Жанр: Драма

Погнали

сторінка №2

то скрывать,
она все равно очень чувствительна к лести, тем более - к лести из уст
знаменитостей, и это меня задевает, и слегка принижает ее в моих глазах.

Как выясняется, он хочет пригласить меня в ресторан при отеле, и когда мы все
спускаемся вниз, он отправляет Криссу домой. Это хорошо - я не хочу, чтобы все
сорвалось только из-за того, что она будет меня отвлекать, одним своим
присутствием.

Мы садимся за столик у окна в баре, и он спрашивает у меня, как жизнь и чем я
сейчас занимаюсь.

Я заказываю двойной виски, чтобы собраться с мыслями - здесь, в полумраке бара,
в отеле "Грамерси-Парк", за столиком у окна, глядя в румяное сияющее лицо,
направленное на меня, как прожектор.

В последнее время я вел настолько уединенную жизнь, что мой голос звучит как-то
странно - словно он проржавел от продолжительного вынужденного молчания, - и еще
я как будто утратил контроль над автоматическим регулятором громкости, так что
приходится постоянно включаться и подправлять настройки "вручную".

Я также немного сбит с толку, потому что не очень уверен насчет того, чего от
меня хочет Джек - как будто я пробуюсь на какую-то роль, о которой мне толком и
не рассказали. Мне бы хотелось иметь более полное представление о том, в каком
именно качестве меня сюда позвали.

Я говорю ему, что в последнее время я много пью, что я полностью деморализован
из-за переговоров со своей звукозаписывающей студией, откуда я собираюсь уйти, а
они все тянут и тянут, и в то же время не дают мне записывать ничего нового, и
т.д., и т.п. В общем, гоню, как могу. В плане дружеского подкола интересуюсь,
как дела у него в империи.

Он отвечает в том же тоне, и надо сказать, его достижения впечатляют. Потом он
заводит разговор о Криссе. Говорит, как он ей восхищается, как ему нравятся ее
работы, и как ему жалко, что она не получила должного признания как фотограф. Я
говорю, что я полностью с ним согласен - Крисса достойна всяческого восхищения.
Я тоже очень ее ценю. Мы едим сэндвичи. Я чувствую, как он украдкой поглядывает
на меня. Он не то чтобы насторожен, просто он знает, что за мной надо
присматривать. Постоянно.

- Джек, Джек, Джек, - я пытаюсь понять, для чего он меня позвал.

Он вдруг спрашивает:

- Ну и чем ты сейчас занимаешься? Все снимаешь сиделок? - Он имеет в виду тех
девчонок, которые откликаются на мое объявление "нужна сиделка".

- Парад сиделок проходит нормально, но есть и много чего другого. У меня столько
всего в голове.

- В голове или в головке?

- Боже правый, ты теперь каламбуришь? - Или я просто забыл. Или не замечал.

- С героина-то слез?

- Ага. Чист, как стеклышко. Больше года промучился. Есть один действенный метод,
только не очень быстрый. Надо постоянно переходить с герыча на метадон и
обратно. Смысл в том, что один блокирует зависимость от другого, но оба вызывают
устойчивое привыкание, поэтому надо их чередовать, постепенно снижая дозы.
Сначала что-то одно потребляешь, потом, пока ты еще окончательно не подсел,
резко завязываешь и переходишь на эту вторую дрянь, но тебе уже нужно меньше - и
так, постепенно, слезаешь совсем. В общем, теперь я в завязке, но жизнь
развалилась. Теперь не знаю, куда себя деть. Мне нужен какой-то действительно
грандиозный проект, чтобы уйти в него с головой.

- Как раз об этом я и собирался поговорить.

- Ну, я, собственно, так и понял.

- Есть у меня одна задумка. Тебе наверняка понравится. Плюс к тому, ты кое-что
заработаешь, я кое-что заработаю. У меня есть машина. В Венисе, Калифорния. Я
хочу, чтобы ты пригнал ее сюда, в Нью-Йорк. Разумеется, все расходы - за мой
счет. Это огненный "Де Сото Адвенчер" 57-го года. Сроков я никаких не ставлю. По
времени ограничений нет. Сколько нужно тебе, столько и будешь ехать. Меня
интересуют твои дорожные впечатления: что ты увидишь, что с тобой будет
происходить в дороге. В общем, смотри, подмечай, ищи. И я хочу, чтобы Крисса
поехала тоже. Она будет фотографировать, ты - писать. Как тебе предложение?


