Жанр: Драма
Погнали
...о Америку.
- Ага, теперь все понятно. И куда вы ходите сходить?
- Хотим пройтись по гей-клубам. По самым злачным местам.
- Нет, ребята, не катит. Тем более, ее все равно не пустят.
- Почему, нет? Она же может быть лесби. Да и за парня она сойдет.
- Сойду, - говорит Крисса.
- Я понимаю, вам хочется поразвлечься, но это не зоопарк.
- Нет, конечно. И я знаю, как надо себя вести. Я не какой-нибудь... гомофоб или
что-то такое. Я бы, может, и сам спал с парнями, будь у меня больше смелости. А,
может, когда-нибудь и пересплю... Крисса периодически занимается сексом с
женщинами. Мы же не собираемся никого обличать и клеймить. Просто нам интересно,
что у вас тут происходит. Мы за все заплатим. И угостим тебя ужином.
- Может быть. Я не знаю. По-моему, это будет почти как предательство - если я
приведу двух натуралов, и к тому же, писателей. Мне надо подумать.
- Мы тут ненадолго, через два-три дня уедем. Ты нам не дашь свой телефон? - я
достаю записную книжку и ручку. - Мы вот в этом мотеле остановились.
Вырываю из книжки листок и пишу название мотеля и телефоны. Отдаю листочек ему.
- Билли Мад? Ты Билли Мад? Я о тебе слышал.
- Ну да. Я музыкант. Но и немножко писатель. И меня подрядили писать эту книгу.
- Я работаю с четырех до двенадцати. Может быть, встретимся, как я закончу
смену. Мне можно звонить на работу, только по-быстрому. Вот мои телефоны:
рабочий и домашний. Только я пока ничего не обещаю. Мне надо подумать.
- Хорошо, - я встаю и допиваю свой виски. Крисса тоже встает. - Нам пора, -
говорю.
А Крисса говорит:
- Приятно было познакомиться.
- Да, мне тоже. Удачи.
Мы с Криссой выходим из бара.
Мне хорошо. Краткий миг счастья. Я обнимаю Криссу за плечи и говорю:
- Ну вот, работа по-настоящему началась.
Мы идем и смеемся - в баре и вправду смешно получилось, - и в то же время мне
как-то странно. Как будто все, что происходит, происходит неспроста.
Мы бродим по городу, просто гуляем - глазеем по сторонам, рассматриваем
витрины, - и вдруг, на той стороне улицы, я вижу такую картину: очень красивая
девочка, бледная, с длинными рыжими вьющимися волосами - и с огромным живым
удавом на плечах. И что самое удивительное: они одного цвета, девушка и змея.
Удав - светло кремовый, а узор у него на чешуе - оранжевый с красным отливом. В
жизни так не бывает. Это похоже на галлюцинацию. Тем более, что больше никто из
прохожих не обращает на них внимания, как будто так и должно быть. Крисса их
тоже не видит, и я не тыкаю пальцем в их сторону и не кричу: "Смотри!".
Вскоре мы набредаем на замечательный букинистический магазинчик и зависаем там
где-то на час; то есть, я зависаю, а Крисса ждет, когда я закончу возиться с
книжками. Возвращаемся за машиной, а машины на месте нет. Ее забрали на штрафную
стоянку за парковку в неположенном месте.
Приходится выяснять, где штрафная стоянка, потом тащиться туда, стоять длинную
очередь, платить штраф. Когда мы забираем машину, полицейский на выезде
спрашивает, из какой я страны.
14
Уже в мотеле Крисса вдруг спрашивает:
- А ты, правда, хочешь заняться любовью с мужчиной?
Я еще не отошел после виски. Состояние полного нестояния.
- Ну, когда у меня будет немеряно кокаину, и поблизости не окажется ни одной
девушки, вот тогда я об этом подумаю... В конце концов, я же люблю и ценю свой
член, так почему бы не оценить чей-то еще? Это всего лишь секс... Но, опять же,
все зависит от того, с кем. С людьми, вообще, сложно. В любых отношениях есть
свой подтекст, свои последствия... причем, далеко не всегда приятные. Я себя не
представляю в такой ситуации.
