Жанр: Драма
Погнали
...во от жалости к себе. В смысле,
что все может быть еще хуже. Но мне сейчас не до чтения. Не могу
сосредоточиться. Тем более, что все хорошо. А завтра я раздобуду метадон, и все
будет, вообще, зашибись.
По крайней мере, я теперь не один.
Со мной будет Крисса.
6
Мы познакомились в 1975-ом, в ее первый приезд из Франции. Она тогда почти не
говорила по-английски. Ей было семнадцать, мне - двадцать четыре.
В первый раз она приезжала в Нью-Йорк всего на три недели. За эти три недели я
успел безумно в нее влюбиться, так что мне полностью сорвало крышу, и она,
паразитка, проникла мне в душу - у меня до сих пор перехватывает дыхание, и все
обрывается в животе, когда я вспоминаю об этом, - я себя чувствовал, как
зараженный герой в фильме о космических паразитах-пришельцах, которые поселяются
в телах людей. Вот и она поселилась во мне. Как будто мои сердце и легкие - это
была просто мебель, которую она передвигала по собственной прихоти, а могла бы и
выкинуть на фиг. Как будто она появилась у нас из другого измерения.
Она была хрупкой и миниатюрной; с вечно всклокоченными волосами. У нее были - и
есть - высокие скулы и большой лягушачий рот. Глаза - как дренажные трубы, в
которые утекает реальность, как в "Психопате", когда кровь Джанет Ли стекает
воронкой в сток ванной и увлекает с собой все остальное. Нос у нее плоский, и
все лицо плоское. Бедра почти отсутствуют, зато попка и грудь - то, что надо.
Попка - вполне аппетитная, полненькая; грудь высокая, крепкая, с маленькими
сосками, похожими на мазки бледной краской.
Она была что-то с чем-то: хищник и добыча в одном лице, как ходячий
документальный фильм о животных, с тем аморальным пленительным обаянием, какое
встречается только в дикой природе. Непостижимое и загадочное существо. Уже в
семнадцать она была, может быть, самой сложной и изощренной натурой из всех моих
тогдашних знакомых, и в то же время она была очень искренней, непосредственной и
по-своему естественной. Во всяком случае, ее неестественность и жеманство
проистекали из такой непробиваемой самоуверенности и такого упрямого нежелания
подчиняться условностям, что это было неотразимо.
Она говорила, что влюбилась в меня чуть ли не с первого взгляда, но до дела дело
не дошло. Она приехала в Нью-Йорк со своим бойфрендом, который был еще старше
меня, и у меня тогда тоже была подруга. Я не знаю, что конкретно было у нее на
уме, но боль от желания была почти что приятной. Дальше поцелуев у нас не зашло,
но это были поцелуи, исполненные потайных обещаний, от которых мы оба ходили
чумные все время, когда были вместе, и однажды мы провели ночь в одной постели.
Полностью одетые. Просто держась за руки.
Я никогда не забуду запах ослепительно белой и свежей мужской рубашки, которая
была на ней в ту ночь, и пьянящий аромат ее пота, слабый-слабый, почти
незаметный, как потертый отравленный шелк, как железнодорожный тупик, как
ребенок, тихонько поющий себе под нос. Она заснула; я не спал до утра. Это была
самая напряженная, самая пылкая ночь любви в моей жизни.
Когда она уехала, я обезумел. Не находил себе места. В ночь после ее отъезда в
Париж я лежал на кровати, сжимал свою руку и представлял, что это ее рука.
Мы не виделись больше двух лет. Но я думал о ней, и писал ей длинные письма, и
иногда посылал вырезки из газет - про какой-нибудь очередной скандал с нашей
группой. О нас говорили, мы были на слуху. Она посылала мне забавные и
изысканные открытки, по две-три в каждом письме, кусочки ярких роскошных тканей,
засохшие листья и всякие странные изображения из глянцевых модных журналов. Она
не сидела на месте - она путешествовала. Всегда.
