Жанр: Драма
Погнали
...то скрывать,
она все равно очень чувствительна к лести, тем более - к лести из уст
знаменитостей, и это меня задевает, и слегка принижает ее в моих глазах.
Как выясняется, он хочет пригласить меня в ресторан при отеле, и когда мы все
спускаемся вниз, он отправляет Криссу домой. Это хорошо - я не хочу, чтобы все
сорвалось только из-за того, что она будет меня отвлекать, одним своим
присутствием.
Мы садимся за столик у окна в баре, и он спрашивает у меня, как жизнь и чем я
сейчас занимаюсь.
Я заказываю двойной виски, чтобы собраться с мыслями - здесь, в полумраке бара,
в отеле "Грамерси-Парк", за столиком у окна, глядя в румяное сияющее лицо,
направленное на меня, как прожектор.
В последнее время я вел настолько уединенную жизнь, что мой голос звучит как-то
странно - словно он проржавел от продолжительного вынужденного молчания, - и еще
я как будто утратил контроль над автоматическим регулятором громкости, так что
приходится постоянно включаться и подправлять настройки "вручную".
Я также немного сбит с толку, потому что не очень уверен насчет того, чего от
меня хочет Джек - как будто я пробуюсь на какую-то роль, о которой мне толком и
не рассказали. Мне бы хотелось иметь более полное представление о том, в каком
именно качестве меня сюда позвали.
Я говорю ему, что в последнее время я много пью, что я полностью деморализован
из-за переговоров со своей звукозаписывающей студией, откуда я собираюсь уйти, а
они все тянут и тянут, и в то же время не дают мне записывать ничего нового, и
т.д., и т.п. В общем, гоню, как могу. В плане дружеского подкола интересуюсь,
как дела у него в империи.
Он отвечает в том же тоне, и надо сказать, его достижения впечатляют. Потом он
заводит разговор о Криссе. Говорит, как он ей восхищается, как ему нравятся ее
работы, и как ему жалко, что она не получила должного признания как фотограф. Я
говорю, что я полностью с ним согласен - Крисса достойна всяческого восхищения.
Я тоже очень ее ценю. Мы едим сэндвичи. Я чувствую, как он украдкой поглядывает
на меня. Он не то чтобы насторожен, просто он знает, что за мной надо
присматривать. Постоянно.
- Джек, Джек, Джек, - я пытаюсь понять, для чего он меня позвал.
Он вдруг спрашивает:
- Ну и чем ты сейчас занимаешься? Все снимаешь сиделок? - Он имеет в виду тех
девчонок, которые откликаются на мое объявление "нужна сиделка".
- Парад сиделок проходит нормально, но есть и много чего другого. У меня столько
всего в голове.
- В голове или в головке?
- Боже правый, ты теперь каламбуришь? - Или я просто забыл. Или не замечал.
- С героина-то слез?
- Ага. Чист, как стеклышко. Больше года промучился. Есть один действенный метод,
только не очень быстрый. Надо постоянно переходить с герыча на метадон и
обратно. Смысл в том, что один блокирует зависимость от другого, но оба вызывают
устойчивое привыкание, поэтому надо их чередовать, постепенно снижая дозы.
Сначала что-то одно потребляешь, потом, пока ты еще окончательно не подсел,
резко завязываешь и переходишь на эту вторую дрянь, но тебе уже нужно меньше - и
так, постепенно, слезаешь совсем. В общем, теперь я в завязке, но жизнь
развалилась. Теперь не знаю, куда себя деть. Мне нужен какой-то действительно
грандиозный проект, чтобы уйти в него с головой.
- Как раз об этом я и собирался поговорить.
- Ну, я, собственно, так и понял.
- Есть у меня одна задумка. Тебе наверняка понравится. Плюс к тому, ты кое-что
заработаешь, я кое-что заработаю. У меня есть машина. В Венисе, Калифорния. Я
хочу, чтобы ты пригнал ее сюда, в Нью-Йорк. Разумеется, все расходы - за мой
счет. Это огненный "Де Сото Адвенчер" 57-го года. Сроков я никаких не ставлю. По
времени ограничений нет. Сколько нужно тебе, столько и будешь ехать. Меня
интересуют твои дорожные впечатления: что ты увидишь, что с тобой будет
происходить в дороге. В общем, смотри, подмечай, ищи. И я хочу, чтобы Крисса
поехала тоже. Она будет фотографировать, ты - писать. Как тебе предложение?
