Жанр: Драма
Остров
... жертвой какой-нибудь
адской твари, вселяющейся в людей, как вирус исступленного, бессмысленного
разрушительства?
Я хотел сфотографировать это место - и не мог. Развалины Севера - это, воистину,
какие-то сгустки безумия. Никакой поэтизации они не поддаются. У меня было
ощущение, будто я попал в Царство Зла, в край, давно оставленный и людьми, и
богами. Может быть, после битвы, которую последние герои и последние боги
пытались дать здесь, на морском берегу, неведомым и тёмным посланцам. Но
проиграли...
Представляешь ли ты себе землю, которую оставили боги? Нет, это не пустыня,
белые пески которой пылают жаром, как исполинский алтарь Солнца. Синяя тень
ящерки отпечатляется на этом огнедышащем листе - и ты понимаешь, что Он здесь. И
полярные страны явят Его в великолепии зимнего небесного сияния. Боги покидают
те лишь места, над которыми, вопреки воле их, надругался человек, ибо сердце его
сморщилось, как сухая груша, разучилось радости и стало ко всему равнодушным...
Единственно, кого я сфотографировал на этом про'клятом месте, был птенец крачки
- довольно большой, но еще не оперившийся, пушистый и совершенно беспомощный. Он
прятался от ветра за куском рваного ржавого железа. Может статься, Бог являл
себя в этом птенце. Ибо если Разум взбунтовался, Он восстановит себя в
бессловесной твари, в расстановке облаков в небе, в сверкании пока еще не
испаскуженной человеком морской дали...
И место, на котором сидим мы, прозябая от ужаса совершившегося здесь, когда-то
ведь показалось же людям обетованною землей, куда они, послушные зовам Его, и
устремились, чтобы найти здесь вечное успокоение?
...Если из выставленного окна соседней с нашей комнаты вылезти наружу (что мы и
делаем, дабы не пробираться по темному, гвоздастому коридору), то помимо
развалин, щепы, осколков и железного лома, помимо шалашика, который мы соорудили
из досок и бурукрытия возле очага, устроенного на морском берегу в песке, чтобы
ненароком не запалить все вокруг, - глазам еще откроется вид. Видна будет,
прежде всего, речка Кривая, устье которой сейчас заперто грудами морских
наносов, бревен, песка и крупной гальки, в которую вода уходит, как в фильтр,
так что возле моря можно перескочить с берега на берег, не залив сапог. Видна
будет также лагуна, образовавшаяся по ту сторону бара - напротив, настолько
широкая и глубокая, что её ни в каком месте нельзя перейти вброд - и в то же
время заполненная совершенно непригодной для питья солоноватой водой. Из-за чего
воду для чая и супа нам приходится брать из стоящего подле барака железного куба
бывшей какой-нибудь душевой, изржавленного до той фантастической степени, когда
ржавчина образует в застоявшейся воде рыжие, напоминающие водоросли космы (вода
в кубе стоит, надо полагать, с тех пор, как растаял снег). Далеко разлившийся
вглубь острова рукав этой лагуны укажет в направлении речки Хабчикал,
смешивающей свои воды с Кривой в этой горькой и хладной чаше. Красивым названием
своим речка обязана одинокому охотнику на белых медведей и моржей, в своё время
промышлявшему здесь. Говорят, упряжь оленей Хабчикала была увешана украшениями
из мамонтова бивня, хотя на Колгуеве рог мамонта найти невозможно[24 - Остатки
мамонтов во множестве находят только на территориях, непосредственно не закрытых
ледником в конце Плейстоцена: то есть на восток от Гыданского полуострова,
включая Таймыр, Новосибирские острова, Якутию, Чукотку и т.д.]. А на клину между
Хабчикалом и Кривой будет виден мыс, округло возвышающийся над водами, словно
тёмный земляной лоб, увенчанный короной из почерневших железных бочек...
Покуда мы с Петром бродили вдоль лагуны, ища места, где можно было бы перейти
через запрудившиеся реки, наши братья-проводники принялись на косе вязать из
бревен плот с помощью найденного тут же в песке длинного зеленого капронового
каната. Нам эта затея казалась совершенно пустой тратой времени, но когда мы,
продрогнув и не найдя брода, вернулись к устью, плот был уже готов и спущен на
воду. Впечатление, что он расползется под ногами и одному из нас непременно
придется принять крещение в прозрачной солоноватой купели, не оставляло до тех
пор, пока я сам не ступил на него и, орудуя длинной доской то как шестом, то как
веслом, не переправился на другой берег, притапливая, правда, этот плот так, что
над водой торчали только связывающие его верхние поперечины, окрученные канатом.
