Жанр: Драма
Площадь диктатуры
...пустил пустую бутылку в заваленную снегом
урну у входа в магазин. Внутри было пусто и убого, как в колхозном сельпо. В дальнем конце,
привалившись грудью к прилавку, скучала пожилая продавщица в меховой телогрейке поверх
халата.
- Мне бы пару пива, - попросил Рубашкин.
- Пива не завозят, еще на той неделе кончилось, - оживилась она.
- Тогда маленькую "Московской", - заметив знакомые бело-зеленые наклейки,
обрадовался Рубашкин.
- Вы с Луны свалились? Или иностранец? Не знаете, что винно-водочные до двух не
даем?
Рубашкин посмотрел на часы - оставалось чуть меньше четверти часа.
- Я подожду, - сказал он.
- До трех! - злорадно ухмыляясь, уточнила продавщица.
- Почему? - выходя из себя, крикнул Рубашкин.
- С двух до трех обеденный перерыв! А будете выражаться, милицию вызову. Вот,
видите кнопка?
Рубашкин проглотил готовое сорваться ругательство и, выходя, изо всей силы пнул ногой
дверь. Но громкого хлопка не получилось, только скрежет проржавевшей пружины. С
наружной стороны двери намертво приклеился кусок бумаги с крупными буквами:
В семь часов поет петух,
В десять - Пугачева.
Винотдел закрыт до двух,
Ключ у Горбачева!!!
Рубашкин рассмеялся и злость, как рукой сняло. Прочитав дважды, чтобы на всякий
случай запомнить, он пошел не к морю, как собирался, а по шоссе в сторону города. Дома
стояли заколоченными, было тихо и пусто. Голые неподвижные деревья будто плыли в густом
молочном тумане.
А летом здесь все было ярким и праздничным. За голубыми или зелеными заборами
играли дети, хлопало под ветром разноцветное белье, шла отгороженная и загадочная жизнь
опрятных государственных дач. Их обитатели изредка выходили за границы своих владений и
запросто прогуливались от дома до золотистой кромки залива. Секретари райкомов, горкомов и
обкомов, утомленные работники исполкомов: Фрол Козлов, по слухам проворовавшийся еще
при Хрущеве, безвестно канувший Юрий Замчевский, полные тезки Смирновы - оба Николаи
Ивановичи, один был председателем горисполкома, другой командовал Советской властью в
области, - Василий Толстиков, придумщик суда над Иосифом Бродским, навеки впечатанный
в мировую историю громогласными призывами закрыть эрмитажные залы импрессионистов.
Здесь отдыхали Булганин, Маленков, Хрущев, Суслов, Косыгин, Андропов и многие,
многие другие - их следы давно замело мелким прибрежным песком, замыла неугомонная
финская волна.
Последними были сменивший Толстикова Григорий Васильевич Романов и Юрий
Филиппович Соловьев, бесцветный и, пожалуй, самый безобидный из всех ленинградских
секретарей, ничего плохого о нем не говорили. Впрочем, и хорошего - тоже. Даже Гидаспов,
за семь месяцев прославился больше, чем Соловьев за несколько лет!
Рубашкин помнил многих - на лето родители снимали у хозяев покосившийся сарайчик с
керосинкой и старинным примусом.
В детстве отец водил его гулять к "Арке" - так называли деревянную ротонду с
надписью "Курортный район Ленинграда". Рядом кустились чайные розы и между ухоженных
клумб замысловато извивались посыпанные толченым кирпичом прогулочные дорожки. Петру
было года три или четыре, когда на придорожном холме соорудили пятипролетную каменную
лестницу, а на самой вершине возвысился памятник Сталину. Местные обходили это место
стороной. Днем и ночью Арку и памятник охраняли милиционеры.
Однажды памятник исчез, будто его и не было. Дикий шиповник задушил чайные розы, а
ротонду потихоньку растащили на дрова. Но, удивительно: лестница осталась! Проваливаясь в
снег, Петр поднялся по ее скользким ступеням и запыхавшись, остановился.
