Жанр: Драма
Остров
...а, которое простиралось к северу от разоряемых татарами земель. Он
пишет: "...русские населяют очень большую территорию, которая доходит до самого
арктического полюса... Страна очень холодная, потому что прилегает к студеному
морю. Однако, имеется в этом море несколько островов, на которых живут хищные
птицы, цапли и в изобилии соколы, которых развозят в разные страны света..."
Марко Поло назвал все известные ему имена тайны, которая будет разгадана лишь
три столетия спустя: Китай, неизвестный остров в северном море, птица сокол.
Сведения Марко Поло более ста лет принадлежали сугубо книжной мудрости: слово не
повлекало за собой последствий, оно было семечком, ещё не проросло. Однако,
когда в 1475 году в Москву строить Успенский собор Кремля приехал великий зодчий
Аристотель Фиораванти, прежде всего он принужден был исполнить волю отпустившего
его герцога Сфорца - изловить тому на севере белого кречета, потребного то ли
для охоты, то ли для гаданий. Что Фиораванти и исполнил, хоть и не в точности,
совершив для этого специально путешествие - возможно, на Соловки.
Отношения Московского государства с Италией в XV и XVI веках мы обходим
молчанием, чтобы сохранить в повествовании хотя бы видимость стройности. В них
были заключены потрясающие вероятности развития культуры, лишь ничтожная доля
которых воплотилась. Но как бы странно это сейчас ни звучало, одним из
последствий этих отношений стал целый ряд географических открытий в северных
морях.
Здесь - новый круг бесконечной спирали времени; так птица чертит в небе круги,
выслеживая добычу. Когда в 1525 году великому князю Василию Третьему
понадобилось отослать в Рим отказ перейти в католичество, он послал испытанного
в европейских делах человека. Был это Дмитрий Герасимов, того времени западник,
книжник, переводчик духовной литературы и дипломат, до этого плававший в Данию
вокруг Скандинавии.
Будучи в Италии, Герасимов рассказал историку Паоло Джовио о вызревшем у него
проекте - "держась правого берега" северного моря, плывя все время на восток,
достичь Китая, "если в промежутке не встретится какая-нибудь земля". Джовио в
том же году в книге о России опубликовал рассказ Герасимова, который, таким
образом, стал известен всей Европе и не мог, конечно, быть воспринят равнодушно
- всего за три года до этого "Виктория", последний корабль эскадры Магеллана,
вернулся из кругосветного плавания. Мечты о баснословных сокровищах Кохинхины и
Индий воспламеняли даже самые трезвые головы. Джовио скрыл только карту,
вычерченную Баттистой Агнезе по "чертежу" Герасимова - возможно, сознательно не
желая облегчать задачу двум новым европейским морским державам, Голландии и
Англии, которые быстро и уверенно расталкивали своих конкурентов по мировой
торговле.
Тем не менее, именно англичане первыми решились достичь Китая или Индии, следуя
за логикой Герасимова, по Ледовитому океану. Естественно, они совершенно не
представляли себе степень сложности и безнадежности своего предприятия. Правда,
в Европе бытовали представления о том, что до Китая не так уж далеко и что,
возможно, дело только за тем, чтобы отыскать впадающую в Северное море
гигантскую реку, вытекающую из некоего огромного озера, на котором и стоит
столица Поднебесной, Пекин.