- Огненный, это конкретно какой оттенок?

- Оранжевый, - говорит он усталым голосом. - Продавец что-то перемудрил. Я хотел
золотой с белым. Наверное, я его перекрашу.

Мне надо подумать. Каждая фраза, которую он произносит - для меня это очередной
сюрприз. В общем, я в полной растерянности, но морду держу кирпичом.

- "Де Сото Адвенчер"... Звучит как-то даже зловеще... Хотя интересно. И этот
огненный цвет... сразу ассоциация с ядерной катастрофой... Да, интересно... Смотри,
ищи... Но что конкретно я должен искать?

- Ты - поэт. Так что сам разбирайся. Ты же писатель, дружище. А мы потом это
используем. Сейчас ты не можешь даже записаться из-за этих дебилов в студии, но
мы сделаем книгу, и у нас будут деньги. А потом я продам права на сценарий! По
ней снимут фильм!

Звучит очень даже заманчиво, но все слишком сложно - его представления обо мне,
которые он проецирует на меня, и которые я стараюсь синхронно озвучить, так
чтобы мои движения губами не расходились с его фонограммой; его предложение
приводит меня в восторг, но к восторгу примешиваются сомнения - я не уверен, что
мне будет уютно и хорошо вдали от любимого продавленного дивана, но с другой
стороны, мне уже надо встряхнуться, снять с ушей паутину и доказать, что я чтото
еще могу... Его предложение застало меня врасплох.

Я задаю еще пару общих вопросов, стараясь собраться с мыслями. (Когда надо ехать
туда? Чем скорее, тем лучше.) Он свяжется с Криссой насчет оплаты текущих
расходов. На самом деле, я не хочу задавать слишком много вопросов - из опасений
лишиться его доверия или ограничить свой выбор. Я хочу домой. Я говорю Джеку
"спасибо", бормочу извинения и быстро смываюсь.

4


Так. Удача мне не изменяет. Я прохожу сквозь вращающиеся двери маленького отеля
и выхожу на улицу. Я себя чувствую, как пятиклассник, которого только что
поцеловала учительница - по-настоящему, в рот, с языком, как большого. Я прямо
чувствую, как капельки счастья конденсируются под кадыком и в глазах; оно
излучает заряженные частицы, которые носятся у меня внутри и колют, как
крошечные иголочки. Как будто ко мне прикоснулись волшебной палочкой.
Невероятно. Но у меня получилось. Моя удача, моя добрая фея, - она по-прежнему
со мной. Я живой, радостный, голый - плыву в огромном сверкающем мыльном пузыре
над Лексингтон-авеню. Нью-Йорк, мой расплывчатый, смазанный тематический парк -
еще никогда он не казался таким добрым, таким приветливым. Голос рвется из горла
наружу, глаза глядят и не могут наглядеться. Мне не терпится обсудить все с
Криссой.

Есть у меня смутное подозрение, что это - не обещание беззаботных каникул, что
это, прежде всего, ответственность, которая потребует от меня очень многого, но
я гоню эти мысли, пока они не захватили меня целиком. Потому что я в своем
праве. Король живет. И я - это Он. Я - это Он.

Плюс к тому, я ни капельки не сомневаюсь, что сумею надыбать под это дело
немножко наличности. Уже сегодня. Так или иначе.

Возвращаюсь к себе в пещеру. Все еще нянчусь с моим сокровенным бредом, как
последний идиот. На телефоне мигает лампочка. Включаю автоответчик.

Неестественное и жеманное "знойное" мурлыканье: "Привет, Билли. Это Мередит. И я
прямо вся мокрая, мокрая, мокрая... вся в томлении жажду очередного урока.
Сегодня. Как скажешь. Перезвони мне, пожалуйста. Ну, пожааааалуйста".