Верхушки деревьев между шоссе и заливом едва колыхались далеко внизу, за ними
выстлалась гладь замерзшего залива, а над трубами заводов в Кронштадте клубилась дымная
мгла. Правее, на Западе было светло, и черная кромка берега тянулась до горизонта. Там, в
глубине нависших надо льдом туч пробивался багряный отблеск. Внезапно край неба озарился
красным и алым, и вслед высветилось заходящее солнце. Оно полыхало, будто языки пламени в
бушующей угольной топке, но неудержимо валилось куда-то вниз, на глазах истончаясь до
узенькой полоски. За считанные секунды оно исчезло вовсе, оставив над собой только быстро
темнеющие бордовые отблески.
"Куда все подевались?" - подумал Рубашкин, заметив что за несколько часов не
встретил ни одного человека. Даже асфальт на обычно оживленном шоссе был ровно
запорошен снежной пылью. - "Почему нигде никого нет?"
Рванул резкий порыв ветра, от которого заскрипели деревья, и высоковольтная линия
отозвалась глухим гулом осевших под наледью проводов.
Рубашкин решил не возвращаться на станцию, а пройти километров пять до Сестрорецка
и там сесть на поезд. Почти час он шел по середине шоссе, только раз уступив дорогу
встречной машине. Когда он поднялся на путепровод над железной дорогой, и внизу
засветились огни Сестрорецка, пошел косой снег, порывы ветра лепили в лицо влажные хлопья,
и от них слипались глаза.
Рубашкин чувствовал ломоту и озноб, ноги будто перестали слушаться, но он миновал
поворот к вокзалу и продолжал идти в сторону Ленинграда.
- Черт с ними! Дойду, обязательно дойду! - говорил он вслух и, пошатываясь,
вышагивал дальше.
Поздно вечером на глухом участке между Лисьим Носом и Ольгино его обогнала и
остановилась грузовая машина.
- Эй, спортсмен, как до Питера добраться и на Московское шоссе выехать? -
перегнувшись к правой дверце, крикнул шофер. - Ни хрена не слышу, залезай сюда - по
дороге расскажешь!
2.17.6 Впотьмах дорога, не скажу куда
- Смотри скорее, Лариска, - закричала Таня, - красота-то какая!
Лариса прильнула к стеклу и почти задохнулась от пронзительного чувства восторга.
Только что пробив облачность, самолет накренился в долгом развороте так, что в
иллюминаторе открылся весь Финский залив и далекая перспектива на Запад. Там, в просвете
между тучами, низко к горизонту рдел четкий круг заходящего солнца. Его свет уже был
слабым и не подкрашивал белизны снежного покрова, но в сияющем круге буйствовало
багрово-красным, и столбы света упирались в края темно-фиолетовых туч.
- С утра голова болит, не к добру, - дождавшись, пока самолет выровняется, ответила
Лариса и, стряхнув с кителя невидимую пылинку, деловито добавила: "Скоро посадка, надо
проверить салон".
- Ты, Лариска, сухая, будто песок в Каракумах, - обиженно сказала напарница. -
Бедные твои мужики: тебя трахать, как в наждачную бумагу - до крови можно стереть!
Долго не давали посадку и самолет кружил вокруг аэродрома, то и дело меняя эшелоны.
Наконец пошли на снижение, и вскоре машина мягко ткнулась в посадочную полосу. Видно,
что-то не слаживалось в диспетчерской: рулежка затянулась на полчаса, а когда Лариса
добралась до раздевалки, голова уже не просто болела - она будто раскалывалась на кусочки,
отдаваясь ломотой в подплечье. Порой темнело в глазах, и, сдавая полетные документы, она
едва понимала, что говорит старшая смены. Потом заболел живот, и она решила зайти в
медпункт, испугавшись, что ей станет плохо по дороге домой.
- А месячные у вас давно были? - вдруг спросила пожилая медсестра перед тем, как
измерить давление.
- Задерживается недели на две, - вспомнила Лариса. Такое случалось и раньше:
сказывались дальние перелеты со сменой климата и постоянная вибрация - так ей, во всяком
случае, объясняли. Но теперь был очевидный повод. Несмотря на предосторожность, встреча с
Борисом в Адлере вполне могла привести к неприятностям.
- Сходите в туалет. Похоже, у вас начинается, - посоветовала медсестра и протянула
стакан воды, чтобы запить сразу несколько таблеток. Она оказалась права, и Лариса
обрадовалась, что больше не надо тревожиться. То ли от этого, то ли подействовали таблетки,
но боль утихла, осталась только глухая тяжесть в висках и затылке. Лариса даже решила не
тратиться на такси и поехала на автобусе.