Так или иначе, в 1553 году сэр Хьюго Уиллоуби снарядил экспедицию для этой цели,
взяв старшим кормчим Ричарда Ченслера, составившего представления о северных
морях на основании книги Джовио. Два из трех кораблей английской эскадры носили
испанские названия и были, вероятно, трофейными. Несмотря на заключенный в их
названиях оптимизм, им крепчайше не повезло. Оторванные бурей от третьего судна,
которое Ченслер в конце концов привел к "розовому острову" возле западного
Никольского устья Северной Двины ("открыв" таким образом для Англии морской путь
в Россию), они долго скитались по неприветливым северным морям, пока не поняли,
что никакого прохода в Китай, по крайней мере на этот раз, им не найти. На
возвратном пути корабли Уиллоуби попытались в конце сентября войти в Белое море,
но осенние штормовые удары вкупе с кипящими течениями, вихрящимися в беломорском
горле, представили эту затею слишком опасной и путешественники, в конце концов,
встали на зимовку на северном берегу Кольского полуострова в Нокуевском заливе,
неподалеку от устья речки Варзины, в месте, известном русским поморам как
"круглое становище" - прикрытая островом от открытых ветров стоянка на пути в
варяжские страны. Здесь английские экипажи до последнего человека погибли от
голода и холода[15 - Это объяснение, кажущееся на первый взгляд вполне
естественным, вызывает, тем не менее, вопросы специалистов. Обнаруженные
поморами корабли Уиллоуби "Bona Speranza" и "Bona Confidentia" были в прекрасном
состоянии. "Невероятно допустить, - пишет исследователь этой проблемы Василий
Галенко, - чтобы умирая, англичане не воспользовались для обогрева деревом этих
кораблей. Они сохранились в целости и через 33 месяца, с прибытием новых команд
снова отправились в море. Голод? Но запасов продуктов на кораблях должно было
хватить на весь путь "до Китая". Остается цинга. Но эта болезнь развивается не
столь стремительно и гибель всех 63-х моряков от цинги в течение четырех месяцев
представляется маловероятной". Несмотря на основательность всех этих недоумений,
приходится признать, что иной, хоть сколько-нибудь аргументированной версии
гибели англичан все же не существует. Правда, что буквально через сорок лет
спутникам Баренца пришлось выдержать гораздо более суровую зимовку на Новой
Земле. Но подчиненные безгранично доверяли Баренцу и верили его опыту. Для
англичан же именно неопытность сэра Уиллоуби, впервые в жизни предпринявшего
морское путешествие, могла оказаться роковой.].
Дневник сэра Уиллоуби, однако, был найден и за 14 августа в нем сохранилась
запись о некой земле, координаты которой были определены примерно в 72° с.ш.
"...Спустили шлюпку, чтобы открыть, что это за земля, но шлюпка не могла пристать
к берегу по причине мелководья и большого скопления льда. К тому же, на земле не
было признаков человеческого обитания..." На карты XVI и начала XVII веков "Земля
Уиллоуби" нанесена еще то как отдельный остров, то как неведомый берег, хотя уже
после голландских экспедиций в поисках "северо-восточного прохода" с
уверенностью можно было сказать, что никакой земли в указанном месте нет, в
определение координат вкралась какая-то ошибка... Новая Земля подчас
представляется тем берегом, который увидели путешественники, но шведский
исследователь Арктики А. Норденшёльд высказал категорическое убеждение, что
"Земля Уиллоуби" не могла быть ничем иным, кроме Колгуева.
Медленно, но неумолимо сжимается кольцо рассказа вокруг упомянутых впервые Марко
Поло безымянных северных островов, которые два с половиной столетия спустя
неожиданно оказываются для англичан лежащими на пути в Китай и Индию, так же как
для него самого когда-то - татарская Орда. Чтобы круг замкнулся, не достает
малости: дать землям имя и поймать птицу.
Имя: впервые упомянуто у Стефена Барроу, агента организованной англичанами для
торговли с Россией "Московской компании", впоследствии главного лоцмана Англии.
В 1556 году он на шлюпе с многозначительным названием "Искатель богатства" был
сопровожден поморской флотилией до южного острова Новой Земли, где от
промысловиков же узнал о существовании пролива Карские Ворота, за которыми
следовало бы искать дальнейший путь в страны востока. Самолюбование своим
морским владычеством подчас англичанам вылезало в несравненный вред и в
комическую претенциозность - как в случае с Барроу, за которым записали открытие
пролива. Но для нас не это важно. В журнале за 15 августа записано, что
экспедиция проходила мимо острова, который упоминается под трудновоспроизводимым
именем "Colgoiue": "Бросали лот и нашли на глубине 29 фатомов дно, состоящее из
черного песчаного ила..."