Как говорится, то густо, то пусто. Я ей перезвоню, но сначала я позвоню Криссе.
Плюхаюсь на свой пыльный зеленый диван и набираю номер.

Она говорит:

- Алло.

- Тру-ля-ля...

- И что ты по этому поводу думаешь, Билли?

- Я пока ничего не думаю. Думать я буду потом. А пока я хочу просто... прыгать и
хлопать в ладоши. А ты хочешь прыгать и хлопать в ладоши?

- Ну, предложение хорошее.

- Теперь я признаюсь: я уже начал впадать в отчаяние и терять веру. А это - как
раз то, что нужно. Надо отдать Джеку должное, он умеет порадовать.

- Он - просто гений, хотя я его ненавижу. Он тебе говорил про деньги?

- Ну так, в общих чертах. Но ты все равно расскажи.

- Нам обоим... то есть, каждому... он платит по пятьдесят долларов в день. Это вроде
как суточные на текущие расходы. И еще он дает нам свою кредитку на бензин и
мотели.

- Господи... и при этом предполагается, что мы еще будем работать?

- Ну да, - смеется она.

- Ну, насколько я понял, все, что мы будем делать в поездке - это и будет
работой. Он хочет, чтобы мы просто... ехали и записывали свои впечатления.
Настоящая работа начнется потом, правильно?

- Да, наверное... то есть, твоя работа. Я буду фотографировать.

- Ну, а я вести записи. Записывать все, что будет происходить. Он мне сказал:
смотри, подмечай, ищи. Но я так и не понял, чего конкретно нам надо искать? Ты
не знаешь?

- А он тебе не сказал?

- Только так, в общем. Ничего конкретного.

- Ну, наверное, он целиком полагается на тебя.

- Замечательно. Слушай, Крисса. Нам надо все это обсудить. Могу я сегодня к тебе
заглянуть, ближе к вечеру?

- Приходи. Я весь день дома.

- Хорошо. Я, наверное, приду в восемь - в девять. Нормально?

- Ну, да.

- Тогда до вечера.

- Хорошо.

- Ну, пока.

Мммммм. Мысли по-прежнему скачут и путаются. Восторг отупляет. Ладно. Мередит
меня остудит.

Скрипучий голос: Я исследую собственные настроения. Я. Исследователь.
Наблюдатель. Я сам. Я их исследую под микроскопом. Но похоже... там ничего нету... и
я... отмеряю дозы... сексуального возбуждения и легкого наркотического опьянения...
чтобы обрести телесную плотность, чтобы стать видимым, но при этом не
потревожить мое восприимчивое существо. Вот он я - корчусь на стеклышке под
микроскопом. Под воздействием и впечатлением собственноручных трудов. Хотя,
может быть, это не я потрудился, а сам Господь Бог. Отсюда следует: я - ничто, и
я - Бог... Как я дошел до такого.

Ладно, забей.

Мередит меня остудит.

В маленьком тесном мирке сомнительных ночных клубов, где я добываю себе средства
к существованию, почти все девушки - из той породы, которые только и ждут, когда
ты их унизишь и злоупотребишь их доверием. Твоя привлекательность как музыканта
и как мужика изменяется у этих девиц той свободой, с которой ты их используешь.
И в то же время они благодарны за малейшее проявление доброты, но только пока
доброта - исключение из правила. Рок-н-ролльщики - те же сутенеры. Они тоже
живут за счет неустроенных молоденьких девочек, которые согласны платить тебе
деньги, лишь бы быть рядом с тобой.

В первый раз Мерри мне позвонила года три-четыре назад. Ей тогда было
четырнадцать. Она очень старалась, чтобы ее голос в трубке звучал учтиво, и
обходительно, и "по-взрослому". Сказала, что хочет взять у меня интервью для
школьной газеты; но она слишком много смеялась и выдавала двусмысленные обещания
с явным намеком на непристойность. На самом деле, мы сразу прониклись друг к
другу. Как Джоан Кроуфорд и Джордж Сандерс. В первый раз она привела с собой
подругу, но потом приходила уже одна.