Было около девяти, когда она добралась до дома, рассчитывая проверить у сына уроки и
самой уложить его спать. Поднимаясь на лифте, Лариса почувствовала, как снова заболела
голова, и стала вспоминать, куда положила коробку с лекарствами.
Еще на площадке она услышала музыку, а когда открыла дверь, в лицо шибанул табачный
дым.
- Посмотри, кто к нам приехал! Мы тебя с обеда ждем, последнюю надежду потеряли, -
пытаясь обнять жену, сказал Николай.
Лариса ловко повернулась и вместо поцелуя сбросила ему на руки намокшее мокрым
снегом пальто. На столе в столовой громоздились остатки закусок вперемежку с
использованной посудой; две бутылки были чуть тронуты, но еще две пустых стояли на полу.
- Вот и дождались, - любезно улыбнулась Лариса Никифорову, который пытался встать
навстречу, но либо не слишком хотел, либо уже совсем не мог стоять на ногах. Он выглядел
постаревшим и обрюзгшим до неопрятности.
- Тыщу лет вас не видела. Надолго к нам из столицы? - спросила она, садясь напротив.
- Вот, Николаю рассказывал о крутых виражах. Ушел я из ЦК, теперь генеральный -
только не секретарь, а директор советско-австрийского совместного предприятия. Торгую
нынче, торгую! Родину продаю! Меняю Отечество на твердо-зеленые и свободно
конвертируемые. А ведь мог стать и Генеральным секретарем! Помнишь, Николай, как мы
мечтали до верхушки добраться, власть взять?
- Было такое, - улыбнулся Волконицкий, - но еще не вечер. Какие ваши годы Роман
Палыч?
- Нет, брат Николай, в одну реку дважды не ступишь. Да и течет вода у той реки уже не
туда, куда велят большевики - сердцем это чую, потому и ушел. Ведь не так идем и не туда. И
все знают, что не туда, а куда никто не знает...
- Помните на Съезде какой-то депутат сказал, что политика Горбачева, похожа на
самолет: с аэродрома взлетел, а куда лететь и где садиться пилотам не сказали? - спросил
Волконицкий.
- Верно сказал, - согласился Никифоров. - Но по части самолетов тут специалист есть.
Пусть Лариса рассудит.
- О чем? - спросила она, прикрывая ладонью рюмку. Она уже выпила целый бокал
сухого вина, и от запаха водки вновь подступила тошнота.
- Как о чем? О самом нашем главном. Куда летим, зачем летим, и на что сядем? - чуть
запинаясь, объяснил Никифоров.
- На что? Ясное дело - на... Не при женщине будет сказано! - вставил Николай.
- Какая она тебе женщина? Она твоя жена. Мне б такую - полгоря бы не знал! -
насупившись, возмутился Никифоров.
- Я лучше расскажу из сказки, мы недавно с Мишей читали, - примиряюще сказала
Лариса.
- Он уже спит. Мама его в своей комнате уложила, от нас подальше, - сказал Николай.
- Это о том, как Алиса заблудилась в лесу. Шла, шла - и спросить не у кого. И вдруг
увидела Кота, сидящего на ветке.
- Скажите, пожалуйста, куда мне отсюда идти? - обрадовалась она.
- А куда ты хочешь попасть? - вопросом на вопрос ответил Кот.
- Мне все равно... - сказала Алиса.
- Тогда все равно, куда идти, - заметил Кот.
- ... только бы куда-нибудь попасть, - пояснила Алиса.
- Если хочешь куда-нибудь попасть, то обязательно попадешь. Только нужно долго
идти, - сказал Кот.
Мужчины выжидающе молчали, ожидая, что дальше. Наконец Никифоров засмеялся и
поднял рюмку:
- Какая же у тебя, Колька, жена! Умница! До чего жаль, что дураку досталась. Да, не
обижайся, я же любя. Рядом с такой женщиной мы все - дурак-дураком и лопоухие. За тебя,
Ларисочка! Как, Николай, в твоей песне поется? Пусть же вечно будешь ты прекрасной, пусть
же вечно... Тьфу, забыл! Ну и черт с ним, и так все ясно...
- Подождите, я с вами, - сказала Лариса, налив себе еще вина.
- Это настоящее "Шабли", мне фирмачи из Франции ящик доставили на пробу, -
пояснил Никифоров.
Вино было прохладным, с чуть ощутимой кислинкой.