Когда ее вновь занесло в Нью-Йорке, я был уже не таким, как раньше - я стал
более уверенным и, наверное, более утонченным, - а она проявляла ко мне больше
внимания и явно хотела мне угодить. Равновесие сил изменилось: я по-прежнему
оставался ее завороженным пленником, но теперь я был больше уверен в себе, и я
понял, что, трансформируя чувства и переживания - изнутри и снаружи, - я смогу
выдержать ее пытки, и хотя ее своеволие и упрямство по-прежнему задевали меня и
огорчали, она все-таки прилагала усилия, чтобы утешить меня и удержать. Мои
достижения за те годы, пока мы с ней не виделись, видимо, произвели на нее
впечатление. Я доминировал на своей территории, и она с этим мирилась.
Но как раз в это время я подсел на иглу. Когда я чувствовал, что начинаю
реагировать неадекватно, я забирался к себе в пещеру и вставлялся по полной.
Почти всегда Крисса была со мной. Непрерывная темная эйфория тех улетных ночей
была слишком невинной и чистой, чтобы быть просто постыдной. Мы делились друг с
другом самыми сокровенными тайнами, выворачивались наизнанку - полностью
раскрывались, впуская друг друга в самые потаенные уголки души, где вдруг
оживала мифология-греза, которая до этого либо спала беспробудным сном, либо
тихонечко чахла в небрежении. Мы фотографировали друг друга при искусственном
освещении в четыре утра, и выдумывали себе секс в утомленной и выцветшей музыке
этих часов, и засыпали уже на рассвете. Мы вместе читали книги, мы писали стихи
и рисовали. Однажды мы пописали друг на друга. Все происходило как будто в
отдельных застывших кадрах или в замедленной съемке, на зернистой черно-белой
пленке, когда мы переживали наш интимный взаимный фрагмент того, что возможно и
что желанно в этом дурацком мире.
Мы почти не разговаривали. Хотя ее английский заметно усовершенствовался, она -
француженка, и у нас было мало общего в смысле культурных ценностей. Часто
случалось, что мы вообще не понимали друг друга - и в пустяках, и в главном: от
незначительных замечаний о поп-культуре до основных норм поведения между
любовниками, приемлемыми для обоих. В хорошие дни мы с ней жили как будто на
маленьком идиллическом островке исключительной общности посреди океана
сложностей. Но часто случалось, что наши с ней островки разделяла предательская
вода, и мы едва не тонули, стараясь доплыть друг до друга. Жестокость и слезы.
И что самое неприятное: она снова приехала с тем французским бойфрендом, с
которым была в первый раз, и все это время она очень плотно общалась и с ним.
Меня это бесило и обижало, и часто служило поводом и оправданием, чтобы
вмазаться очередной дозой. Но вот что странно: этот французский бойфренд был
моим преданным почитателем. У себя дома, во Франции, он был в меру известным и
влиятельным человеком - у него была сеть маленьких магазинов модной одежды для
молодежи, и он издавал очень толковый французский рок-н-ролльный журнал, - но в
Америке он совершенно терялся и цеплялся за Криссу, которая оберегала его и
подсказывала, что делать. Насколько я для себя понял, она чувствовала
ответственность за него, а он платил по ее счетам. Мне было сложно с этим
смириться, но, опять же, мне лично совсем не хотелось платить по ее счетам.
С тех пор прошло несколько лет - нам обоим пришлось много ездить, в основном по
работе, а я скатился на самое дно из-за своей невоздержанности и
катастрофического крушения всех иллюзий, - и между нами многое изменилось. Жизнь
нас разделила. Причем, это произошло исключительно потому, что никто из нас не
озадачился этому помешать. Сказать по правде, я уже и не помню, как у нас все
затухло. Это было как раз в период постоянных гастролей, когда я методично и
целенаправленно гробил себя. Все как в тумане. Я знаю, что ей было больно; что я
делал ей больно. Она меня не упрекала, она просто разочаровалась во мне. Но мы
никогда не говорили об этом прямо.