- А то, что ты говорил про женщин - что они как пузырь?
Черт.
- Да я просто прикалывался над тем парнем. Слушай, Крисса, не лезь ко мне,
ладно? Я устал, и вообще мне мутно.
- Ладно.
- Я, пожалуй, посплю.
На автоответчике - сообщение от Кати. Она говорит, что сегодня в семь вечера у
нее репетиция, и можно пересечься в студии.
Я пьяный, мне плохо. У меня ощущение, что меня вообще нет. Пустое место. Поэтому
я недовольный и злой. Метадона осталась всего ничего - на раз. Если заглотить
его прямо сейчас, на алкоголь, может, удастся заснуть. Веки весят по пять фунтов
каждое, а голова - все девяноста. Я очень надеюсь, что у Кати найдется чтонибудь
для меня.
Что может быть лучше для грязной души, чем хрустящие чистые простыни?! Господи,
я обожаю мотели.
Просыпаюсь. Криссы в номере нет, за окном - сумерки. Не люблю просыпаться под
вечер, когда начинает темнеть. Меня это сразу вгоняет в уныние. Я -
олицетворения несчастной случайности в мертвой комнате. Во рту - противно и
сухо, все тело ломит.
Включаю лампу на тумбочке у кровати и вижу у телефона записку от Криссы. Она
ушла поснимать. Продравшись сквозь плотную пелену похмельной мути, сажусь на
кровати. Вот он я - вновь среди боли и страха. Мое привычное состояние, которое
так или иначе есть всегда, не зависимо от того, как бы я ни пытался его
скрывать, чем бы я ни пытался себя отвлечь. Мозги - как колючий кустарник, и
обрывки кошмарного сна так и остались висеть на шипах, но я, хоть убей, не могу
вспомнить, о чем был кошмар. Просто черный внезапный провал - стремительный
выпад в сердце. Пытаюсь все-таки вспомнить, но сон рассыпается пеплом в руках.
Подношу пальцы ко рту. Вкус - как у жизни, растраченной зря. Вкус неудачи. Вкус
безнадеги. И даже некому обо всем рассказать. Да и кому это интересно? Кого это
волнует? Меня лично не волновало бы. Разве что поделиться с тетрадкой. Открываю
тетрадь и пишу.
Потом иду в ванную, умываюсь и чищу зубы. Потом звоню Кате. Она, вроде бы, рада,
что я позвонил. Она говорит, у нее все есть - то, что мне нужно. Я говорю, что
уже выезжаю. Звоню - заказываю такси.
В такси я размышляю о нашей поездке. У меня странное чувство: как будто я не
распоряжаюсь собой. Как будто кто-то толкает меня по жизни - невидимой сильной
рукой. И внешний мир представляется серией ускользающих мимолетных картинок.
Быть чужаком и изгоем - в этом есть что-то и притягательное: когда тобой движут
самые разные силы, подчас прямо противоположные. Но в этом есть и какая-то
ограниченность. Я не хочу, чтобы меня определяли по принадлежности к некоей
социальной группе, тем более - по искусственному физическому пристрастию. Я хочу
быть свободным.
Начинается мелкий дождик.
Катя живет в полуподвале, где репетирует ее группа. Все пространство заполнено
гнутой проволокой. Катя таскает проволоку отовсюду и делает из нее непонятные
композиции. Проволока оплетает гитары и усилители, проволока вжата в стены,
проволочные конструкции свисают с потолка. Проволочные фигурки - на всех
доступных горизонтальных поверхностях. В целом все это создает атмосферу
бессмысленной жестокости. И резкий свет голых лампочек под потолком только
усиливает впечатление.
Но Катя мне нравится, и эта симпатия взаимная, как это бывает только между двумя
старыми нарками. Она меня понимает. И питает ко мне чуть ли не материнские
чувства, как и все мои любимые дилеры женского пола. Она как большая и добрая
паучиха, которой так хочется позаботиться о своем паучонке - в моем лице.