- Похоже на наше, грузинское, название забыла, - маленькими глотками выпив до дна,
сказала Лариса.
- Севрюжинкой закуси, очень хорошая севрюжина. К водочке хороша с хреном, а к
этому - без всего, чтобы рыбью нежность не испортить, - неприятно причмокнув, сказал
Никифоров.
- Вы тут без меня, я пойду чай поставлю, - поднимаясь, сказала Лариса.
- В холодильнике - торт и пирожные. Успели в "Астории" заказать. Смотри, не
копайся. Недолго! - сказал вслед ей Волконицкий.
Заглянув в зеркало, Лариса заметила, что на щеках выступил румянец, а головная боль
совсем прошла. Она попудрила лицо и решила остаться в форменном костюме. Переодеваться
на час-полтора очень не хотелось. Вдруг она вспомнила Горлова, как он целовал ее, и стало
жарко. Но мысль была мимолетной, как облачко от пульверизатора и тут же забылась.
На кухне уже все было приготовлено: чайные приборы стояли на подносе, торт и
пирожные в холодильнике были выложены на блюда, даже заварка была засыпана в
фарфоровый чайник - оставалось только залить ее кипятком.
"Все же повезло мне со свекровью, хоть и стерва", - думала Лариса, поджидая, пока
закипит вода. - А я? Еще та стервочка! Ребенка бросаю на недели, мужу изменяю и хоть бы
что, еще хочется.
От последнего она хихикнула вслух, признавшись себе, что да, очень хочется, будто
почувствовала на себе руки Бориса.
"Все-таки он смешной и очень хороший, но лучше не испытывать судьбу", -наконец
решила она и вдруг почувствовала, что ее сгибают сзади и наклоняют лицом к столу.
- Давай, давай же, - хрипел Никифоров, пытаясь задрать юбку. - Бросай своего к
черту! Что хочешь - все будет! Все для тебя сделаю. Ну давай же!
От неожиданности пропал голос, она извивалась, пробуя выскользнуть. Наконец она
развернулась лицом к нему, и он, больно выкручивая ей руки, впился ртом в ее губы. Она могла
только стонать, не в силах пошевелиться, слыша, как трещит ткань кителя и стукнулась о пол
оторванная пуговица. Вдруг одна рука освободилась, Лариса нашарила что-то за спиной и, не
глядя ударила Никифорова. Тот отшатнулся, обеими руками схватившись за лицо.
Лариса не смогла удержать истерического смеха - она влепила Никифорову тарелкой с
пирожными, и теперь разноцветный крем облепил ему всю голову и стекал на плечи и рубашку.
- Вам бы в ванной помыться не мешает, Роман Павлович, - мстительно улыбаясь,
сказала Лариса. - Потерпите, я Николая позову, он поможет.
- Что ты наделала, дура? Совсем из рук выбилась, не соображаешь, что натворила? -
Николай отвел Никифорова в ванну, и еле сдерживался, чтобы не разбудить мать.
- Он... он меня чуть не изнасиловал, - чувствуя, как подступают слезы, объяснила
Лариса.
- Подумаешь, принцесса на горошине, ее и полапать нельзя. Выпили ведь, чего не
бывает?
- Пусть других лапает, комсомолок своих, если взбредет, а меня нельзя! - слезы
катились градом, она не замечала, что кричит на мужа.
- Помолчала бы! У других - жены, как жены, а я из-за тебя вторую пятилетку выше
завсектором не расту.
- Вот и поищи другую, ее под весь Обком и подкладывай, если сам не можешь! И руки у
тебя гадкие и скользкие, скользкие! Ненавижу! - не помня себя, кричала Лариса, и, выбежав в
прихожую, судорожно, рывками натягивала пальто.
Только выбежав во двор и провалившись в снег, она заметила, что не переодела туфельки
на тонком каблуке, но даже не подумала вернуться. К счастью такси подвернулось почти сразу,
но она успела продрогнуть и ее била дрожь, может быть от волнений.
- В Авиагородок! - сказала она, едва тронулись.
- Полтинник! - категорически сказал шофер, и Лариса поняла, что спорить бесполезно.
- Сорок! - сказала она, отыскав в сумке только сорок шесть рублей с мелочью. - Или
выйду и пешком дойду!
- Ладно! Зарядим побольше, получим, сколько надо, - неожиданно согласился
таксист. - Тебе выпить нужно, давай налью - полегчает. Да, не бойся, лишнего не возьму.