Мередит - пухленькая, скороспелая чернокожая школьница, развитая не по годам.
Хорошенькая и до чертиков соблазнительная в своей короткой клетчатой юбке,
высоких гольфах и накрахмаленной белой блузке. Как только уроки кончаются, и
Мерри выходит из школы, она сразу расстегивает пуговицы на блузке ниже лифчика.

Она делает для меня все. Она даже придумала способ, как избавить меня от моих
вечных дурацких: "а дай мне десятку "взаймы". Она сказала, что хочет брать у
меня уроки, и согласна платить десять долларов за урок: она будет пытаться
довести меня до оргазма руками и ртом, а я буду критиковать ее технику. Я сажусь
на диван, раздвигаю ноги, и она опускается на колени у меня между ног. Она
называет меня Учителем. К сожалению, за все эти годы ее техника лучше не стала.
Несмотря на мою конструктивную критику. Когда она пытается мне отсосать, это
напоминает мне, как я в детстве пускал себе на лобок живых мышек, чтобы они там
побегали.

Так что я ей звоню.

И она приходит.

Она щебечет и тянет гласные. Она говорит со мной в том кокетливом заговорщеском
стиле, который, на самом деле, такой же ломкий и хрупкий, как старая кинопленка.
Она вся - робкий, застенчивый секс и досужие слухи о знаменитостях и музыкантах.
Меня это бесит - как-то все это жалко и мелко, - но я обращаю свое раздражение в
насмешливую холодность, и ей это нравится, она упивается этой моей
язвительностью, достигает новых глубин своего драгоценного самоуничижения ради
меня. На самом деле, мне самому очень не нравится, как я с ней обращаюсь, но мы
продолжаем встречаться. Потому что она - это все, что мне нужно.

Мы предаемся разврату в гостиной и спальне. Пыльные окна - в подтеках грязи,
словно в корке экземы, но навязчивый свет все равно проникает в комнату мутными
сумрачными лучами, фиксируя наши движения в серии последовательных стоп-кадров,
застывших в мертвом ритуале, словно мы с ней две фигуры из тусклой бронзы, в
бледно зеленом налете патины, который пачкает руки. Словно мы - недозрелые
полулюди, отпочковавшиеся от мебели или от стен, но так и застрявшие на полпути.
Сон становится явью. Но ее влагалище такое розовое и мягкое, такое влажное и
текучее; а мой член - истощенный, огромный, - пронзает его во вместилище из ее
шоколадной кожи. Подлинная валентинка в человечьем пространстве.

Меня всегда поражала ее способность преломлять мои словесные оскорбления своими
несколько неуклюжими, но неукротимо настойчивыми потугами на остроумные ответные
реплики, равно как и способность безропотно принимать и даже находить
удовольствие в том, как я ее беззастенчиво оскорбляю в сексе. Зато ее притязания
на обладание некоей печальной - из третьих рук - искушенностью удручают и бесят,
и ее настоящая жизнь неожиданно поднимается из потаенных глубин человеческого
естества, и неловкий писатель превращается в самодовольного идиота, а его
повествование - в искусственный и гротескный текст. Исключение составляют только
очень толковые парни, которые знают, на что следует обратить внимание. Типа
меня.

Пора помолиться.

Одна из приятностей моего состояния - полная отстраненность, дающая безупречное
чувство времени. Я говорю ей, что пора уходить, и она уходит.

Репетиция в семь. Сейчас - почти шесть. На самом деле, меня жутко ломает куда-то
идти. Надо позвонить Джиму. Джим - единственный из всей команды, за кого я еще
чувствую что-то вроде ответственности.

- Слушай, Копли, - ною я в трубку. - Я так устал.

- Так что, на репу тебя не ждать?

- Я этого не говорил.

- Скажем так: за твоими отчаянными стенаниями мне послышалось столь же отчаянное
желание отменить сегодняшнюю репетицию.

- Какой ты у нас проницательный. Может быть, ты и прав. Наверное, мне
действительно стоило бы уделять больше внимания своим потаённым чувствам. Есть
возражения?

- Как я могу упустить возможность остаться дома и осквернить твой труп, пусть
даже мысленно?