Мы с ней общаемся исключительно на языке наркоты. Телевизор у нее дома работает
постоянно, и ее любимое развлечение - строить догадки, какие наркотики
употребляют знаменитости на экране. Она говорит: "Смотри! Видишь, как он дергает
головой. Решает, наверное, что ему сделать: вскочить и пройтись колесом или
вообще смыться из студии. Это кокс, однозначно. В общем, Джонни еще не скоро его
увидит". Или: "Барбитураты. Даже не сомневайся. По ее волосам сразу видно".
Я вхожу, и у меня сразу же возникает чувство, что вот он - мой дом.
Что я был здесь всегда, и никуда отсюда не уходил.
Катя очень высокая. Ее длинные черные волосы спутаны так же, как ее скульптуры.
Она одета в обрывки потрескавшейся черной кожи и какие-то непонятные тряпки,
уворованные в дешевых магазинах. Ее лицо густо замазано белым тональным кремом,
но все равно видно, какая у нее плохая кожа - и вовсе не потому, что у Кати
прыщи или что-то такое, просто она всегда расчесывает до крови даже самый
маленький прыщик.
Однажды мы с ней замутили секс. Действительно только однажды, и я не жалею, что
мы это затеяли - один раз завсегда хорошо, в смысле укрепления взаимодоверия, -
но для того, чтобы я смог повторить этот подвиг, мне надо быть совершенно
уторченным, в хлам. От нее сильно пахнет - и если бы только немытым телом, а то
еще и духами, которыми она обливается в немереных количествах; и пизда у нее
какая-то вся вялая и расхлябанная под очень твердой лобковой костью, и от нее
несет мочой и плесенью. Грудь у Кати большая и мягкая, как густая каша, а на
плоских сосках растут волосы: две-три длинные волосины, жесткие, как проволока.
Такое впечатление, что все силы ее организма уходят на поддержание нервной
системы, и их уже не хватает на половые органы - вот они постепенно и
разрыхляются. Она, вообще, любит секс, но ее возбуждение сосредотачивается не в
теле, а вне его. Заниматься любовью с Катей - это как заниматься любовью с
облаком статистического электричества. И теперь каждый раз, когда я вижу Катю, я
вспоминаю ее кашеобразную грудь с двумерными сосками, похожими на волосатые
родинки, и этот образ буквально стоит у меня перед глазами.
Но зато она прекрасно ко мне относится, и всегда хочет меня порадовать, и у нее
есть наркота. Хорошо, что мы с ней повидались.
Сразу, с порога, вгоняю дозу. Смесь герыча с метедрином. Вставляет мгновенно.
Накрывает волной - дрожь проходит по телу и возносит меня на вершину мира. Я
начинаю рассказывать Кате о нашей поездке и обо всем, о чем я передумал по
дороге сюда.
Она меня слушает, и улыбается - улыбается ласково и чуть снисходительно; сразу
видно, что ей действительно интересно, и что она мной гордится, и что она за
меня очень рада, - и одобрительно кивает, и ходит взад-вперед по комнате,
подправляя свои проволочные конструкции. Я рассказываю про парня в баре сегодня
утром. Про машину, про мои ощущения за рулем. Про ее проволочные скульптуры -
как хорошо они выражают жизнь, где все так же сложно переплетено. Я рассказываю
про бабочек и про птиц в кустарнике, который как разделительная полоса между
мной и каким-нибудь незнакомцем: я его видел в первый и последний раз, но сейчас
почему-то хочу про него рассказать. Я говорю, что наркотики - это самое лучшее,
что ничего лучше еще не придумали.
Я вывожу Катю на улицу, и мы пару минут стоим под прохладным дождем, а потом
возвращаемся, и я вгоняю себе еще дозу, потому что иначе - никак. Потому что мне
нужно опять испытать эту дрожь, когда нервы - на грани разрыва, а в душе -
запредельный восторг, истекающий взвихренными потоками прямо в член, который
вдруг наливается восхитительной тяжестью.
И это покалывание во всем теле... и, само собой, Катя вдруг начинает казаться
вполне привлекательной в плане заняться сексом, и я понимаю, что мне пора, хотя
не прошло всего три часа, и я еще только начал. Упорно борюсь с искушением
придумать что-нибудь по-настоящему грязное - чего бы над ней учинить, - но она
никуда не денется, а конкретно сейчас мне хочется вернуться в мотель к Криссе.