Я знаю, что я все придумываю. Мы оба придумали себе друг друга. Я был ее
фантазией, она - моей. История - это сон, легковесная греза, потому что в
противном случае она придавила бы нас насмерть.
Кроме того, Крисса теперь приторговывает кокаином. Не то, чтобы она только этим
и занимается, и не то, чтобы в широких масштабах, но тем не менее она
приторговывает кокаином и регулярно его употребляет. Что несколько не
соответствует образу Криссы, как я ее себе представляю.
Она все время в разъездах. Почти не живет дома. Поэтому ее квартира на Сент-Марк
Плейс всегда кажется новой и какой-то пустой. Крисса снимает ее уже долго, но
квартира совершенно не захламлена. Самые обыкновенные апартаменты по типу ж/д
вагона: четыре маленьких комнаты, выходящие окнами на одну сторону - спальня,
гостиная, кухня, чулан. Светлый деревянный паркет покрыт свежим лаком, и
квартира кажется одновременно и светлой, и темной. Запах ее туалетных
принадлежностей пробуждает смутное ощущение удовольствия. Как материнское
молоко. Разрозненные занавески на окнах, пара ярких шарфов и разбросанная одежда
вовсе не создают впечатление беспорядка - это как светлые пятна на темном
холсте. Все это так не похоже на мою засранную берлогу, что поначалу я себя
чувствую как незваный гость. Как нарушитель, незаконно ворвавшийся на чужую
территорию.
Я вхожу, и она сидит в красном кресле, согнувшись над низким столиком,
заваленным всякой всячиной: французская книжка по композиции, какая-то
бижутерия, стакан с вином, наполовину пустой, фотографии 8 х 10, пастельная
бумага. В руках у нее - перьевая ручка. Она что-то записывает на клочке
линованной бумаги, потом встает и обнимает меня.
- Привет, мистер.
- Здравствуйте, мэм.
- Хочешь вина?
- Хочу. - Бутылка с вином и второй стакан стоят на разделительной перегородке
между гостиной и спальней. Там же стоит переносной стерео радиоприемник. Звук
приглушен почти до минимума. Играет какой-то медленный танцевальный соул.
Я беру у нее стакан с красным вином и обхожу комнату, рассматривая знакомые
фотографии. Там есть и пара моих, и меня это греет.
- А это что?
Цветной снимок, где две ярко одетые женщины идут навстречу камере по пустынной
нью-йоркской улице.
- Мне просто понравился трюк со светом. Вырезала из журнала. - Она показывает на
небольшую стопку журналов мод на полу в углу.
Я понимаю, о чем она говорит. На заднем плане садится солнце - в разрыве
голубовато-малиновых облаков, розовых по краям. Улица погружена в мягкий сумрак,
но фигуры женщин на переднем плане в зеленых атласных платьях сверкают белесыми
бликами в последних отблесках солнца.
- Я понимаю, о чем ты. На самом деле, так не бывает, да?
- Я знаю, как это делается.
- Сама разобралась?
- Ага. На самом деле, ничего сложного. Здесь главное - цвет. Я пока не очень
умею работать в цвете, но я учусь.
- Ты постоянно чему-то учишься.
- А ты - нет?
- Ну, я знаю только, что почти ничего не знаю.
- Это высшая форма знания.
- Мне важнее профессия.
- И то правда...
Я обожаю, когда она употребляет в речи американские выражения и словечки.
Кроме красного кресла, журнального столика и маленького картотечного шкафчика, в
комнате больше ничего нет. Только - ковры и подушки, разбросанные по полу. Я
сажусь на ковер, привалившись спиной к стене.
- Хорошо тут у тебя.
- Ты такой милый любезный гость.
- Вполне подходящая пусковая установка для нашего приключения.
- Ты уже думал над предложением?
- Не, пока нет.
- Ты не думал?!
Она выходит в соседнюю комнату. Мне видно через перегородку, что она роется в
какой-то сумке.