Вижу, у тебя - штопор, не впротык что-то. Должны же мы помогать и за просто так!
- Спасибо! - поблагодарила Лариса. На ближайшем перекрестке шофер достал из-под
сиденья покрытую стаканом уже начатую бутылку и отлил на три пальца: "Больше не следует,
а столько - в самый раз!"
Она не ощутила вкуса, но через минуту согрелась, и снова захотелось плакать. Слезы
лились как бы сами собой, почти забылась главная причина, остался только жуткий страх
увидеть и слушать какой-то свистящий крик мужа.
- Ненавижу! Он, как слизь, и всегда ненавидела! - твердила она про себя и било
холодом, когда вспоминала про Мишу и думала, как быть с ним.
Она вышла у предполетного профилактория и вошла в вестибюль. Там никого не было, и
Лариса села ждать в кресло у окна. На улице было темно и сыро от луж и таящего снега.
Изредка взрывался ревом моторов близкий аэродром, а потом наступала тишина.
Ей стало горько и одиноко, как никогда не было. Подойдя к стойке, Лариса вытянула к
себе телефонный аппарат и, торопясь, не раздумывая, набрала выученный наизусть номер.
Щелкнуло после третьего гудка, она сперва не узнала его голос.
- Это ты, Боря? - на всякий случай спросила она, и услышав ответ, чуть не разревелась.
Боренька! Это я... я давно собиралась, но было все никак. Нет, все было не так. Но я тебя
так люблю, ты даже не представляешь, - стараясь не всхлипывать, прошептала она и медленно
положила трубку.
Наконец вышла дежурная, Валентина Александровна.
- Разве ты в рейс? Говорили, что только сегодня прилетела, - удивилась Валентина
Александровна, которую Лариса хорошо знала и поэтому не стала врать. Посокрушавшись, та
открыла пустую комнату и ушла. Лариса разделась и, дрожа от озноба, легла под чуть влажное
одеяло.
Около четырех ее разбудила дежурная.
- Твой приехал! Требует! Я ему и так и эдак, мол, нельзя, не положено. А он, говорит,
все разнесу, пусть хуже будет, если жена не выйдет. И такой из себя расхристанный, даже
жалко стало. Ты уж выйди, поговори. А если сильно не бил, так и поезжай с ним домой,
успокой - видно, что совсем не в себе. Чего в жизни с кем не бывает?
2.17.7 Перед полуночью
Совещание было недолгим, но сверх намеченных тридцати затянулось почти на сорок
минут. Началось с короткого доклада генерал-майора Голубева о ситуации, сложившейся после
предательской публикации в "Литературке". Голубева сменил начальник отдела Особой
инспекции, - по сложившейся традиции его фамилию прилюдно не называли, - который
разложил по полочкам, кто в чем прокололся и зачитал проект приказа по кадрам.
- Какие будут вопросы? - оглядев собравшихся в зале, спросил Сурков.
Никто не шелохнулся, и если бы не зима, то было б слышно, как летит муха.
- Если вопросов нет, я подписываю, - объявил Сурков.
- Майор Арцыбулин! - скомандовал начальник Особой инспекции, едва Сурков
оторвал перо от бумаги.
- Я! - встав навытяжку, хрипло ответил тот.
- Сдать оружие, удостоверение личности и служебные документы!
- Разрешите, товарищ генерал...
- Проводите его! - приказал особист. - А по дороге разъясните сотруднику... - э-э-э,
бывшему сотруднику, порядок увольнения из Органов. Сдавайте дела, Арцыбулин. Остальное
- в рабочем порядке.
Стук каблуков двух сотрудников Особой инспекции провожал уход Арцыбулина. Он шел,
сосредоточенно глядя в пол, будто опасаясь споткнуться, и на него никто не смотрел. В
гробовой тишине маслянисто щелкнула дверь, и шорох облегчения пронесся по залу.
- Подполковник Марков! - раздалось после недолгой заминки. - Разрешите вопрос,
товарищ генерал!
Сурков неодобрительно взглянул на поднявшегося в задних рядах непомерно тучного
офицера и молча кивнул.
- За что наказан подполковник Коршунов? Он ведь не участвовал в реализации...