- Ты не сердишься?

- А ты догадайся.

- А я тупой.

- Слушай, у меня есть, чем заняться. Или, может быть, я позвоню Стиву Баторсу и
приглашу его в студию, раз ты сегодня не можешь.

Я смеюсь.

- Копли, ты такой юморист. Знаешь, ко мне приходила Мерри. Только-только ушла.
Ты же знаешь, о ком я?

- Твоя маленькая ученица?

- Ага...

- Не удивительно, что ты вымотался.

- И знаешь, что она у меня спросила? Она спросила, а правда, что ты однажды
"случайно" убил одну десятилетнюю девочку.

- Что?!

- Честное слово. Не знаю, откуда она это взяла. Может быть, из твоих разговоров
за сценой. Ты иногда такого наговоришь... В общем, я расхохотался, а Мерри просто
сидела и таращилась на меня своими большими, немного испуганными глазами.
Знаешь, иногда она меня беспокоит.

- Ну да, когда ты не занят, впиндюривая свою штуку ей в прямую кишку.

- Слушай... не надо. Она очень славная девочка.

- Ну да, очень славная девочка, а когда ты кончаешь, ты просто сдуваешь ее и
убираешь в шкаф.

- Я ей сказал, что это убийство было не совсем "случайно".

- Что?! Ты ей сказал?! Ты, правда, сказал?! Да, с тебя станется. Но я же знаю,
что ты ничего такого не говорил. Правда?...

- Неа.

- Ладно, ты будешь на репетиции или нет?

- Э... пусть решает судьба. Ты позвони Тому и Ларри, а я позвоню Марку, и если они
еще не ушли, тогда мы ее отменяем. Следующая репетиция в четверг.

- Ладно.

Ребята еще не ушли, и все получилось, как я хотел.

5


Я не стал говорить ему о поездке, потому что он бы взбесился и стал бы кричать,
что я пренебрегаю группой, бросаю их и все такое. Группа, надо сказать, какая-то
убогонькая. Она мне давно уже неинтересна. Я - ее лидер, это моя команда, но я
не считаю ее своим основным занятием. Я маскирую свое равнодушие непробиваемым
пессимизмом и отвращением к жизни в целом - в этом мы с Копли вполне солидарны,
но его не так-то легко провести. Еще немножко - и он меня точно раскусит. Но,
как бы там ни было, ему придется мириться с моими решениями, потому что, если он
не захочет мириться с моими решениями, это, как говорится, его проблемы.

Теперь у меня есть пара свободных часов до встречи с Криссой. И это хорошо. Я
люблю быть один под джанком. Когда вмажешься, всегда есть, чем заняться. Джанк -
как оргазм, растянутый во времени. Хочется просто отдаться на волю этих густых,
мягких волн сверкающего наслаждения, которое исходит, как нежная ласка, откудато
изнутри, и веки наливаются тяжестью, и иногда с губ срываются тихие стоны,
эротические шумы в окружающей тишине. Все постороннее раздражает - все, что
отвлекает; все, что требует внимания. Когда я под джанком, я даже на телефон
почти не отвечаю.

А потом, разумеется, выясняется: то, что тебе нужно больше всего, для тебя это
вредно. Я не соврал Джеку. То есть, конечно, соврал, но отчасти: я честно
пытался преодолеть свою пагубную привычку. Бросал несколько раз за последний
год. Но продержался максимум - три дня. Три дня - это уже достижение. Это надо
отметить. А единственный способ отметить - это вмазаться и улететь.


По большей части, я лишь притворяюсь, что со мной ничего страшного не
происходит, и что я сам выбираю такую жизнь. В конце концов, я всегда в том
состоянии, когда еще две недели - и все будет отлично. А теперь, когда на
горизонте маячит новый проект, я вот что думаю: надо достать метадон, сняться с
герыча и заняться работой. И пусть работа меня исцелит.

Беру записную книжку, внезапно захваченный мыслью о воспоминаниях, что посетили
меня на улице по дороге к "Грамерси-Парку".

