух заполняет собой все пространство - входит неслышно и мягко, как
обольстительный и учтивый слуга, от которого пахнет свежестью только что
срезанной травы и чистой воды.

Я слоняюсь по дому, пью кофе, пытаюсь читать и общаться с Криссой. Жду
почтальона. И вот, наконец, он приходит. Но без посылки.

Мы с Криссой решаем позавтракать в городе. Находим уютный маленький ресторанчик
в паре кварталов от дома. Официантки явно приехали из деревни. Меню отпечатано
на мимеографе. Здесь подают соленую деревенскую ветчину и домашнюю выпечку. И
еще - пироги с разной начинкой, названные по именам тех, кто придумал рецепты. Я
беру яичницу с ветчиной, а Крисса - ореховый пирог Тамми с ванильным мороженым.

- Вам пирог подогреть?

Очень скоро Крисса уже болтает с половиной ресторана на тему, чем отличается
Париж во Франции от Парижа в Кентукки.

Мне хочется съездить в пригород, где я вырос, прямо сейчас - пока народ на
работе и в школе. Крисса не хочет никуда ехать, ей хорошо и здесь, и мы решаем
разделиться и встретиться уже дома. Запасной ключ лежит под крыльцом, так что
никому не придется стоять под дверью.

Это даже и хорошо, что я еду в Гарденсайд один. Я не знаю, как эта поездка
отзовется в моей душе, но мне хочется, чтобы отклик был чистым, а когда кто-то
рядом, это всегда отвлекает. Вчера я попросил Джейни, чтобы она мне объяснила,
как сюда ехать, иначе я бы точно заблудился. Все расстояния теперь кажутся
намного короче, и в моей мысленной карте города - в карте, по-детски простой, -
не хватает целых кварталов, а те, что есть, наполовину стерлись из памяти.

Чем ближе я подъезжаю, тем более странным становится все вокруг - странным и
даже слегка жутковатым. В душе появляется смутный осадок томления, какой-то
намек на напряжение. Кое-что я узнаю, кое-что - нет. В детстве, я помню, здесь
было больше пустырей, теперь же почти все застроено, но улицы все равно кажутся
очень знакомыми, и в то же время - чужими, как это бывает, когда ты после
долгого перерыва вновь приезжаешь туда, где когда-то все было родным и близким,
а теперь стало далеким.

Нахожу улицу, где я вырос. Проезжаю мимо нашего старого дома, ставлю машину и
иду к дому пешком. На улице нет ни души, и меня вдруг пробивает, что я здесь -
призрак. Нереальное, иллюзорное существо - порождение своего собственного
воспаленного воображения. Я сам себя выдумал на этой улице, которая, несомненно,
реальна. Мысленно я пребываю сразу в двух временах, но на физическом уровне меня
как бы и нет - ни там, в прошлом, ни здесь, в настоящем. Я вроде как и не иду по
улице, а протекаю сквозь пространство, которое не знает меня, хотя я его знаю. Я
- наблюдатель, пристально изучающий окрестности, и одновременно - механик,
управляющий сложным внутренним механизмом, который протягивает эту улицу мимо
меня. Еще немного - и я растворюсь в воздухе.

Улица самая обыкновенная и заурядная: безнадежно обычная. Типичная скучная улица
типичного скучного городского предместья образца пятидесятых. Она ничем не
отличается от соседних улиц, и даже дома на ней одинаковые - весь квартал
выстроен по одному проекту, правда, в трех вариациях. Наш дом - самый скромный
из трех вариантов. Раньше я как-то об этом не думал, но наш старый дом -
совершенное воплощение детских представлений о доме: маленький прямоугольный
ящик, в центре - дверь, по обеим ее сторонам - по окошку, сверху - крыша,
похожая на треугольник, а на крыше - труба. Труба, кстати, имеется. Улица
поднимается в гору. При каждом доме - садовый участок, передний двор - пятьдесят
футов в длину, задний - сто. Справа от каждого дома - подъездная дорожка. На
каждом переднем дворе - по два дерева, точно по центру. Из-за такого
симметричного расположения, они смотрятся как-то нелепо и одиноко, и кажутся
чахлыми и несчастными.

То ли у меня мутнеет в глазах, то ли картинка, на которую я смотрю,
расплывается, протягиваясь сквозь время, но у меня вдруг появляется ощущение,
что передо мной - безнадежно некачественная фотография в газете: зернистое
изображение, тусклые краски. Картинка - вот она, никуда не делась, но оно как бы
распалось на крошечные частички, между которыми - пустота. Но я по-прежнему
здесь, на улице, и она настоящая. Она реальная. Мне так одиноко, но это приятное
одиночество. Оно меня не тяготит. Я наклоняюсь, поднимаю с земли камушек и
бросаю его далеко вперед, и это кажется смелым поступком, очень значимым
проявлением свободы воли.


Вокруг по-прежнему - ни души. Я стою прямо напротив нашего старого дома, на
другой стороне улицы. Стою и смотрю. Я знаю, что сам по себе этот дом ничего из
себя не представляет, что все его волшебство - только во мне, это я наделяю его
силой, и когда я уйду, он просто обрушится, сморщится и исчезнет. Превратится в
самое обыкновенное уродливое строение. Я разворачиваюсь и иду обратно к машине.

Сажусь за руль и еду сквозь эту странную зону вне времени. Хочу разметить все
заново, всю топологию времени - всю топографию моей прежней жизни на этой улице,
в этом месте. Хочу вернуться назад, вспомнить каждый свой шаг, захваченный в
этом зубком и хрупком трансе предельной восприимчивости, хочу вернуть все назад.
Это было бы интересно - обрести окончательную завершенность, но с другой
стороны, это будет безумие. Авантюра, заранее обреченная на провал. Я не страдаю
патологической одержимостью своим детством. Оно у меня было самое обыкновенное,
и когда я говорю, что хочу вернуться назад во времени, я не имею в виду, что
хочу вернуть детство. Зачем? Все равно ничего нового я не узнаю, ничего
полезного не почерпну. Меня привлекает другое: то настроение, которое создае

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.