Переправившись по очереди, мы поднялись на холм. С плоской его вершины
открывался вид на лагуну, на море, на безблагодатное убежище наше,
действительно, как будто, случайно уцелевшее в эпицентре некоего взрыва ...
Зато стоило обернуться назад - и глазам открывалось пространство тундры. Мягкими
ритмическими складками, подобранными одна к одной по тончайшим оттенкам зеленого
цвета, будто драпировки декорации, создающей иллюзию бесконечной перспективы,
разворачивалось оно перед глазами. В своем спокойном величии подобное какой-то
фантастической, готовой вот-вот зазвучать чудесными звуками фуге. Но не звучащей
пока что, только еще приготовляющейся стать музыкой. Словно бы замершей в
торжественной тишине, предшествующей первому аккорду...
С этого холма не раз, должно быть, озирал мир легендарный охотник Хабчикал. И
именно здесь, на этом холме, зазвучала молитва Исусова, когда сюда прибыли те,
для кого бесприютные берега Колгуева стали образом библейской пустыни, оправой
веры, противостоящей любым лишениям. Ибо остров сей причастен к одной из самых
глубоких загадок русской истории - загадке Раскола.
Поискав, скоро мы обнаружили сложенное камнями основание большого деревянного
креста, когда-то утвержденного на этом берегу раскольниками. Камень затянулся
мхом, а от дерева не осталось ничего, кроме раскрошившихся сухих гнилушек. Но
глядя на эту кучу сцепившихся от времени камней - как же не вспомнить о том
странном и до сих пор пугающем своей грозной неразрешимостью противостоянии,
которое один народ, русский, одинаково считающий себя православным, раскололо на
два столь непримиримых в исповедании одной и той же веры стана? В чем тут дело?
В деталях обряда "по старому чину", "по новому"? Да нет, такого быть не может,
чтобы какие-то только формальные черты церковной службы увлекли за собой сотни
тысяч людей в леса, в затвор, в дальние странствия, чтобы они наиболее
исступленных доводили до самосожжения и подняли на мятеж Соловецкий монастырь!
Нет, весь этот дух противления никонианским "поновлениям" в православии
выражает, конечно, несогласие непримиримое в вещах наиважнейших, изъявление
чувств очень глубоких. В старообрядчестве слишком многое сошлось: поиски царства
Божия, что "внутрь нас есть", требование святости, практического, каждодневного
воплощения всеми древнего идеала благочестия, явленного в деяниях Спаса Христа,
апостолов, древних подвижников церкви, пустынников, аскетов, столпников, безо
всякой уступке "злобе дня", мирским и политическим суетам...
Поразительно точно об этом у Розанова: "...в то время как церковь ищет правил
спасения, раскол ищет типа спасения. Первая анализирует, она размышляет, учит;
(...) как средства спасения она предлагает посты, молитвы, канонически правильные
книги, и притом лучшей редакции, критически проверенные. Раскол, этот "грубый"
раскол, который нередко нам представляется последней степенью "невежества",
действует по закону художественного суждения... Раскольники не отделяют святости
от святого человека; они как бы снимают маску с драгоценных его мощей, точнее -
со всей его живой личности (...) и усиливаются себя, свою душу, свою деятельность
влить в полученную таким образом форму. Типикон спасения - вот тайна раскола,
нерв его жизни, его мучительная жажда, в отличие от summa regulorum[25 - Свод
правил.], которой руководствуются наша, да и всякая, впрочем, церковь. Раскол
полон живого, личного, художественного; он полон образа Алексея Божьего
человека, а не размышлений о поведении и способе, которым спасся Алексей Божий
человек; его основное чувство - восхищение, любование, так сказать, мотив
зрительный и нисколько теоретически выведенный. Отсюда кажущаяся столь "тупою"
забота раскола о подробностях; (...) забота спасти неразрушенным образ святого
жития, уже человеком испытанный и Богом благословенный".
Поразительно, что родившись из противоборства двух московских богословских
кружков, из разночтений, возникших при исправлении церковных книг и некоторых,
теперь уже мало кому понятных изменений в чине церковной службы, из
"заблуждения", как пишет Розанов, из филологически заурядного вопроса о второй
"иоте" в написании имени Иисус ("Исус" - настояние раскола), раскол стал
широчайшим народным порывом, движением "более значительным, чем реформация", во
главу угла поставив вопрос о смысле веры и, соответственно, о смысле жизни:
зачем обмельчаем веру мирскими и государственными суетами, отчего попросту не
живем так, как должно?