- Ну, то есть, не то чтобы я не думал совсем. Есть у меня пара мыслей. Но понастоящему
я буду думать потом. А пока что я просто радуюсь. Это так хорошо,
когда... есть, чем заняться. Я знаю, у нас получится. В смысле, работы. И отдохнем
тоже неплохо, правда? Это как чудо...
- Правда? Я тоже об этом думала. - Она возвращается и садится в кресло. - Как
будто он - Господь Бог. Который явился к нам и создал нам все условия для
самовыражения... если, конечно, у нас получится. Если мы справимся. Я даже думаю,
может, он с нами играет. Как с шахматными фигурками. - Она аккуратно высыпает
кокаин из крошечной темно коричневой баночки на обложку книги по композиции.
- На самом деле, его побуждения меня мало интересуют. Мне кажется, ты от него в
восторге, а я отношусь к нему ровно, без всяких эмоций.
- Это вполне предсказуемо.
- Что именно: что мне так кажется, или что ты от него в восторге?
- И то, и другое.
- Я не хочу сейчас спорить.
- Я тоже.
Она предлагает мне книгу и обрезанную соломинку для питья. Я вдыхаю пары от
желтовато-белых дорожек. Они слегка отдают кошачьей мочой - от одного только
запаха у меня начинается учащенное сердцебиение. Я кладу книгу на пол,
наклоняюсь над ней и занюхиваю половину дорожки в одну ноздрю, и половину
дорожки - в другую.
- Ух ты, чистый... а можно воды?
Она кивает в сторону кухни, я отдаю ей книгу, поднимаюсь на ноги, иду на кухню,
набираю из-под крана холодной воды, возвращаюсь в гостиную и опять сажусь на
пол. Достаю сигареты, закуриваю. Вторая дорожка осталась нетронутой.
- Знаешь, Крисса, когда я думаю об этом деле, я себя чувствую обновленным. Во
мне все бурлит от избытка сил. Причин много, но главная - это ты... - Я смотрю ей
в глаза, и она не отводит взгляд. - Это такая вещь, о которой, наверное, лучше
вообще не задумываться, но знаешь... у меня ощущение... как будто мы - глина в руках
у скульптора. Даже не так... не глина... я не знаю, как это объяснить. Мы, какие мы
есть, и какие-то внешние обстоятельства, и Джек с его предложением, со своими
задумками... все это соединилось, и получилось вот это... что-то волшебное. Да,
волшебное. Преображение. Новое сотворение. Обоюдный процесс. Джек творит нас, мы
- его. Как химическая реакция, как вулкан или что-то подобное - все элементы
воздействуют друг на друга, и вдруг получается что-то новое. Что-то новое в
мире, и от этого мир обновляется. Он уже не такой, как раньше. Все это
изначально предназначалось для нас. Потому что мы - это мы. Это все не случайно.
Ты понимаешь, о чем я?
В носу все онемело от кокаина, и я чувствую его привкус на задней части языка,
где он как будто заледенел. Я себя чувствую великолепно. Я неуязвим. Я быстр и
прозрачен, как горный ручей.
- Ты сама-то как думаешь, мы теперь сможем начать все по-новой? Мы справимся с
этим заданием? Вместе?
Брр. Вот как она на меня влияет. Честно сказать, я не думал, что смогу об этом
заговорить.
- Ну, во-первых, придется справиться. Мы оба - взрослые люди, и уважаем друг
друга, и мы оба заинтересованы в том, чтобы у нас получилось, правильно?
Сердце сжимается у меня в груди. Скручивается в трубочку. Но вот кровь приливает
горячим потоком, и сердце снова в порядке.
- Крисса, скажу тебе честно: я тебя люблю. - Блядь, это еще с какого перепугу?