Воспоминания лучше, чем жизнь. Поэтому я живу только воспоминаниями. Начинаю
ценить то, что было, лишь по прошествии времени. Свои решения я принимаю, как
правило, исходя из того, о чем мне потом будет приятно вспоминать. Это - лучшие
мои творения: весь этот текучий и многомерный лабиринт переживаний минус страх и
неуверенность, или со страхом и неуверенностью, но преобразованными во что-то
другое. Потому что все уже кончилось. Я их придумал и пережил, и они заключают
меня в себе. Как будто опыт и переживания - это темная мастерская хаоса, где
штампуются эти крошечные бесконечные самоцветы. Каждый - поэт своих
воспоминаний. Хорошо, когда что-то кончается, и остается лишь воспоминание. Но,
как и самые лучшие стихотворения, они остаются всегда незаконченными, потому что
со временем, в новом свете, они обретают другие значения. Может быть, все наши
воспоминания заложены в нас изначально; они извергаются, и ветвятся, соединяются
в фантастические узоры, - но если как следует постараться, то можно проследить
за каждым отдельным воспоминанием вплоть до самого начала. Может быть, самые
лучшие воспоминания всегда одинаковы: воспоминания о том, как ты родился на
свет. Или о том, как ты умер, или я даже не знаю, о чем.

Воспоминания, что нахлынули на меня в тот вечер, родились из весны и погоды.
Излились, как секреция этого запутанного клубка. Я вспоминал о том, как мне было
девятнадцать, и я все еще чувствовал себя новорожденным в Нижнем Ист-Сайде, со
своим другом Миком. Мы тогда были в Нью-Йорке совсем одни, иммигранты из
захолустья, в полном смятении от собственной, пока неизвестной и нам самим
гениальности. Вдохновенная, воспаленная энергия то захлестывала нас с головой,
то вгоняла в тоску и апатию. Но к концу зимы все эти муки и корчи как-то сами
собой утихли - как раз в тот день, когда ты в первый раз после долгой зимы
распахиваешь все окна настежь и вдруг веришь, что для тебя нет ничего
невозможного. Нет, это было, скорее, предчувствие веры, что для тебя нет ничего
не возможного. Ощущение, что тебе ничего не нужно. Потому что у тебя уже все
есть. Вот оно - перед тобой. Подойди и возьми. Тебе даже делать ничего не надо.
Все уже готово. Мечта сбылась. Сон стал явью.

Начало весны всегда возвращает меня в те годы - конкретно в то место, конкретно
к тому человеку. Пронзительное ощущение, что я иду по второй авеню мимо церкви
Святого Марка, где-нибудь в 1971-ом году, под голубым небом, в один из тех самых
первых дней, когда уже можно выйти на улицу без зимнего пальто, может быть, я
направляюсь в книжный на Сент-Марк- Плейс, и я улыбаюсь, и смотрю вверх, на
небо, и махаю руками, и мне все равно, что подумают обо мне окружающие - я
полностью раскрепощен. Однажды мы с Миком почти полдня опыляли счетчики парковки
на Восьмой стрит. Мы выписывали между ними восьмерки, хлопали руками, согнутыми
в локтях, жужжали и терлись щеками о каждый столб. Или шатались с ним целыми
днями по пыльным букинистическим лавкам на Четвертой авеню - искали французских
поэтов среди старых потрепанных книг. Или просто сидели в своей пустой белой
комнате на Одиннадцатой стрит, где мы проводили почти все время: подкалывали
друг друга, слушали музыку, читали, писали, иногда даже жгли ароматические
палочки, и ветер слегка раздувал занавески. Мы тогда были захвачены тем
безымянным раздражающим беспокойством, которое ощущалось почти как безумие, и
подчас действительно выливалось в безумные поступки. Например, когда мы выкинули
из окна пятого этажа старый испорченный холодильник, который хозяин квартиры не
собирался чинить. Или те скандальные стихи, которые мы писали на пару.

В тот вечер, ранней весной в Нью-Йорке я вспоминал то безумное время, и
испытывал жгучую благодарность, что у меня в жизни такое было. Было, но не
прошло. И никогда не пройдет. Как и все остальное, что было, оно навсегда
останется со мной. И не важно, что я над собой творю - скоро все это станет
воспоминанием, а воспоминания лучше, чем жизнь.