Хочется поделиться своими прозрениями. В общем, я собираюсь. Катя снабдила меня
машинкой и изрядным количеством спида и герыча.
Уже перед самым уходом она выдает мне зонтик, но я его не раскрываю. Иду сквозь
изморось, словно лев. Скоро на свете уже не останется львов. Скоро они все
вымрут. Но я готов умереть, если так нужно, чтобы быть львом. Я издаю мощный
рев, только на языке дождя и песка: я невидимый, я хорошо маскируюсь, сливаюсь
со своим окружением, и я не голоден, так что меня можно не опасаться. Никто не
пострадает. Просто мне интересно за ними следить, наблюдать. Жить среди них,
восхищаться, жалеть и любить. Они такие красивые, что я сейчас заплачу. Как
можно было забыть о том, какой он удивительный и интересный, этот мир? Каждая
крохотная деталь - словно вход в грандиозный каньон понимания и знания. И как
все вокруг сексуально. Ограничений не существует. Ничто не сдерживает себя, все
стремится быть только собой - искренне, зрело и соблазнительно, - все
преисполнено смысла и явных знаков, все сплетено в единую паутину.
Улицы влажно искрятся. Меня периодически пробивает на измену. Приступы
кратковременной паранойи - безотчетный страх обнаружить себя. Но я понимаю, что
это глупо, и страх отступает. Через пару кварталов до меня вдруг доходит, что я
заблудился, но я не особо тревожусь, я знаю: все кончается там, где оно
начиналось. Но все равно я себя чувствую слишком огромным для этих улиц. Другие
прохожие - у каждого в голове свои сложные построения из побуждений и целей, -
таят в себе смутную угрозу, и приходится тратить силы, чтобы отслеживать их
намерения. Удивительно, сколько всего можно узнать только по одному мимолетному
взгляду - какая глубинная психология заключена в лице, в позе, в одежде ("Из
какой вы страны?" О, нет. Заберите меня домой.), - но когда ты один среди них,
это уже чересчур.
Захожу в "Мистер Донат" и беру себе кофе и пончик с медом. Очень по-американски.
Один, за стойкой, в чужом незнакомом городе. Перед тобой - белая чашка с
дымящимся кофе и блюдце с двумя зелеными полосочками по краю, а на блюдце -
медовый пончик на бумажной салфетке. И все такое яркое. А сам ты уторчен по
самое нехочу. У нас еще говорят: "скручен проволочкой". Скручен проволочкой! Она
скрутила меня проволокой! Смеюсь вслух и громко. И как же мне раньше в голову не
приходило?! Я даже не сомневаюсь, что сама Катя давно оценила прикол. Да,
забавно. Поразительно просто, как часто мы не замечаем вполне очевидных вещей.
Может быть, истина как раз в том, чего мы не замечаем, в упор не видим? Может
быть, все усилия видеть и говорить правду обречены изначально, потому что правда
всегда невидима - она есть, и она всегда рядом, просто мы ее не замечаем. Типа
как человек не может увидеть свои глаза. Ты ищешь, ищешь и ищешь, а правду, по
определению, найти нельзя. Ты ее не видишь и не можешь увидеть, потому что ты и
есть правда. "Привычки внимания есть рефлексы совокупного характера индивида". А
можно, вообще, заметить собственные привычки внимания? Если делать заметки,
писать, то можно. А на самом глубинном уровне? Как говорится, уже без разницы. В
этом-то все и дело. Это как в дзене. Истина - не в напряженной погоне за
истиной, истина - в неделании. Истина в том, чтобы просто быть. Без напряжения и
без усилий. Черт, получается, тут и думать особенно не о чем, а я люблю
обстоятельно поразмыслить.
Внутри опять шевельнулся страх. Страх, что я снова выпал из реальности; что я
где-то вовне, выступаю с очередным несмешным номером, тасую карты воображения,
пытаясь показывать фокусы, а там, внутри, где настоящая жизни и реальные люди,
происходит все по-настоящему важное, потому что все это делается с чистыми
помыслами... с помыслами чистоты... с чистотой помыслов... кажется, я начинаю бредить.