Сердце колотится, как сумасшедшее; в горле - ком, как бывает, когда выскажешь
вслух самую сокровенную правду, и я вдруг себя чувствую, как идиот. Как один из
моих фанатов, которых мне всегда было жалко. - Всегда любил. - Мир застыл в
тишине. Мир замер. - Ну, может быть, не всегда... я знаю, считается только то, что
ты делаешь. А говорить можно все, что угодно. Но и когда тебя не было рядом, ты
всегда была со мной. Была и есть. Даже когда я забываю об этом. И это не важно,
что происходит на внешнем уровне: вместе мы или нет. Потому что я тебя встретил,
потому что ты есть, потому что ты всегда со мной - и никто, даже ты, тебя у меня
не отнимет. Это неприкосновенно. Это останется навсегда. Насовсем. Я... я не знаю,
как это сказать... Я живу. Я живой. И ты - со мной. Во мне. Может быть, это
обычное совпадение, что это случилось с тобой - с тем человеком, который сидит
сейчас рядом со мной и выслушивает мои излияния... а может, это вообще не
относится к делу. Но я согласен на все. Я без понятия, что происходит, я не
знаю, что это значит, я понимаю, что все, что я говорю -полный бред, совершенно
бессмысленный... я не знаю, чем все это закончится и к чему приведет, но я за это
возьмусь. Потому что другого мне просто не нужно. Черт. - Надо заткнуться, пока
не поздно. Лучше не углубляться в опасную зону. Тем более, что в глазах у нее
дрожат слезы, а я даже не знаю, правду я говорил или гнал, но в любом случае,
это был монолог клинического дебила.
Я встаю, подхожу к ней, поднимаю ее с кресла и прижимаю к себе. Она не
отпихивает меня. Она замирает в моих объятиях, словно все это - по-настоящему. И
это действительно по-настоящему. Потому, что она принимает все как настоящее.
Может быть, я за это ее и люблю. Так люблю... Ведь люблю же? Знать бы еще, что это
значит - "любить".
- Прости меня, - шепчу я ей на ухо, отчаянно пытаясь понять, правду я говорю или
нет, и убедиться, что все-таки правду. - Я не хотел врать и обманывать, но у
меня ощущение, что я сделал что-то не то. Я не собирался тебя грузить... давить на
какие-то чувства... слушай, может быть, мы приляжем?
Она дает мне уложить себя на ковер. Мы лежим на полу, тесно прижавшись друг к
другу. Она уткнулась лицом мне в грудь, я обнимаю ее за плечо. Мы оба молчим, и
в этой пронзительной тишине мне вдруг хочется плакать, но слез нет, все слезы
давно уже высохли - и крик рвется из горла, беззвучный крик, который заперт во
мне на всегда, но я замечаю его только в такие редкие моменты, как бы
выхваченные из времени, и мы вроде бы вместе, но нас разделяет невидимая
преграда, и это уже - очень много, но все равно этого мало. Я целую ее, и она
отвечает на поцелуй. Все это длится буквально секунду, безумный миг. А потом -
обрывается. Она садится и отпивает воды из стакана, который стоит на полу. Вид у
нее усталый.
- Билли, давай не сейчас... нельзя превращать эту поездку в банальный любовный
роман. Может быть, я люблю тебя. Может быть, не люблю. А может, и разницы
никакой нет. - Она смеется, и я тоже смеюсь. Потому что все это похоже на какойто
дурацкий фильм. - Я тебя знаю. И знаю, что ты никогда своего не упустишь. Я
не имею в виду, что ты - обманщик или притворщик. Но ты такой, какой есть. И
просто не можешь с собой совладать. Мне иногда даже кажется, что Джек все это
предусмотрел. Знаешь, в нем есть что-то дьявольское.
Я сажусь, привалившись спиной к стене.
- Джек идет на хуй. Ну ладно. Согласен. Ты во многом права. Я, кстати, пытался
сказать то же самое. Но даю тебе слово: теперь все изменится... А может, и нет.
Может быть, это я размечтался от полноты чувств. Но мне надоело так жить, я
устал от себя... от того, что я делаю... и это правда...
- Хорошо, я тебе верю. А то, что ты делаешь... я же знаю, что ты готов соблазнить
любого, с кем ты хотя бы на полминуты сможешь забыть о том, как ты себя
ненавидишь.