Вопрос этот в утренние времена русской церкви не возникал, да и не мог
возникнуть - покуда сами деятели её, святые подвижники Сергий Радонежский,
преподобные Зосима и Савватий (в пустыни Белого моря основавшие Соловецкую
обитель), им совершенно родственный в духе Антоний Сийский, проторивший тропинку
к святому благочестию "меж болотом и тундрами" - день за днем творили жития
свои, когда церковь сама была святостью и светом во мраке татарщины, междуусобиц
и смутного времени.
Когда же в XVII веке усилившееся государство Московское, всё более нуждаясь в
услугах церкви, вовлекло её в активную политическую, мирскую жизнь - тут и
возник раскол, разница в исповедании одной и той же веры, которая, несмотря ни
на что, так и не позволила этим раздвоившимся в историческом потоке рукавам
православной веры слиться воедино. Ибо различно само направление душевного
течения в них, в разные стороны направлено их усилие. В.В. Розанов отмечал, что
сама идея "примирения" за счет выяснения каких-то теоретических разногласий была
глубоко чужда раскольникам. "...Они не хотят рассуждать - они хотят сами не
столько убедить, сколько оскорбить этого "щепотника", который так хорошо
развивает свои "доводы" и между тем сам так не похож ни на св. Алексея, ни на
св. Петра, Иону и других (...), который оскорбляет их самым видом своим и
раздражает их... методом суждений своего греховного и слабого ума, с которым он
думает вознестись над праведными ликами..."
В знаменитых "Поморских ответах" в 1722 году составленных выговскими
пустынниками Андреем и Семеном Денисовыми для иеромонаха Неофита, посланного на
Север царем Петром и Священным синодом для увещания "староверцев", совершенно
явственен дух противления тому властному, государственному авторитету, которым
облекла себя церковь. "Яко же вера православная не в стенах заключается".
Пустынники, если и ждали разговора, то разговора о сути веры, разговора с братом
по духу, а не с нетерпеливым эмиссаром, откомандированным к ним в сопровождении
сержанта для подробного допроса. Церковь государева им не противница, однако, не
случаем, конечно, припоминают они слова Иоанна Златоустого: "церковь бо есть не
стены и покров, но вера и житие". Не там Христос, где творится символическое
церковное причастие хлебом и вином, но "во всяком месте", где не символически, а
делом и помыслом человек Христу причащается... Как в "гонительные" для
христианства века святые подвижники "сами себе храмы творяху благими деяньями",
так и во всякое время, когда истощается вера, - поясняют своё отшельничество
Денисовы, - "церковь и вера православная могут и кроме священства, кроме видимой
церкви быти..."
Из подбора этих цитат ясно уже, откуда появился на Колгуеве староверческий
крест. Мистически понимая веру, равнодушно или даже неприязненно относясь к
синодальному православию, вовлеченному в процесс исторического становления
государства, раскольники в нашей истории составили своего рода противоток,
направленный, собственно, во вне-историческое время и, сообразно этому - в
пространства, по тем или иным причинам для государевых людей недоступные... И если
отец раскола, протопоп Аввакум в Пустозерский острог на Печору привезен был
силой, чтобы здесь, в краях пустынных и диких, быть без лишних свидетелей
казненным, то в дальнейшем в эти же самые края, где ветер выдувает кости из
могил, и в места еще даже более суровые и глухие, духовные чада его,
раскольники, пришли добровольно. И чем шире отстраивалась Москва, чем звучнее
переливался в ней колокольный звон, чем державнее выглядел молодой Петербург,
через который России открылся-таки ход в западноевропейскую историю - тем дальше
уходили они. Прочь от истории, прочь от славы русского оружия, прочь от дерзких
и великолепных проектов церковных сооружений, коих лепость была изваяна умами
блестящими и пытливыми, прельщенными то затейливой легкостью барокко, то
геометрией рассудительного масонства...
Они прожили свою, параллельную историю, для которой не нашлось историографа:
обжили Поморье, колонизовали обширные территории за Уралом, в Сибири. Идя по их
стопам, государство неизменно настигало их и, вовлекая в свою историю, выводило
из неподвижности библейского времени, выводило из раскола. Переход "староверцев"
из мифологического времени в историческое, в мирское, еще до революции отчасти
обезболил саднящую с XVII века рану: раскольники остались на земле.