Ладно, забей. Вот он я, здесь, с чашкой кофе. И вместе мы - сила.
Нахожу телефон-автомат и вызываю такси, чтобы меня отвезли в мотель.
Вхожу в номер. Крисса сидит у себя на кровати и надписывает открытки. Телевизор
включен, но без звука. Я тоже включен. Все вокруг - включено. В комнате
сумрачно, горит только лампа у кровати Криссы, и Крисса сидит в пятне света в
своих ярких одеждах - единственная раскрашенная фигура среди черно-белого
окружения. В голове у меня все гудит и звенит. Крисса похожа на старинную
картину. Я бы назвал ее: "Та, кто творит любовь". Я опять вспоминаю ту первую
ночь, которую мы провели вместе - на ней тогда была белая мужская рубашка.
- Крисса, там, на улице, так хорошо.
- Да, город красивый.
- У меня для тебя сюрприз. - Запускаю руку в карман и достаю пакетик со спидом.
- Это что?
- Это спид - метедрин.
- Где достал?
- У одного знакомого. Ты когда-нибудь пробовала эту штуку?
- Нет.
- Тебе обязательно надо попробовать. Тебе понравится. Это стимулятор, и...
- Я знаю, что это такое
- Хочешь попробовать?
- Может быть.
- Тебе понравится, раз тебе нравится кокаин. Действие очень похоже, только спид
круче вставляет и дольше не отпускает. Ты себя чувствуешь великолепно, и мозги
начинают работать на полную мощность. В общем, хорошая штука.
Сажусь к себе на кровать, прямо напротив Криссы. Открываю ящик в тумбочке,
смотрю, что там есть, и достаю открытку с картой Сан-Франциско. Высыпаю на нее
немного спида и делаю из него дорожку книжечкой отрывных спичек.
Похоже, Крисса и вправду решила принять. И от этого мне хорошо и радостно.
Я смотрю на нее, и меня вдруг накрывает знакомое ощущение - я чувствую всех
наркоманов Америки, которые вставляются в эту минуту. Наш тихий полутемный номер
соединяется с другими такими же номерами в других мотелях - как один из
бесчисленных срезов прозрачных реальностей, пронзенных насквозь светом сияющей
наркоты, - в маленьких ледяных укрытиях, в сказочных домиках посреди леса,
глубоко в сонном сумраке и пустоте континента. Да. Пройдите, пожалуйста, на
посадку. ВОВНЕ: стрелочка в ту сторону. Моя прекрасная, моя кошмарная семья, мои
сородичи и меценаты.
Я смотрю на нее, и мне трогательно до слез. Как будто она сладко спит, а я
украдкой за ней наблюдаю. Как будто я - добрый Боженька. Она втягивает порошок
сначала одной ноздрей, потом - другой. Я, словно Будда, весь преисполнен
сочувствия, и светлой печали, и усталой, растраченной понапрасну любви - к себе,
к ней, ко всем людям.
Я не хочу прятаться в ванной, чтобы вставиться очередной дозой. Не хочу и не
прячусь. Выкладываю все свои новые причиндалы на маленький столик перед
телевизором, готовлю дозу и втираю себе по полной. Крисса сто раз это видела:
как я ширяюсь. Вроде бы однообразно и буднично, но в то же время - и сексуально,
как легкий флирт, на который тебе отвечают таким же флиртом, хотя я понятия не
имею, что она думает по этому поводу. Я возвращаюсь к себе на кровать.
- Крисса, я включу звук, ага? На пару минут. - Меня привлекло происходящее на
экране.
- Включай.
Это ток-шоу с самым противным ведущим из всех ведущих ток-шоу. Сегодняшний гость
- один комедийный актер, самый противный из всех комедийных актеров. Я даже не
знаю, кто из двоих объективно противнее. Так что мне интересно послушать, о чем
они говорят. Ведущий сегодняшней передачи - бывший третьеразрядный эстрадный
певец по имени Мел Фарнум. Его основная аудитория - дамы в годах с увядающей
дряблой кожей и при избытке свободного времени. Гостя зовут Пит Винтон; этот
лысеющий, круглолицый живчик играет главу большой дружной семьи, где двенадцать
детей, в своем популярном еженедельном телешоу. Пит рассказывает случай из
собственной жизни.