Грамматически название "Колгуев" (с внятным еще в прошлом веке ударением на
первом слоге) есть притяжательное прилагательное, отвечающее на вопрос "чей?"
"Чей остров-то?" - "Ко'лгуев". Кто был этот Ко'лгуй, или Ко'лгв, сказать сейчас
невозможно, но для нас еще окажется важным то, что имя это скорее всего
происходит от финско-карельского корня "кольк", "кольга" - угол, край. Или
"крайний, последний" - если в роду младший сын. И смысловой ряд, в который
вписано название острова, соответственно, выстраивается такой: последыш,
закраина. Но что еще поразительно? Точно так же называется мыс на острове Анзер
Соловецкого архипелага. Это что - совпадение? Или топонимические остатки какогото
грандиозного моста, по которому пронесли свои никому уже толком непонятные
имена неведомые народы?
...1580 год, 20 августа: в виду Колгуева посадили на мель свой корабль Пит и
Джекмен, отправленные английской "Московской компанией" на восток, "в страны и
владения могущественного принца, императора китайского, а также в города Камбалу
и Квинсей". Экспедиция вошла в Карские Ворота, но тут столкнулась со льдом и
вынуждена была повернуть назад. Несмотря на твердое предписание руководства
компании обследовать все встречающиеся на пути острова с точки зрения захвата их
и создания на них укрепленных поселений и гаваней будущего торгового пути, Пит и
Джекмен на Колгуев высадиться не смогли, чем, возможно, только оттянули развязку
сюжета на три десятка лет. Отчет их гласит: "...в 12 часов оказались мы внезапно в
мелкой воде меж большими мелями и не смогли найти выхода оттуда. Пока мы бросали
лот и искали дороги, мы сели на мель... Эти мелкие места лежат у Колгуева
(Colgoyeue); это - далеко распространяющееся, совершенно плоское место,
возвышающееся над водой всего на 2-3 фута..."
С запозданием, но с невероятной рьяностью вслед за англичанами на отыскание
северо-восточного прохода в Китай пускаются голландцы. Здесь - ответвление темы,
которое дает нам несколько новых вариантов имени, в том числе и замечательный
латинизм "Kolgio" в лоции Вагнера. И тело Виллема Баренца, опущенное его
товарищами в пучину поморского моря у берегов Новой Земли. Он дал своё имя морю,
расплатившись жизнью. Для европейцев того времени это было честной меной. Тем
более, что вернуться назад, не отыскав водной дороги в Китай, Баренц не мог:
более, чем кто-либо, расточил он соотечественникам заверений, что этот путь
сквозь северные моря приведет их к несметным богатствам востока.
В 1594 году крупный амстердамский купец Бальтазар де Мушерон, десять лет
кропотливо собиравший сведения о России, добился от Генеральных Штатов
снаряжения экспедиции в северные моря, предложив своим капиталом покрыть
четвертую часть расходов - в счет равной доли от будущей прибыли. Он же
настаивал на необходимости выстроить крепость на Колгуеве или на Вайгаче, чтобы
накрепко перекрыть путь на восток англичанам. Будущие барыши представлялись
столь непомерными, что в это же самое время руководство английской "Московской
компании" приняло решение безжалостно топить все суда, которые будут встречены
на пути не под флагом компании. Голландцам пришлось считаться с этим и искать на
восток путей севернее курса, проложенного английскими мореходами. Первую - и
самую удачную экспедицию - возглавили капитаны Най, Тотгалес и Баренц. Най
дальше всех проник на восток, через Югорский Шар вышел в Карское море и,
убедившись, что нашел проход в Обь - как казалось ему, ту самую реку, которая
изливается из внутреннего китайского озера - объявил открытые им земли, то есть
Югорский полуостров и Ямал, голландской территорией, в некотором смысле в этом
уподобляясь гусям своей отчизны, которые также выбирают эти места и Колгуев для
летней линьки и выведения птенцов...