За исключением тех немногих, которые сделали последний шаг к границе, далее
которой "убегание", да и само человеческое существование вообще, видимо,
невозможно.
В 1767 году раскольники, около семидесяти человек, принадлежащие к какому-то
сугубому аскетическому толку, сделали попытку поселиться на Колгуеве. "Она была
неудачна, - замечает словарь Брокгауза за 1895 год. - Все они вымерли". Ничего о
том, как долго жили на острове пустынники, неизвестно. Они не выстроили Китежграда,
не возвели "видимой" церкви. Ничего, кроме могил здесь и там, речушки
"Покойницкой", своим названием недвусмысленно напоминающей о печальном конце их
начинания, да груды камней в основании большого креста на Кривой от них не
осталось. Сегодняшние ненцы, по своему обычаю говоря от лица предков, как
очевидцы, утверждают, что еще застали на острове несколько человек этих
отшельников. Кстати, если уж верить Брокгаузу, то первые ненцы были завезены на
Колгуев мезенскими поморами для выпаса здесь оленей только в 1780 году.
Следовательно, встреча произошла через тринадцать лет после того, как староверы
причалили к берегу своего последнего подвига. Обосноваться на острове ненцам в
ту пору не удалось и они вернулись на материк, чтобы передать своему народу
весть о странных русских людях, живущих на острове. "Мы им советовали есть сырую
рыбу, сырое мясо, но они отказывались: Бог не велит". Меж тем, раскольники
промышляли зверя и птицу: в начале шестидесятых годов нашего века здесь, на
Кривой большой кусок берега ополз вниз и из торфа стали вываливаться гробы, в
которых, помимо человеческих останков, находили старинные кремневые ружья и
пули. Никто из ученых не обследовал своевременно это внезапно обнаружившееся
захоронение, а теперь поздно, гробы со всем их содержимым давно взяло себе море...
Видимо, раскольники прожили на острове много лет: не сразу подточила их
слабость, не сразу выбрала всех цинга. Но потом пришла очередная зима,
оказавшаяся особенно лютой, и... Последние так и не смогли похоронить друг друга...
Тревор-Бетти, высадившись сто лет назад на Кривой, никакого раскольничьего
креста не видел. И, следовательно, крест к тому времени уже упал - в противном
случае его нельзя было бы не заметить.
Ненцам хорошо известно также, что неподалеку от креста раскольниками зарыт был
клад, и из поколения в поколение передаются даже сведения, как разыскать точное
место. Для этого достаточно в нужное время проследить, куда укажет тень шеста,
по высоте равная кресту[26 - Называется трехметровая высота.]. Но все же клад до
сих пор не найден, чему каждый волен найти своё объяснение.
...Теперь, когда староверов совсем малая горсть осталась на русской земле, загадка
раскола, кажется, никого больше и не волнует. Она лишилась жизненности, остроты
смысла. Но не это ли бегство безоглядное от всего, подверженного коррозии
истории, измельчившегося, исказившегося - исподволь наложило глубочайший
отпечаток на формирование русского характера, придав ему черты, ныне почти
исчезнувшие, но до недавнего времени бывшие нашей гордостью? Представление о
крепкой, не подверженной никакой порче вере, о правде, что дороже жизни, о
сладости беспорочного жития в великой простоте, охраняемой только большою
духовной и физической силой, наконец, само понятие независимости личной, которое
на Руси холопской и чиновничьей родиться просто не могло - всё это неуловимое
наследие уходящего от нас в небытие великого народа старообрядцев. Народа,
который не выстроил городов, не основал ни университетов своих, ни академий, не
создал, в собственном смысле слова, ни литературы, ни изящных каких-нибудь
других искусств, но век за веком выталкивал в Россию историческую прекрасных
своих сынов, коими не раз и не два в трудные минуты она спасалась.
Замечательна мысль Розанова: "Если на всемирном суде русские будут когда-нибудь
спрошены: "Во что же вы верили, от чего никогда не отреклись, чему всем
пожертвовали?" - быть может, очень смутясь, попробовав указать на реформу Петра,
на "просвещение", то и другое еще, они найдутся в конце концов вынужденными
указать на раскол: "Вот, некоторая часть нас верила, не предала, пожертвовала...""