- Мне тогда было всего-то тринадцать лет, Мел, но там было написано, на афише,
что это зрелище познавательное и для общего развития даже необходимое. Мы в свои
тринадцать лет были гораздо моложе теперешних тринадцатилетних, правда? Тогда
время было другое. Да, я знаю, ты тогда был совсем сопляком, и еще даже не
сделал свои первые девятьсот триллионов. В общем, там было написано, на афише:
"Наполовину мужчина - наполовину женщина. Крис и Кристина". Такими большими
красными буквами. Мне было страсть как любопытно... но и боязно тоже. Но я все же
набрался смелости. Меня пропустили. Это был кинотеатр, но в те время в
кинотеатрах не только кино показывали - на самом деле, Мел, у тебя бы здорово
получилось выступить на пару с Джоджо Двуглавым Псом... В общем, в зале нас было
человек тридцать. На сцену вышел мужчина в заляпанном лабораторном халате,
прочитал нам серьезную лекцию о мутациях человеческого организма и о
гермафродитах в истории и объявил, что сейчас выступит Мел Фарнум. Шутка, Мел.
Он показал нам брошюрку, которую продавали в фойе. С описанием этого
медицинского казуса... Потом вышла такая румяная пышечка, со строгим лицом. В
форме медицинской сестры. Она раздвинула занавеску на проволоке, натянутой вдоль
центрального прохода. Получилось, что занавеска разделила зал на две половины.
Мужчина на сцене - он назвался профессором, - объяснил, что это сделано из
соображений приличия. Пусть леди и джентльмены сядут раздельно. На самом деле, в
зале не было ни одной женщины, но подобные приготовления нагнетали атмосферу
таинственности, и мне было очень волнительно. Да и не мне одному.
Я заворожено слушаю. Мне нравится, как он излагает свои мысли, и как отчетливо
произносит слова. И вообще, это круто - что такая история, явно скабрезного
свойства, звучит в эфире в прайм-тайме.
- Наконец доктор Как-бишь-его-там представляет Крисса и Кристину. Человек вышел
из боковой кулисы, и в профиль смотрелся как самый обычный мужик с бородой. Но
когда он повернулся лицом к залу, мы увидели, что его лицо как бы разделено на
две продольные половинки. Одна сторона - бородатая, другая - гладкая. И одежда
на нем была тоже "двойная". С одной стороны - мужская, с другой - женская; хотя
они и сочетались по цвету. Волосы на голове на безбородой половинке были
длинными и густыми. Я обалдел. И, понятное дело, грудь у него... у нее... с одной
стороны была женской, а с другой - мужской, плоской...
- Вам было тринадцать?
- Ага.
- И что вы испытывали в тот момент, о чем думали?
- Ну, я думал о том, что воистину нет предела многообразию божьих тварей. Я был
удивлен, поражен. Но это еще не конец... Через пару дней я пошел в кино, в тот
самый кинотеатр. А еще раньше у нас с папой был разговор, и он мне сказал, что в
кино ходят всякие чудики, и может так получиться, что, когда выключат свет и
начнется фильм, мужчина, который будет сидеть рядом со мной, положит руку мне на
ногу. Если что-то подобное произойдет, сказал папа, надо просто сказать, громко
и твердо: "Пожалуйста, уберите руку с моего колена". Не надо грубить, говорить
надо вежливо, но решительно, и так, чтобы тебя услышали люди, которые сидят
поблизости. Со мной никогда не случалось ничего подобного, но в тот день -
случилось. Мужчина, сидевший справа, положил руку мне на колено. Я весь обмер от
страха, но я был готов, и я знал, что делать. Я повернулся к нему и уже открыл
рот, чтобы сказать те самые слова... и вдруг увидел, что это Крис и Кристина! Я
отвернулся. Я был в полной растерянности. Что я мог сделать? Не мог же я так
разговаривать со звездой!