1611 год. Седьмого августа корабль английского капитана Ричарда Финча бросил
якорь у северной оконечности Колгуева. Англичане спускают шлюпку и - через 58
лет после того, как они впервые увидели остров, - высаживаются, наконец, на
него. Первое, что делают они - нисколько не подозревая, естественно, о своей
вовлеченности в некую символическую игру, начавшуюся три столетия назад, - ловят
сокола.
Компаньон Финча, Уильям Гурдон, записал по этому поводу: "...Ночью я вышел на
берег, который оказался высокой глинистой почвой; я пошел туда, где были гнезда
соколов, но они улетели все, за исключением одного, которого я поймал и принес
на судно..."
Птица поймана. Круг замкнулся.
В царствование Алексея Михайловича свободное плаванье в русских водах
иностранцам было запрещено. Купцам - запрещено торговать где бы то ни было,
кроме Архангельска. Это произошло незадолго до того, как голландский географ Н.
Витсен, через посланника в Москве получавший секретные карты и сведения о
географии русского севера, сделал окончательный вывод о непригодности северовосточного
прохода для достижения Китая, в связи с чем интерес европейцев к
Северу надолго угас.
За пределами этого сюжета, к несчастью, остается еще множество других, не менее
захватывающих, хотя все они странным образом связаны между собой, словно кольца
кольчуги или кольца мерзлоты в тундре. Было бы соблазнительно
продемонстрировать, как итальянские беседы дьяка Дмитрия Герасимова связаны с
гибелью капитана Гудзона (англичанина на голландской службе), основанием НьюЙорка
и двумя попытками английской интервенции на русском севере.
Нам же остается сказать о необходимом ибо, если уж речь зашла о кольцах, то надо
же отчитаться в том, что было написано на кольце, надетом на лапку
подстреленного Аликом гуся, ибо сомнительно, что эти сведения каким-то иным
образом дойдут до всемирной организации кольцевания птиц. "Vogeltracstation
7.084.840. ARNHEM. HOLLAND", - гласит надпись.
Мы связаны с Голландией сотнями небесных путей о которых и не подозреваем даже...
Предметный мир острова, затерянного в холодном море, так беден, что алюминиевый
цилиндрик, надетый на лапку птицы - почти сокровище здесь. Гусь-гуменник принес
послание. Оно дошло точно по адресу, даже если написано на непонятном языке. В
кольце птицы - подтверждение вещности Европы, которая остается пустым звуком до
тех пор, пока в долине тундровой речки не грянет выстрел охотника. Не случай, но
провидение ревниво следит за пулей, которая, ударив в цель, одаряет избранника
достоверным свидетельством о Тайне, которую никому не разгадать здесь.
В свое время остров послал Европе вызов - сокола. Европа приняла его и разгадала
остров. Теперь она, в свою очередь, отвечает вызовом, посылая на остров гуся. Мы
знаем лишь, что вызов принят - но не можем знать, какими перипетиями будет
обрастать новый круг развития этого перевернутого сюжета.
Тревор-Бетти
Теперь нельзя уже не рассказать о Треворе-Бетти, которому мы скромно посвятили
наш поход. Обстоятельства разные и важные отвлекали нас от этого, читатель тому
свидетель, но пришло, наконец, время разъяснить, кто он и почему оказался на
флаге экспедиции. Правда, делать это нужно не второпях, не вдруг, поскольку этот
человек дорог мне. Чувство это, конечно, очень субъективно - но вот, перебирая
записи, я обнаруживаю ксерокопию 477-й страницы 13 тома "Британской
энциклопедии" за 1949 год со статьей о Колгуеве и вдруг понимаю: этот человек
дал пищу любви моей к острову. Он открыл ей лазейку в иное измерение (для
начала, в XIX век), он дал ей возможность расти и заполнять меня...