- Ты же знаешь, что с тобой все иначе. То, что сейчас между нами произошло - это
совсем другое. Хотя бы это ты у меня не отнимай.- Не надо мне было этого
говорить. Такой жалобный голос - самому противно.
- То, что сейчас между нами произошло, не должно занимать наше внимание. У нас
есть другие дела.
В данный момент мое внимание занято дорожкой порошка, которая так и осталась на
книге на столе. Я себя чувствую, как шалопай-школьник, которого выбранила
учительница, что - как это чаще всего и бывает, - не способствует исправлению
моего далеко не примерного поведения, а, наоборот, толкает меня на очередную
хулиганскую выходку.
Я говорю:
- Может быть, уберешь этот кокс? Чтобы глаза не мозолил.
Похоже, мы оба удивлены.
- Ладно, как скажешь.
Я, честно, не знаю, что меня дернуло. Наверное, хотелось произвести на нее
впечатление. Но - не знаю.
Я отпиваю вина.
- Мне давно уже не было так хорошо.
Мы переходим к делу. Говорим о предстоящей поездке. У меня есть пара-тройка
идей. Например, можно представить все как детективный роман с закосом под стиль
Раймонда Чендлера - только вместо преступника мы разыскиваем цель поездки. В
этом случае мне надо ехать инкогнито, а в бюджет внести дополнительный пункт
расходов "на бутафорию и костюмы", чтобы я мог одеться как нормальный средний
американец. Мы смеемся, но Криссе идея нравится, и она выдает мне аванс: 200$.
Чуть погодя я уговариваю ее взять назад 50 - в обмен на полграмма кокса, - и в
скором времени собираюсь домой.
Теперь я при деньгах. И точно знаю, где и как обменять их на герыча. В общем, я
- крут и неслаб. Этакий невозмутимый ковбой под блескучими звездами. По дороге
домой выцепляю продукта на пару доз. Стихии жестоки и непреклонны, но с ними я
разберусь. Я счастлив, и это счастье - единственное - остается с тобой навсегда:
я хорошо знаю эти края.
Никто, кроме верного скакуна, не знает, чем занимается ковбой в пустыне - один.
Он предается своим потайным удовольствиям, не предназначенным для посторонних
глаз. Коротает ночь. Занюхав кокса, он - напряженный, сосредоточенный, чистый -
встает перед зеркалом и, затаив дыхание, достает из штанов свой член в его
предельной наготе.
Когда же он, наконец, достигает апофеоза в сладострастных потоках и струях
млечной горячей спермы, он вознаграждает себя хорошей дозой джанка и идет спать.
Так завершается день.
Утром иду затариваться метадоном, хотя собираюсь начать принимать его только
завтра. У меня еще осталось немного джанка - как раз на сегодня.
Метадон полностью обломался. Его начали выпускать по распоряжению правительства,
чтобы лечить нарков, и когда я только начал его употреблять, я действительно
думал, что он излечит меня от зависимости: что он снимает болезненные симптомы
завязки и не вызывает привыкания. Но потом я обнаружил, что приход от него еще
круче, чем даже от джанка, и что на него тоже сурово подсаживаешься - и ломает
сильнее, и слезать с него дольше. Кому, интересно, ударила в голову эта
блестящая мысль, что метадон лечит от наркомании?! Но он хотя бы дешевый.
В государственных клиниках его назначают с вполне очевидной целью как можно
быстрее добиться хотя бы каких-нибудь результатов. На самом деле, сами врачи не
одобряют такой терапии. Растерянные параноики-джанки, которым действительно
хочется вылечиться и которые ждут от врачей реальной помощи, считают, что их
специально не лечат - то есть, от одного лечат, но на другое подсаживают, -
поскольку клиники получают дотации на программы лечения от наркомании, и им не
выгодно, чтобы больных стало меньше. Но я думаю, дело не в этом. Просто врачи
понимают, что метадон - это не метод, но поскольку они не могут обеспечить своим
пациентам сколько-нибудь результативное лечение, они используют самый доступный
и быстрый способ "снять" их хотя бы с джанка. Такая вот отвратительная шарада.