- Огненный, это конкретно какой оттенок?
- Оранжевый, - говорит он усталым голосом. - Продавец что-то перемудрил. Я хотел
золотой с белым. Наверное, я его перекрашу.
Мне надо подумать. Каждая фраза, которую он произносит - для меня это очередной
сюрприз. В общем, я в полной растерянности, но морду держу кирпичом.
- "Де Сото Адвенчер"... Звучит как-то даже зловеще... Хотя интересно. И этот
огненный цвет... сразу ассоциация с ядерной катастрофой... Да, интересно... Смотри,
ищи... Но что конкретно я должен искать?
- Ты - поэт. Так что сам разбирайся. Ты же писатель, дружище. А мы потом это
используем. Сейчас ты не можешь даже записаться из-за этих дебилов в студии, но
мы сделаем книгу, и у нас будут деньги. А потом я продам права на сценарий! По
ней снимут фильм!
Звучит очень даже заманчиво, но все слишком сложно - его представления обо мне,
которые он проецирует на меня, и которые я стараюсь синхронно озвучить, так
чтобы мои движения губами не расходились с его фонограммой; его предложение
приводит меня в восторг, но к восторгу примешиваются сомнения - я не уверен, что
мне будет уютно и хорошо вдали от любимого продавленного дивана, но с другой
стороны, мне уже надо встряхнуться, снять с ушей паутину и доказать, что я чтото
еще могу... Его предложение застало меня врасплох.
Я задаю еще пару общих вопросов, стараясь собраться с мыслями. (Когда надо ехать
туда? Чем скорее, тем лучше.) Он свяжется с Криссой насчет оплаты текущих
расходов. На самом деле, я не хочу задавать слишком много вопросов - из опасений
лишиться его доверия или ограничить свой выбор. Я хочу домой. Я говорю Джеку
"спасибо", бормочу извинения и быстро смываюсь.
4
Так. Удача мне не изменяет. Я прохожу сквозь вращающиеся двери маленького отеля
и выхожу на улицу. Я себя чувствую, как пятиклассник, которого только что
поцеловала учительница - по-настоящему, в рот, с языком, как большого. Я прямо
чувствую, как капельки счастья конденсируются под кадыком и в глазах; оно
излучает заряженные частицы, которые носятся у меня внутри и колют, как
крошечные иголочки. Как будто ко мне прикоснулись волшебной палочкой.
Невероятно. Но у меня получилось. Моя удача, моя добрая фея, - она по-прежнему
со мной. Я живой, радостный, голый - плыву в огромном сверкающем мыльном пузыре
над Лексингтон-авеню. Нью-Йорк, мой расплывчатый, смазанный тематический парк -
еще никогда он не казался таким добрым, таким приветливым. Голос рвется из горла
наружу, глаза глядят и не могут наглядеться. Мне не терпится обсудить все с
Криссой.
Есть у меня смутное подозрение, что это - не обещание беззаботных каникул, что
это, прежде всего, ответственность, которая потребует от меня очень многого, но
я гоню эти мысли, пока они не захватили меня целиком. Потому что я в своем
праве. Король живет. И я - это Он. Я - это Он.
Плюс к тому, я ни капельки не сомневаюсь, что сумею надыбать под это дело
немножко наличности. Уже сегодня. Так или иначе.
Возвращаюсь к себе в пещеру. Все еще нянчусь с моим сокровенным бредом, как
последний идиот. На телефоне мигает лампочка. Включаю автоответчик.
Неестественное и жеманное "знойное" мурлыканье: "Привет, Билли. Это Мередит. И я
прямо вся мокрая, мокрая, мокрая... вся в томлении жажду очередного урока.
Сегодня. Как скажешь. Перезвони мне, пожалуйста. Ну, пожааааалуйста".