Конечно, в попытке колгуевских "староверцев" устроить беспорочную жизнь там, где
природа убийственно безжалостна к человеку, чувствуется глубина отречения от
всего земного соизмеримая разве с отчаянием. Или с какой-то исступлённой, почти
что пугающей и, конечно, для нас уже недоступной верой в чудесное заступничество
Спасителя Христа. Должно быть, такого накала религиозные чувства, действительно,
достигали только в "гонительные" века христианской истории.
Мог ли Спаситель Христос предполагать, что не в Иудее, не в Армении (куда
приглашал его погостить царь Абгар) и не в сопредельном Египте, а где-то на краю
мира, где земля на короткое время оттаивает только летом и где по этому одному
сами излюбленные притчи его о зерне, о виноградаре и о смоковнице не могут быть
восприняты иначе, как сказочное иносказание - слово Его будет принято как
последняя животворная истина и люди пойдут на смерть, веруя во спасение по слову
Его?
Ответа нет.
Как Он попал сюда, на призрачный, скрытый морозными туманами остров?
Поразительно: семьдесят человек, от евангельских событий отделенные тысячами
километров и семнадцатью веками мировой истории, движимые образом и словом Его,
приплыли к этим неприветлевейшим берегам для райского пустынножительства...
Кто они - безумцы? Святые? Да и подлинно ли Его образ привезли с собою они? Ведь
земля Израиля далека, и непонятны образы её, расплывчаты картины, и разум
подсказывает, что тот Иисус "царь иудейский", что принял мученическую смерть на
Голгофе, должен так же мало походить на русского Исуса Христа, как мало похожа
пустыня библейской Палестины на пустынные берега Колгуева-острова... Но разум
ничего объяснить не в силах. С Его образом, с Его ликом, ревниво оберегаемым
древним иконописным каноном от "своерассудительного живописания" и
украшательства, приплыли они сюда. С Его именем на устах умерли. И земля эта
была для них райской, священной землей, невидимой церковью, ибо Он пребывал
здесь среди них.
Так кто же был здесь? И кто умер вместе с ними? Каким узрели они Его,
отправляясь вослед ему в столь дальние пределы?
Ответа нет.
И единственное, что можно еще сделать, стоя у основания раскольничьего креста -
это просить у них прощения за то, что мы сделали с этой землей, чтобы найти в
ней и отнять у неё нефть - лёгкое, почти даровое богатство.
- Простите нас, братья, мы не только "иотой", мы всем поступились, и потеряли
бога, и вот, испакостив, убили всё вокруг, и теперь тоже умираем, ничего не
обретя...
Да, любимая, я мечтал привезти тебе в подарок прекрасную страну, а очутился на
земле, где ничего не остается, как терпеть проклятие, довлеющее над нею. Потому
что я не знаю, как снять его. Я закрою глаза и попытаюсь представить: зелень
тундры, фигуру колдуна, склонившегося над землёй...
Осторожно раздвигая руками куртинку незабудок, он обнаруживает родник: бездонное
око воды, вглядывающееся в него. И он тоже завороженно смотрит в это темное око,
он целует его, впивая чистую ледяную подземную силу. Но вот вода тускнеет и
становится как зеркало: один за другим мелькают в нём ворон, орёл, белая сова.
Он поднимает с земли зеркало - серебряный бубен, увешанный колокольчиками,
легонько встряхивает его - и духи тундры настораживаются. Он скажет пророчество.
Он несколько раз звонко ударяет в серебряный бубен и начинает камлать. Куропатки
испуганно порскают в разные стороны, заметив падающего с неба орла, казарки
стаей бросаются с берега в море, чайки замирают на лету. Он исступленно ударяет
несколько раз и грохот белого серебра, сравнимый разве что с грохотом большого
оркестрового гонга в финале патетической симфонии, пробуждает его: он стоит на
морском берегу, заваленном мусором, в разорванных сапогах и засаленной
телогрейке, и зачем-то силится удержать под мышкой большую ржавую бочку из-под
солярки. Он стар и пьян. И всё пророчество его - это хриплый, отчаянный крик
погибающего существа. Ибо поверь, люди здесь чувствуют, что край времен
наступил.