Дело в том, что ни одна из энциклопедий советского времени не содержит никакой
библиографии по Колгуеву. И вернувшись с острова в первый раз, я не знал, чем
питать возникшую странную привязанность к нему - каким хотя бы чтением? Старая
"Британника" сразу подсказала работу А. Толмачева на немецком языке и книгу
Тревора-Бетти на английском: A. Trevor-Battye, Ice Bound on Kolguev (London,
1893)[16 - На самом деле, westminster, 1895: ошибается и "Британника".]. Строка
со временем развернулась, стала книжкой, которую я прочитал; книжка стала
цепочкой наших следов на морском берегу и всеми теми наблюдениями, которые
кажутся мне имеющими касательство к изучению свойств пространства и времени...
Сказанного достаточно, чтобы не объясняться более в симпатиях к Тревору-Бетти. О
нем же самом следует сказать особо и, будь моя воля, я начал бы свой рассказ
немедленно, лёжа на берегу речки Харобкопьюн, покуда ребята возятся на
переправе. Нам впервые пришлось надувать лодку и вот теперь Алик, работая
маленькими веслами, поочередно перевозит с берега на берег по одному человеку с
рюкзаком. Я переправился первым. Лег на мох, закурил. Смотрю на речку, в которой
отражается небо с промоинами голубизны, на гладкие, как зеркало, воды Промойной
губы... Мне хорошо. После вчерашнего броска и бессонной почти ночи так бы и лежал,
и курил, и рассказывал... Но отдыхать рано, погода, вроде, устанавливается
замечательная и идти недалеко - по прямой километров шестнадцать, ну а так
двадцать выйдет, плюс-минус...
Кабы знать! Кабы знать, что по части исследования свойств пространства-времени
этот день окажется поистине выдающимся! Что на эти шестнадцать (двадцать?
сорок?) километров уйдет у нас десять часов чистого ходу и к концу дня, когда мы
с Тревором-Бетти ляжем на параллельный курс, двигаясь вдоль Кошки на северозапад
(он - морем, мы - берегом), у меня биением крови в голове затуманятся
последние мысли и я забуду объявить об этом личному составу экспедиции его,
Тревора-Бетти, имени...
Извините меня, сэр, мы попали в ловушку собственной глупости. Все шло хорошо до
обеда, когда мы, переправившись на лодке через речку Юрочную, вкусили на
пригорке наваристого супа, созерцая прекрасный вид, открывающийся вглубь острова
на долину реки и голубой излом сопки Дорожкина, приподнимающийся над зеленым
массивом тундры. Под ясным небом перед нами простиралась совершенно нетронутая,
первобытная земля. На Севере нередко ощущение, что ты вообще не на Земле, а на
другой какой-то планете, целиком состоящей из конусов жидкой глины и льда, или
черного камня, чешуйчато слоящегося под ногами, - но тут было похоже, что мы
все-таки на Земле, только очень давно. До человека.
Негромко журчала река. Ветер налетал с морской стороны. Широкая речная долина
казалась красной из-за намытой паводком глины. Слой её тонок, как лист бумаги, и
стоит ступить ногой, как чудесный киноварный налёт лопается, обнажая илистую
черноту. Но никто до нас не оставил здесь следа, разве что гуси. Трехпалые
отпечатки их лап на влажной земле кажутся следами мелких ящеров Юрского периода
или Триаса. А прямо возле нашего костра - озерко, по берегам заросшее древними
плаунами, а под поверхностью воды таящее зеленые, наполненные воздухом пузыри
каких-то прото-водорослей...
Людей еще нет. Слово еще не прозвучало. История еще не началась. Юный мир еще
так замечательно свеж!
И столь остро это ощущение, что хочется счастливо расхохотаться: "Мы одни! Как
хорошо, мы одни!"