Уже смеркается. Надо принять ванну и собираться к Криссе. Иду на кухню, включаю
воду. Кх, кх, гррр: кран надсадно выкашливает порции ржавой воды, потом вода
извергается мощной струей и постепенно становится прозрачной. Как в большинстве
квартир в многоквартирных домах в Нижнем Ист-Сайде, ванна у меня стоит на кухне.
Потому что, когда эти дома только строились, в них вообще не было ванн, только
раковины, а потом, когда здесь начали устанавливать ванны и унитазы, для них
нашлось место только в крошечных кухнях. В общем, раковина, унитаз и ванна
сосредоточены у водопроводной трубы у стены прямо напротив входной двери.
Большое окно над раковиной выходит в тот же колодец между домами, куда выходит и
окно гостиной. Вот ведь гадство, опять нет горячей воды. Мудацкий домовладелец.

Нагреть, что ли, воду в кастрюльке? Или забить? Я еще не такой грязный. Я
расстегиваю пару пуговиц на рубашке, снимаю ее через голову, наклоняюсь над
ванной, умываю лицо и шею чуть теплой водичкой, беру мочалку и протираю
подмышки, потом снимаю штаны, полощу под струей свой член, мою задницу - на тот
случай, если Криссу вдруг пробьет на сантименты или ей просто захочется хуя. На
самом деле, мне как-то жалко смывать с себя последние напоминания о Мерри. Мне
нравится запах, хотя я не люблю, когда на мне остаются липкие пятна. И теперь,
когда я смываю под краном ее секреции - и особенно, если учесть, из каких именно
соображений, - у меня возникает неприятное чувство, как будто я оскорбляю когото,
кто только что умер. Или как будто я - проститутка. Интересно, а что она
сейчас делает. В эти мгновения. Но мне не хочется думать над этим вопросом. Я -
шлюха. Нет. Она - шлюха. Никто из нас: ни она, и ни я. Мы оба. Все без
исключения. Так пойдет. Я снова чист и почти безгрешен.

Освежившись, возвращаюсь на свой диван. Спасибо, Господи, за маленькие радости,
как любила говорить моя мама. На самом деле, на меня снизошло божье
благословение. Теперь у меня есть все, что нужно, на недели вперед. Надо
подумать, о чем говорить с Криссой.

Если честно, я до сих пор не верю своему счастью. Не верю, что все это - на
самом деле. Когда я начинаю об этом задумываться - о моем неизменном везении, -
я себя чувствую странно. Как будто я выиграл в лотерею. Смущенный, растерянный и
слегка одурманенный. Так, лучше об этом не думать... Это пройдет. Пусть проходит.
Мир - продукт наших умонастроений, но я не имею в виду экстремальный солипсизм.
Объективная реальность все-таки существует. И окружающая среда. Реальность - это
взаимодействие внешнего и внутреннего миров. Так, хватит грузиться. Расслабься.

На улице уже стемнело. Волшебство наощупь - холодное. Но в моих венах течет
кровь рептилий; я - неподвижная ящерица, моя защитная окраска сливается с
сумерками, я таращу глаза; температура тела и двигательная активность медленно
подлаживаются под окружающую среду. Я - совершенно один в угасающем свете дня.
Ради чего меня вдруг толкает сорваться с места? К чему я хочу прилепиться?
Откуда вдруг это странное побуждение? С чего бы мне так напрягаться? Все равно
все дороги ведут в эту комнату. Ну, я так думаю, в этой жизни можно только
играть - причем, так, как будто игра что-то значит. И это неважно, что она
ничего не значит. Hot-toe-mitty. [прим.переводчика: Hot-toe-mitty - старое
аппалачское восклицание для выражения восторга, радости или удивления.]

Может, пора уже перечитать что-нибудь из моих книжек про фашистские концлагеря
или про войну во Вьетнаме. Я собрал целую библиотеку подобной литературы.
Страдания и несправедливость. Самое верное средст

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.