Я думал, что уйдя из поселка, мы расстанемся с проклятием смерти, которая там, в
Бугрино, всё, всё исчернила своим крапом - ржавые остовы кораблей, разбитые
настилы улиц, обветшалые дома, самих людей... Но я ошибся. Вот мы стоим на краю
земли, на прибрежном песке. Везде вокруг нас - воды Ледовитого моря. Где-то за
горизонтом - мир. Волны, набегающие издалека, изредка приносят и выбрасывают на
берег вещи. Сложив эти вещи одну к одной, как буквы, мы, возможно, прочтем очень
важное послание, которое позволит этот мир понять. Но пока многих букв не
хватает и мы рассеянно перебираем рукой россыпь мировой азбуки. "С" - снаряд,
снарядные ящики, спутанные веревки. "П" - противогаз, поплавки рыболовных стей.
"Б" - бочки, бутылки, банки из-под пива. "В" - кусок вертолетной обшивки. "Г" -
гвозди, вколоченные в брёвна. "К" - контейнеры для посуды... Алик и Толик
вспоминают, как люди находили на Кошке бомбы, "ушастые" морские мины, оставшиеся
от сплошных минных полей времен Второй мировой войны...
Полдюжины букв - скудновато для языка, пригодного для общения. Да и возможно ли
оно? Вообразим себя на миг посланцами другой цивилизации, случайно
приземлившимися на Колгуеве. Здесь, около бывшей пилорамы, где мы ночуем, или на
Кошке, куда течением стаскивает весь прибиваемый к берегам острова мусор мира.
Мы пытаемся, естественно, умозаключить, что происходит на приютившей нас
планете. Мы ничего о ней не знаем, но быстро убеждаемся, что на ней существуют
различные по сложности формы жизни, и что одна из них производит специфические
материальные объекты, не являющиеся, непосредственно, отходами
жизнедеятельности. Мы пытаемся постичь их назначение. И вот, постигаем...
Повторяю, мы не знаем многого, почти ничего. Не знаем о затопленном в 1978 году
возле Колгуева лихтере "Никель" с радиоактивными отходами, не знаем,
соответственно, ни о базах атомных подводных лодок под Мурманском, ни о ядерном
полигоне по соседству, на Новой Земле, ни уж тем более, о других базах и
полигонах в более отдаленных уголках мира. Мы вообще ничего не ведаем ни о
политической, ни о военной, ни о какой бы то ни было другой истории вида homo
sapiens и судим о нем исключительно на основании того, что видим.
Катастрофа. Она только что произошла или происходит в настоящий момент. Вот
единственное умозаключение, которое, не кривя душой, можно сделать, изучая следы
человеческого обитания на доставшемся нам клочке земной поверхности. Мы
вынуждены оговорить, что это суждение очень частное. И весьма вероятно, что
оказавшись в иных уголках Земли, мы сделали бы о человеческой деятельности иное
умозаключение. Но ничего не поделаешь - мы в роли неких посланцев очутились
здесь и видели безумие мира. Оно близко. Оно грызет мир без устали, как крыса.
Оно торопится, пока некому остановить его и Земля осталась без богов. По крайней
мере, земля Колгуева. Ибо боги не для того, чтобы отпускать грехи и исполнять
желания. Боги для того, чтобы удерживать мир в равновесии, чтобы люди знали, что
существенно, а что нет. И поступали бы по существу.
В книге Ады Рыбачук, которая Колгуев представляет земле прекрасной и очень еще
близкой мифическому началу времён, есть такой эпизод: собрав чумы, ненецкие
женщины подметают тундру гусиными крыльями, чтоб на месте стойбища не осталось
ни соринки... После всего, что довелось увидеть, пример столь благоговейного
отношения к Земле кажется красивой выдумкой. Но это не выдумка. Сквозь покровы
нашего времени следы подобного отношения вполне еще различимы. Собственно
говоря, это следы богатейшего когда-то мифопоэтического узора, во многом общего
для всех северных народов, в котором человек сплетен живыми и неразрывными
нитями со всем, что его окружает.
В свое время Тревор-Бетти, по-видимому, посчитал ненцев народом, испытавшим
влияние христианских миссионеров и утратившим собственные верования. И хотя
самоедские вырезанные из дерева "болваны" очень интересовали его и одного он
даже купил за пять рублей, круглую в те годы сумму, он, тем не менее, остался
слеп к необыкновенному дару человека, с которым три месяца прожил бок о бок -
того самого Ивана Пурпэя, о котором мы вспоминали уже. А ведь он был самым
могучим шаманом Колгуева!
Из самого описания часовенки на Шарке, принадлежащей кстати, Ивану же[27 - "В
ней висели образа богородицы и нескольких святых. Перед ними висели лампады без
масла, позолота на ризах потемнела от
...Закладка в соц.сетях