Это чувство Адама в раю. Но осознаешь ли ты, глупец, ужас одиночества, которое
призываешь?
Нет-нет, конечно он, глупец, то есть я, не способен осознать всех ужасающих
последствий этого безумного порыва, он, то есть я, не может представить себе,
как безразлично к человеку это геологическое величие и во что обойдётся ему
схватка с девственной Землей. Впрочем, какая схватка? Земля просто
распростерлась перед нами - царственно великолепная и безучастная к нашим
потугам. А мы... Да, мы действительно ошиблись в направлении и в результате,
обходя глубокий карман Промойной губы, теряли силы, чуть не час тащась в
обратную, против нужного, сторону, прежде чем нашли сравнительно узкое и
безопасное для переправы на нашей лодчонке место. Шел прилив. Отмель, на которой
мы стояли, скоро должна была скрыться под водой. Я обмакнул пальцы в воду,
лизнул: ладонь была шершавая и соленая, как камбала. Петя и Толик спешно
надували лодку ножным насосом, похожим на половинку резинового мяча.
Толик перевез меня первого и умчался обратно за вещами. Я раскатал сапоги и
далеко зайдя в воду, встречал его метрах в тридцати от берега, брал рюкзаки и
тащил на сухое место, чтобы дело шло быстрее. Когда он привез мой рюкзак, я
насилу забросил его на высокий берег - устали руки. Я покурил, пожевал, в
подражание Алику, корень - не помогло. Дрожат. Снять ребят не смог - прыгал в
руках фотоаппарат. Мы подсушили лодку, упихали в рюкзак Толику и пошли. Я никому
не говорил о том, что выдохся, но вдруг понял, что нам осталось пройти не десять
и не пятнадцать километров, которым я, по глупости все еще вел учёт, а весь путь
от начала до конца, как бы долог он не оказался - путь до спасения. То есть до
балка геологов. Это требование тела, столь же категоричное, как сигналы об
усталости - биение сердца в горле, в голове, собственное истаивание, превращение
в мокрый обмылок... Уставшее тело требует жизни, жизни во что бы то ни стало.
Полноценного отдыха. Еды. Сна.
Время ушло, его место опять заняла боль в плечах и в спине. Наверное, было часов
семь или восемь. Казалось, не стало темнее. Но когда Алик поймал у воды
одинокого гусенка и стал за пазухой греть его, жалея оставшегося без родителей
малыша, я все-таки их сфотографировал: на снимке видно, что на остров опустились
уже глубокие сумерки. Тусклый свет скрадывает цвета, все ушло в охристоумбристые
тона, которыми прописан бывает фон в иконах аскетического северного
письма...
А пространство и не думало выпускать нас: вновь холодным тугим течением
перерезала путь протока, которую можно было, без сомнения, переплюнуть, но
нельзя ни перепрыгнуть, ни перейти в сапогах с рюкзаком на плечах. Алик и Толик
принимаются искать бревно подходящей длины, чтобы перебросить с берега на берег.
У меня ощущение, что мы попусту теряем время: любое бревно будет хоть на
полметра, да короче чем нужно.
- Надо надуть лодку.
Алик и Толик слышат, но еще некоторое время слоняются по берегу, делая вид, что
подходящее бревно им удастся найти. Кажется нами овладевает угрюмая апатия и
тоскливое оцепенение - злые духи этого места...
Мы забрались в самый конец Промойной губы, где сам черт не разберет, где
кончается отливная мель и начинается настоящий берег, где топко, а где твердо, и
где, собственно, конец всем этим разметавшимся в разные стороны рукавам её,
превращающим в лабиринт эти мрачные дюны? Вот, сейчас мы переправимся через эту
протоку и окажемся... Где? Неведомо. Хотя видно далеко: плоскость, тёмные песчаные
гребни с хохолками травы. Здесь где-то должна быть речка Первая. Её не видно. Ну
а дальше, теоретически, Кошка, плечо Кошки, где она прирастает к острову и то
самое озеро, о котором потом надо сказать и которое нужно обойти, оставив по
правую руку, и там уже совсем близко цель - домик, который, вроде бы, не совсем
еще развалился. А значит нары, печка. На худой конец, хоть крыша над головой...