Как говорится, то густо, то пусто. Я ей перезвоню, но сначала я позвоню Криссе.
Плюхаюсь на свой пыльный зеленый диван и набираю номер.
Она говорит:
- Алло.
- Тру-ля-ля...
- И что ты по этому поводу думаешь, Билли?
- Я пока ничего не думаю. Думать я буду потом. А пока я хочу просто... прыгать и
хлопать в ладоши. А ты хочешь прыгать и хлопать в ладоши?
- Ну, предложение хорошее.
- Теперь я признаюсь: я уже начал впадать в отчаяние и терять веру. А это - как
раз то, что нужно. Надо отдать Джеку должное, он умеет порадовать.
- Он - просто гений, хотя я его ненавижу. Он тебе говорил про деньги?
- Ну так, в общих чертах. Но ты все равно расскажи.
- Нам обоим... то есть, каждому... он платит по пятьдесят долларов в день. Это вроде
как суточные на текущие расходы. И еще он дает нам свою кредитку на бензин и
мотели.
- Господи... и при этом предполагается, что мы еще будем работать?
- Ну да, - смеется она.
- Ну, насколько я понял, все, что мы будем делать в поездке - это и будет
работой. Он хочет, чтобы мы просто... ехали и записывали свои впечатления.
Настоящая работа начнется потом, правильно?
- Да, наверное... то есть, твоя работа. Я буду фотографировать.
- Ну, а я вести записи. Записывать все, что будет происходить. Он мне сказал:
смотри, подмечай, ищи. Но я так и не понял, чего конкретно нам надо искать? Ты
не знаешь?
- А он тебе не сказал?
- Только так, в общем. Ничего конкретного.
- Ну, наверное, он целиком полагается на тебя.
- Замечательно. Слушай, Крисса. Нам надо все это обсудить. Могу я сегодня к тебе
заглянуть, ближе к вечеру?
- Приходи. Я весь день дома.
- Хорошо. Я, наверное, приду в восемь - в девять. Нормально?
- Ну, да.
- Тогда до вечера.
- Хорошо.
- Ну, пока.
Мммммм. Мысли по-прежнему скачут и путаются. Восторг отупляет. Ладно. Мередит
меня остудит.
Скрипучий голос: Я исследую собственные настроения. Я. Исследователь.
Наблюдатель. Я сам. Я их исследую под микроскопом. Но похоже... там ничего нету... и
я... отмеряю дозы... сексуального возбуждения и легкого наркотического опьянения...
чтобы обрести телесную плотность, чтобы стать видимым, но при этом не
потревожить мое восприимчивое существо. Вот он я - корчусь на стеклышке под
микроскопом. Под воздействием и впечатлением собственноручных трудов. Хотя,
может быть, это не я потрудился, а сам Господь Бог. Отсюда следует: я - ничто, и
я - Бог... Как я дошел до такого.
Ладно, забей.
Мередит меня остудит.
В маленьком тесном мирке сомнительных ночных клубов, где я добываю себе средства
к существованию, почти все девушки - из той породы, которые только и ждут, когда
ты их унизишь и злоупотребишь их доверием. Твоя привлекательность как музыканта
и как мужика изменяется у этих девиц той свободой, с которой ты их используешь.
И в то же время они благодарны за малейшее проявление доброты, но только пока
доброта - исключение из правила. Рок-н-ролльщики - те же сутенеры. Они тоже
живут за счет неустроенных молоденьких девочек, которые согласны платить тебе
деньги, лишь бы быть рядом с тобой.
В первый раз Мерри мне позвонила года три-четыре назад. Ей тогда было
четырнадцать. Она очень старалась, чтобы ее голос в трубке звучал учтиво, и
обходительно, и "по-взрослому". Сказала, что хочет взять у меня интервью для
школьной газеты; но она слишком много смеялась и выдавала двусмысленные обещания
с явным намеком на непристойность. На самом деле, мы сразу прониклись друг к
другу. Как Джоан Кроуфорд и Джордж Сандерс. В первый раз она привела с собой
подругу, но потом приходила уже одна.