Обычно к такому лечению тяготеют старые нарки, которым уже все обрыдло.
Большинство из них все равно колется, когда есть возможность, а излишки толкает
нуждающимся. Лишняя пара долларов - она никогда не лишняя.
Горькие миллиграммы смешивают с апельсиновым напитком и разливают в маленькие
пластиковые бутылочки. Этой штукой не вмажешься - ее можно только пить. Поэтому
он и дешевый, метадон. Если расходовать экономно, одной 12-долларовой бутылочки
хватает на три дня. У меня есть возможность брать по три пузыречка в неделю - у
соседа, который вместе с женой проходит терапевтический курс.
В данный момент у меня нет метадонового привыкания, поэтому план такой: взять
три пузыречка, продержаться на них до отъезда, постепенно снижая дозы, и
отправиться в путь уже на чистяке. Будущее видится в розовом свете.
Мы летим в Калифорнию через три недели.
Я покупаю толстую школьную тетрадку - специально, чтобы записывать дорожные
впечатления. Листы на спиральке, красная картонная обложка, разлинованная
бумага. Чистая тетрадка, предназначенная для определенной цели, это не просто
тетрадь. Это - обещание новых возможностей. Дремлющий потенциал, который готов
воплотиться в жизнь во всей своей мощи. Я знаю. У меня было несколько таких
тетрадок. Сначала - чистых, потом - исписанных. И эту тетрадку я испишу тоже,
раз у нее уже есть свое предназначение; и я точно знаю, что слова, которым
предстоит появиться на этих листах, удивят даже меня самого. Если я буду
заботиться о тетрадке, холить ее и лелеять, она сама позаботится о словах.
Мне нравится представлять себя слегка раздолбайским частным детективом, которому
Джек поручил концептуально извращенческое задание докопаться до сути порученного
задания. Чем-то напоминает фильм "Мистер Аркадин", где Уэллс в роли богатого
финансиста с загадочным прошлым, нанимает детектива, чтобы тот раскопал это
прошлое, якобы потому, что ему, финансисту, хочется больше узнать о своей семье
и все такое, хотя истинная его цель - убрать всех, чьи имена всплывут в ходе
расследования, потому что они слишком много знают.
Но эту идею я проработаю позже - как обрамление для сюжетов, собранных по пути.
Мы с Криссой подумали и решили, что это будут поиски рокабилльной Америки, от
которой так прется Джек. Америка пятидесятых, и особенно - в тех захолустных
краях, которые, кажется, так и застряли где-то на пороге двадцатого века, в
самом начале эпохи всеобщей электрификации. Как раз перед тем, как телевидение и
расплодившиеся коммерсанты гомогенизировали и опошли все, что можно. Все, что
воплощал в себе Элвис. Кстати, его поэтому так и любили. Он возвысил простых и
бедных, показал большим шишкам всю прелесть провинциального мальчика, как будто
сорвавшегося с цепи. Его манера одеваться и двигаться, как у развязного, наглого
негра... Это все шло от того, что у него были такие же плебейские вкусы, и он
откровенно их демонстрировал, но всегда - с милой обезоруживающей улыбкой,
которая как бы говорила: Но ведь это же так забавно, - и он постоянно давал
понять, причем очень четко и определенно, чтобы ни у кого не осталось даже
малейших сомнений, что прежде всего и больше всего на свете он любит свою
дорогую маму. В этом они похожи с Джеком Керуаком: тот тоже был большим
оригиналом, и тоже творил, презирая всяческие условности, и тоже - единственно
ради мамы.
Вот в таком вот ключе. Для начала.
С другой стороны, подобные поиски - так же печальны, запутаны и бессмысленны,
как теории и домыслы о громких убийствах. Все, что можно сказать, уже сказано,
все улики обсосаны по сто раз, так что и думать об этом не хочется - одна мысль
об этом вгоняет в депрессию. Но я все-таки доверяю своим инстинктам и не
особенно переживаю; уж как-нибу
...Закладка в соц.сетях