Словно очнувшись, Алик наконец вздрагивает и начинает доставать лодку из
рюкзака. Медлить нельзя, брат, это точно, больно уж скверное это место и запах
его, запах сырой глины, не по нраву мне. Здесь глина не та податливая, размятая
человеческими руками плоть, которую гончар облекает в привычные формы, запекая
их потом в пламени солнца или печи, здесь глина - стихия. В ней сохраняется
вечный холод. И пахнет она смертью. Глиной пахнет смерть двух гусят, застигнутых
поморником на сизой каолиновой отмели. Расклевана только голова: выдолблен мозг,
выдраны глаза. Тепло ушло... Тела остыли...
Поморник медленно парит над желтыми водами залива, отражающими тускнеющий
золотой свет неба. По ту сторону желтых вод, под остывающим небом в километре от
нас тянется, закрывая собой горизонт, черная полоса: Кошка. Совсем близко уже.
Иногда начинает казаться, что мы слышим звуки прибоя...
Переправляемся. Помимо рюкзаков, с Аликом тащим надутую лодку. Черт бы взял эту
Первую, где она? Ведь лодка, хоть сложенная, хоть надутая, а свой пуд весит?
Вижу свои сапоги, ступающие по сочащейся водой земле, слышу дыхание свое и
Алика, похожее на дыхание двух усталых животных. Первая: канава или ров,
заполненный водой, вот на что она похожа. Мертвая река, мертвые берега, серая
глина. Садясь с рюкзаком в лодку, чуть не опрокинулся в воду: от усталости все
движения человека делаются неловкими, а я давно уже прошел все стадии вчерашнего
"не могу".
На мокрой гусиной лайде, возвышающейся над уровнем воды едва сантиметров на
сорок, сбрасываем рюкзаки. Сил больше нет. "Пространство сделает тебя
человеком..." Ну-ну. Петька поднимается и, как безумный, бредет куда-то. Без цели.
Просто - идет без рюкзака. Навстречу ему с моря встает туман...
Одиннадцать вечера.
И все-таки мы насобирали дров на этой похожей на дно озера равнине, затянувшейся
туманом, вскипятили чай, сделав его крепким и сладким, как вино, и обжигающим
этим напитком пропихнули внутрь по бутерброду с холодной тушенкой, ибо нам нужно
было тепло. Жир, сахар - любое калорийное топливо. Согревшись, надели рюкзаки.
Как за руки, подняли за весла лодку и двинулись в туман, не веря, что вырвались
уже из лабиринта пульсирующего, как что-то жидкое-живое моря, речек и просто
болот и луж.
Но скоро - и все чаще - стали нам попадаться, мешая идти, обкатанные морем
бревна. И наконец открылась взорам гигантская песчаная коса, заваленная
выброшенным на берег лесом и мусором. Кошка. Она уходила в бесконечность за
нашими спинами и впереди открывалась бесконечностью же замытых песком,
валяющихся на песке, схлёстнутых крест-накрест или набросанных друг на друга в
шесть или в семь ярусов брёвен, средь которых брели мы в тумане, как меж какихто
немыслимых бастионов...
Я уже не способен был ни думать, ни чувствовать, но все же слабое тепло,
подобное тихому смеху, затрепетало во мне от того, что безумный наш план
добираться до западного берега по Кошке был отвергнут и нам не пришлось стать
его жертвами, влачась по этой пронизанной морским ветром, заваленной мусором
безжизненной пустыне.
В два часа ночи песок под ногами кончился, пошла тундра, и тут же обнаружился во
мху вездеходный след. Через счита
...Закладка в соц.сетях