Мередит - пухленькая, скороспелая чернокожая школьница, развитая не по годам.
Хорошенькая и до чертиков соблазнительная в своей короткой клетчатой юбке,
высоких гольфах и накрахмаленной белой блузке. Как только уроки кончаются, и
Мерри выходит из школы, она сразу расстегивает пуговицы на блузке ниже лифчика.
Она делает для меня все. Она даже придумала способ, как избавить меня от моих
вечных дурацких: "а дай мне десятку "взаймы". Она сказала, что хочет брать у
меня уроки, и согласна платить десять долларов за урок: она будет пытаться
довести меня до оргазма руками и ртом, а я буду критиковать ее технику. Я сажусь
на диван, раздвигаю ноги, и она опускается на колени у меня между ног. Она
называет меня Учителем. К сожалению, за все эти годы ее техника лучше не стала.
Несмотря на мою конструктивную критику. Когда она пытается мне отсосать, это
напоминает мне, как я в детстве пускал себе на лобок живых мышек, чтобы они там
побегали.
Так что я ей звоню.
И она приходит.
Она щебечет и тянет гласные. Она говорит со мной в том кокетливом заговорщеском
стиле, который, на самом деле, такой же ломкий и хрупкий, как старая кинопленка.
Она вся - робкий, застенчивый секс и досужие слухи о знаменитостях и музыкантах.
Меня это бесит - как-то все это жалко и мелко, - но я обращаю свое раздражение в
насмешливую холодность, и ей это нравится, она упивается этой моей
язвительностью, достигает новых глубин своего драгоценного самоуничижения ради
меня. На самом деле, мне самому очень не нравится, как я с ней обращаюсь, но мы
продолжаем встречаться. Потому что она - это все, что мне нужно.
Мы предаемся разврату в гостиной и спальне. Пыльные окна - в подтеках грязи,
словно в корке экземы, но навязчивый свет все равно проникает в комнату мутными
сумрачными лучами, фиксируя наши движения в серии последовательных стоп-кадров,
застывших в мертвом ритуале, словно мы с ней две фигуры из тусклой бронзы, в
бледно зеленом налете патины, который пачкает руки. Словно мы - недозрелые
полулюди, отпочковавшиеся от мебели или от стен, но так и застрявшие на полпути.
Сон становится явью. Но ее влагалище такое розовое и мягкое, такое влажное и
текучее; а мой член - истощенный, огромный, - пронзает его во вместилище из ее
шоколадной кожи. Подлинная валентинка в человечьем пространстве.
Меня всегда поражала ее способность преломлять мои словесные оскорбления своими
несколько неуклюжими, но неукротимо настойчивыми потугами на остроумные ответные
реплики, равно как и способность безропотно принимать и даже находить
удовольствие в том, как я ее беззастенчиво оскорбляю в сексе. Зато ее притязания
на обладание некоей печальной - из третьих рук - искушенностью удручают и бесят,
и ее настоящая жизнь неожиданно поднимается из потаенных глубин человеческого
естества, и неловкий писатель превращается в самодовольного идиота, а его
повествование - в искусственный и гротескный текст. Исключение составляют только
очень толковые парни, которые знают, на что следует обратить внимание. Типа
меня.
Пора помолиться.
Одна из приятностей моего состояния - полная отстраненность, дающая безупречное
чувство времени. Я говорю ей, что пора уходить, и она уходит.
Репетиция в семь. Сейчас - почти шесть. На самом деле, меня жутко ломает куда-то
идти. Надо позвонить Джиму. Джим - единственный из всей команды, за кого я еще
чувствую что-то вроде ответственности.
- Слушай, Копли, - ною я в трубку. - Я так устал.
- Так что, на репу тебя не ждать?
- Я этого не говорил.
- Скажем так: за твоими отчаянными стенаниями мне послышалось столь же отчаянное
желание отменить сегодняшнюю репетицию.
- Какой ты у нас проницательный. Может быть, ты и прав. Наверное, мне
действительно стоило бы уделять больше внимания своим потаённым чувствам. Есть
возражения?
- Как я могу упустить возможность остаться дома и осквернить твой труп, пусть
даже мысленно?