Зрители в студии завывают от смеха. Мел говорит:
- И что вы сделали, в итоге?
- Я немного пришел в себя, потом встал и вышел из кинотеатра... И только потом я
подумал, а что было бы, если бы он сидел не справа, а слева от меня?
Зрители в зале смеются и аплодируют. Я сижу, словно пыльным мешком ударенный.
- Ты их слушала? - спрашиваю у Криссы.
Она поднимает глаза.
- Да не особенно. Так, урывками. - Она надписывала открытки.
- Этот клоун только что отозвался с симпатией о гермафродите. На шоу Мела
Фарнума. Потом как бы ненароком признался, что задумывался над возможностью
заняться с ним... или с ней... сексом. Охренеть. И никто даже глазом не моргнул. Ему
аплодировали. На центральном телевидении. Как-то странно все это. Наверное, это
должно что-то значить.
И тут звонит телефон. Это Стив из бара. Прошу его подождать полсекунды, мне надо
переговорить с Криссой. На самом деле, сейчас мне не хочется никуда идти. В
общем, я говорю Стиву, что у нас был тяжелый день, а сейчас мы работаем, и
спасибо ему большое, и, может быть, мы перенесем все на завтра, если ему удобно.
Он говорит, что удобно. Я вешаю трубку.
Господи, куда ни ткнись - везде секс. За что я, собственно, и люблю стимуляторы:
под ними заводишься сразу. Не важно, куда занесет твои мысли, туда все равно
проникает приглушенный шум возбужденного либидо, которой с каждой секундой все
громче и громче. Метедрин обнажает все; он обнажает слова. Слова, избавившись от
всего постороннего, обретают свое истинное назначение - привлекать и соблазнять.
Разум сплетает слова в узоры, которые проникают все глубже и глубже в свет, а
потом раскрываются и расцветают буйными красками в фантастическом калейдоскопе,
но единственная их цель - очередной оргазм. Размножение. Воспроизведение себе
подобных.
Я сплетаю слова для Криссы. Сольная импровизация на тему Пита Винтона и КриссаКристины.
Они меня вдохновили: мы с Криссой - одно существо, наполовину мужчина,
наполовину женщина, в оболочке огненного "Де Сото". Мы разъезжаем по всей
Америке, даем представления, выставляем себя напоказ и возбуждаем местных,
втайне надеясь узнать их поближе - самым нескромным и непристойным способом.
Может, Америка и не такая уж ограниченная. Может, она либеральнее и терпимее,
чем я себе представлял - не столько невежественная, сколько наивная и
проникнутая благоговением. Непредвзятая, восприимчивая. История Пита вселяет
надежду. Мне нравится ее настроение - затененное очарование и сочувствие, а не
злоба и горечь. Мне это напоминает Марка Твена, Геккельбери Финна. Делюсь этой
мыслью с Криссой.
Меня пробивает на откровенность. Говорю Криссе, что в ней есть что-то от парня,
а во мне - что-то от девушки. Вот Крисса: у нее по-мальчишески узкие бедра, и
лицо андрогина, в котором есть что-то от дикого зверя, и волосы у нее вечно
всклокочены, и она почти всегда ходит в брюках. Она не по-женски самоуверенна и
независима. И сексуальных партнеров всегда выцепляет сама, а не выбирает из тех,
кто пытаются к ней подкатиться. А я очень мягкий, и очень чувствительный, и
тщеславный, и на груди у меня нет волос, и подбородок у меня безвольный, и губы
пухлые, я люблю все красивое и изнываю в тоске по чему-то недостижимому.
Я знаю, у Криссы были любовницы - женщины. У меня мужчин не было, за исключением
обычных подростковых забав с кем-нибудь из крутых старших ребят, кандидатов в
колонию для малолетних преступников. Мы почитали за счастье, когда кто-то из них
выражал желание выебать нас между сжатыми бедрами. Крисса интересуется, а почему
не больше? А мне бы хотелось пойти со Стивом в гей-бар? И почему я его отшил, в
смы
...Закладка в соц.сетях