- Ты не сердишься?
- А ты догадайся.
- А я тупой.
- Слушай, у меня есть, чем заняться. Или, может быть, я позвоню Стиву Баторсу и
приглашу его в студию, раз ты сегодня не можешь.
Я смеюсь.
- Копли, ты такой юморист. Знаешь, ко мне приходила Мерри. Только-только ушла.
Ты же знаешь, о ком я?
- Твоя маленькая ученица?
- Ага...
- Не удивительно, что ты вымотался.
- И знаешь, что она у меня спросила? Она спросила, а правда, что ты однажды
"случайно" убил одну десятилетнюю девочку.
- Что?!
- Честное слово. Не знаю, откуда она это взяла. Может быть, из твоих разговоров
за сценой. Ты иногда такого наговоришь... В общем, я расхохотался, а Мерри просто
сидела и таращилась на меня своими большими, немного испуганными глазами.
Знаешь, иногда она меня беспокоит.
- Ну да, когда ты не занят, впиндюривая свою штуку ей в прямую кишку.
- Слушай... не надо. Она очень славная девочка.
- Ну да, очень славная девочка, а когда ты кончаешь, ты просто сдуваешь ее и
убираешь в шкаф.
- Я ей сказал, что это убийство было не совсем "случайно".
- Что?! Ты ей сказал?! Ты, правда, сказал?! Да, с тебя станется. Но я же знаю,
что ты ничего такого не говорил. Правда?...
- Неа.
- Ладно, ты будешь на репетиции или нет?
- Э... пусть решает судьба. Ты позвони Тому и Ларри, а я позвоню Марку, и если они
еще не ушли, тогда мы ее отменяем. Следующая репетиция в четверг.
- Ладно.
Ребята еще не ушли, и все получилось, как я хотел.
Я не стал говорить ему о поездке, потому что он бы взбесился и стал бы кричать,
что я пренебрегаю группой, бросаю их и все такое. Группа, надо сказать, какая-то
убогонькая. Она мне давно уже неинтересна. Я - ее лидер, это моя команда, но я
не считаю ее своим основным занятием. Я маскирую свое равнодушие непробиваемым
пессимизмом и отвращением к жизни в целом - в этом мы с Копли вполне солидарны,
но его не так-то легко провести. Еще немножко - и он меня точно раскусит. Но,
как бы там ни было, ему придется мириться с моими решениями, потому что, если он
не захочет мириться с моими решениями, это, как говорится, его проблемы.
Теперь у меня есть пара свободных часов до встречи с Криссой. И это хорошо. Я
люблю быть один под джанком. Когда вмажешься, всегда есть, чем заняться. Джанк -
как оргазм, растянутый во времени. Хочется просто отдаться на волю этих густых,
мягких волн сверкающего наслаждения, которое исходит, как нежная ласка, откудато
изнутри, и веки наливаются тяжестью, и иногда с губ срываются тихие стоны,
эротические шумы в окружающей тишине. Все постороннее раздражает - все, что
отвлекает; все, что требует внимания. Когда я под джанком, я даже на телефон
почти не отвечаю.
А потом, разумеется, выясняется: то, что тебе нужно больше всего, для тебя это
вредно. Я не соврал Джеку. То есть, конечно, соврал, но отчасти: я честно
пытался преодолеть свою пагубную привычку. Бросал несколько раз за последний
год. Но продержался максимум - три дня. Три дня - это уже достижение. Это надо
отметить. А единственный способ отметить - это вмазаться и улететь.
По большей части, я лишь притворяюсь, что со мной ничего страшного не
происходит, и что я сам выбираю такую жизнь. В конце концов, я всегда в том
состоянии, когда еще две недели - и все будет отлично. А теперь, когда на
горизонте маячит новый проект, я вот что думаю: надо достать метадон, сняться с
герыча и заняться работой. И пусть работа меня исцелит.
Беру записную книжку, внезапно захваченный мыслью о воспоминаниях, что посетили
меня на улице по дороге к "Грамерси-Парку".
Воспоминания лучше, чем жизнь. Поэтому я живу только воспоминаниями. Начинаю
ценить то, что было, лишь по прошествии времени. Свои решения я принимаю, как
правило, исходя из того, о чем мне потом будет приятно вспоминать. Это - лучшие
мои творения: весь этот текучий и многомерный лабиринт переживаний минус страх и
неуверенность, или со страхом и неуверенностью, но преобразованными во что-то
другое. Потому что все уже кончилось. Я их придумал и пережил, и они заключают
меня в себе. Как будто опыт и переживания - это темная мастерская хаоса, где
штампуются эти крошечные бесконечные самоцветы. Каждый - поэт своих
воспоминаний. Хорошо, когда что-то кончается, и остается лишь воспоминание. Но,
как и самые лучшие стихотворения, они остаются всегда незаконченными, потому что
со временем, в новом свете, они обретают другие значения. Может быть, все наши
воспоминания заложены в нас изначально; они извергаются, и ветвятся, соединяются
в фантастические узоры, - но если как следует постараться, то можно проследить
за каждым отдельным воспоминанием вплоть до самого начала. Может быть, самые
лучшие воспоминания всегда одинаковы: воспоминания о том, как ты родился на
свет. Или о том, как ты умер, или я даже не знаю, о чем.
Воспоминания, что нахлынули на меня в тот вечер, родились из весны и погоды.
Излились, как секреция этого запутанного клубка. Я вспоминал о том, как мне было
девятнадцать, и я все еще чувствовал себя новорожденным в Нижнем Ист-Сайде, со
своим другом Миком. Мы тогда были в Нью-Йорке совсем одни, иммигранты из
захолустья, в полном смятении от собственной, пока неизвестной и нам самим
гениальности. Вдохновенная, воспаленная энергия то захлестывала нас с головой,
то вгоняла в тоску и апатию. Но к концу зимы все эти муки и корчи как-то сами
собой утихли - как раз в тот день, когда ты в первый раз после долгой зимы
распахиваешь все окна настежь и вдруг веришь, что для тебя нет ничего
невозможного. Нет, это было, скорее, предчувствие веры, что для тебя нет ничего
не возможного. Ощущение, что тебе ничего не нужно. Потому что у тебя уже все
есть. Вот оно - перед тобой. Подойди и возьми. Тебе даже делать ничего не надо.
Все уже готово. Мечта сбылась. Сон стал явью.
Начало весны всегда возвращает меня в те годы - конкретно в то место, конкретно
к тому человеку. Пронзительное ощущение, что я иду по второй авеню мимо церкви
Святого Марка, где-нибудь в 1971-ом году, под голубым небом, в один из тех самых
первых дней, когда уже можно выйти на улицу без зимнего пальто, может быть, я
направляюсь в книжный на Сент-Марк- Плейс, и я улыбаюсь, и смотрю вверх, на
небо, и махаю руками, и мне все равно, что подумают обо мне окружающие - я
полностью раскрепощен. Однажды мы с Миком почти полдня опыляли счетчики парковки
на Восьмой стрит. Мы выписывали между ними восьмерки, хлопали руками, согнутыми
в локтях, жужжали и терлись щеками о каждый столб. Или шатались с ним целыми
днями по пыльным букинистическим лавкам на Четвертой авеню - искали французских
поэтов среди старых потрепанных книг. Или просто сидели в своей пустой белой
комнате на Одиннадцатой стрит, где мы проводили почти все время: подкалывали
друг друга, слушали музыку, читали, писали, иногда даже жгли ароматические
палочки, и ветер слегка раздувал занавески. Мы тогда были захвачены тем
безымянным раздражающим беспокойством, которое ощущалось почти как безумие, и
подчас действительно выливалось в безумные поступки. Например, когда мы выкинули
из окна пятого этажа старый испорченный холодильник, который хозяин квартиры не
собирался чинить. Или те скандальные стихи, которые мы писали на пару.
В тот вечер, ранней весной в Нью-Йорке я вспоминал то безумное время, и
испытывал жгучую благодарность, что у меня в жизни такое было. Было, но не
прошло. И никогда не пройдет. Как и все остальное, что было, оно навсегда
останется со мной. И не важно, что я над собой творю - скоро все это станет
воспоминанием, а воспоминания лучше, чем жизнь.
Уже смеркается. Надо принять ванну и собираться к Криссе. Иду на кухню, включаю
воду. Кх, кх, гррр: кран надсадно выкашливает порции ржавой воды, потом вода
извергается мощной струей и постепенно становится прозрачной. Как в большинстве
квартир в многоквартирных домах в Нижнем Ист-Сайде, ванна у меня стоит на кухне.
Потому что, когда эти дома только строились, в них вообще не было ванн, только
раковины, а потом, когда здесь начали устанавливать ванны и унитазы, для них
нашлось место только в крошечных кухнях. В общем, раковина, унитаз и ванна
сосредоточены у водопроводной трубы у стены прямо напротив входной двери.
Большое окно над раковиной выходит в тот же колодец между домами, куда выходит и
окно гостиной. Вот ведь гадство, опять нет горячей воды. Мудацкий домовладелец.
Нагреть, что ли, воду в кастрюльке? Или забить? Я еще не такой грязный. Я
расстегиваю пару пуговиц на рубашке, снимаю ее через голову, наклоняюсь над
ванной, умываю лицо и шею чуть теплой водичкой, беру мочалку и протираю
подмышки, потом снимаю штаны, полощу под струей свой член, мою задницу - на тот
случай, если Криссу вдруг пробьет на сантименты или ей просто захочется хуя. На
самом деле, мне как-то жалко смывать с себя последние напоминания о Мерри. Мне
нравится запах, хотя я не люблю, когда на мне остаются липкие пятна. И теперь,
когда я смываю под краном ее секреции - и особенно, если учесть, из каких именно
соображений, - у меня возникает неприятное чувство, как будто я оскорбляю когото,
кто только что умер. Или как будто я - проститутка. Интересно, а что она
сейчас делает. В эти мгновения. Но мне не хочется думать над этим вопросом. Я -
шлюха. Нет. Она - шлюха. Никто из нас: ни она, и ни я. Мы оба. Все без
исключения. Так пойдет. Я снова чист и почти безгрешен.
Освежившись, возвращаюсь на свой диван. Спасибо, Господи, за маленькие радости,
как любила говорить моя мама. На самом деле, на меня снизошло божье
благословение. Теперь у меня есть все, что нужно, на недели вперед. Надо
подумать, о чем говорить с Криссой.
Если честно, я до сих пор не верю своему счастью. Не верю, что все это - на
самом деле. Когда я начинаю об этом задумываться - о моем неизменном везении, -
я себя чувствую странно. Как будто я выиграл в лотерею. Смущенный, растерянный и
слегка одурманенный. Так, лучше об этом не думать... Это пройдет. Пусть проходит.
Мир - продукт наших умонастроений, но я не имею в виду экстремальный солипсизм.
Объективная реальность все-таки существует. И окружающая среда. Реальность - это
взаимодействие внешнего и внутреннего миров. Так, хватит грузиться. Расслабься.
На улице уже стемнело. Волшебство наощупь - холодное. Но в моих венах течет
кровь рептилий; я - неподвижная ящерица, моя защитная окраска сливается с
сумерками, я таращу глаза; температура тела и двигательная активность медленно
подлаживаются под окружающую среду. Я - совершенно один в угасающем свете дня.
Ради чего меня вдруг толкает сорваться с места? К чему я хочу прилепиться?
Откуда вдруг это странное побуждение? С чего бы мне так напрягаться? Все равно
все дороги ведут в эту комнату. Ну, я так думаю, в этой жизни можно только
играть - причем, так, как будто игра что-то значит. И это неважно, что она
ничего не значит. Hot-toe-mitty. [прим.переводчика: Hot-toe-mitty - старое
аппалачское восклицание для выражения восторга, радости или удивления.]
Может, пора уже перечитать что-нибудь из моих книжек про фашистские концлагеря
или про войну во Вьетнаме. Я собрал целую библиотеку подобной литературы.
Страдания и несправедливость. Самое верное средст
...Закладка в соц.сетях