Генерал Голубев приподнялся, чтобы осадить подчиненного, но Сурков тронул
заместителя за локоть и, кашлянув, ответил:
- Вопрос не по существу, но вопрос правильный, и на него надо ответить. Да, Коршунов,
не был задействован в активных мероприятиях, но фигуранты - с его "земли", из его зоны
ответственности. Переводя, - подчеркиваю: не наказывая, а переводя, - подполковника
Коршунова на другую должность, хочу напомнить линейным подразделениям: все, что делается
на закрепленной территории - ваша забота. Подчеркиваю - все! Вне зависимости от того,
какая служба проводит у вас операцию! Прошу всех учесть и принять к сведению. Понятно,
товарищ подполковник?
- Так точно, товарищ генерал! - пытаясь вытянуться по стойке "смирно", откликнулся
Маркин и, тяжело опустившись на стул, достал носовой платок утереть вспотевшее лицо.
- Распустились! Не офицеры, а беременные бабы, - сказал Сурков Голубеву.
- Марков очень толковый и работящий следователь. Вот и надорвал сердце. Месяц
отлежал с гипертоническим кризом, только что из госпиталя. Видно придется комиссовать, а
жаль, очень жаль, - тихо ответил Голубев.
- Если характеризуете положительно, то перед увольнением представьте к
внеочередному званию. Толковых людей надо ценить, чтобы другим в назидание, - вставая,
заключил Сурков.
- Товарищи офицеры! - скомандовал заместитель Суркова по службе.
Не в лад загрохали стулья. Все встали, приветствуя уходящих из зала генералов.
- Пронесло! - уже выходя, расслышал Сурков чей-то облегченный возглас.
Дверь отворилась без стука, едва Сурков сел в свое кресло.
- Явился, аки привидение, - улыбаясь, повторил старую армейскую шутку начальник
Особой инспекции.
- Заходи, Михал Матвеич. Погоняй чаек, пока я читаю, - махнул ему рукой Сурков.
Пока помощник возился с чаем и закуской, Сурков открыл принесенное особистом личное
дело. Пропустив пару десятков листов, подколотых сверху, Сурков остановился на документе,
составленном несколько лет назад.
Сов. Секретно. Экз. - единств
СЛУЖЕБНАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА
на майора КГБ СССР Кошелева Павла Константиновича - оперативный
псевдоним - Коршунов Павел Васильевич (Николаевич)
Кошелев Павел Константинович, 1952 г.р., русский,
член КПСС, образование высшее, женат, имеет сына,
воинское звание - майор, проходит службу в
должности заместителя начальника отделения
5- й службы УКГБ с 1979 г.
Кошелев Павел Константинович родился 26 сентября 1952 года в поселке Назия
Волховского района Ленинградской области в семье служащих. После окончания
средней школы поступил на юридический факультет Ленинградского
государственного университета, который окончил с отличием в 1974 году по
специальности "юрист-правовед".
В том же году после проведения специальных проверочных мероприятий
зачислен в УКГБ по Ленинграду и Ленинградской области. Стажировку с
исполнением обязанностей по направленности 5-й службы прошел успешно,
зарекомендовав себя энергичным и добросовестным сотрудником.
Принимал непосредственное участие в ряде оперативных разработок и их
реализации, связанных с предотвращением идеологических диверсий, с
распространением антисоветских и иных запрещенных материалов, а также с
противодействием распространению нездоровых настроений в среде творческой
интеллигенции, включая выявление и нейтрализацию их активных носителей. В своей
работе тов. Кошелев особое внимание уделял работе с неформальными
объединениями и отдельными группами негативной направленности.
По инициативе и при участии тов. Кошелева П.К. был проведен широкий
комплекс мероприятий по установлению контроля над определенными кругами
ленинградской молодежи с неустановившимися мировоззренческими ориентирами. В
частности, в тесном взаимодействии с отраслевыми отделами ОК КПСС и ОК
ВЛКСМ были организованы: объединение самодеятельных литераторов "Клуб-81",
Товарищество экспериментального изобразительного искусства, а также
музыкальный рок-клуб.
В результате соответствующих оперативных мероприятий, смело и решительно
проведенных под руководством тов. Коршунова, действовавшего в негативной среде
под прикрытием ОК ВЛКСМ и Управления культуры Ленгорисполкома, резко
повысился уровень агентурных разработок, пресечены попытки западных спецслужб
повлиять на умонастроение отдельных категорий советских людей, негативные
процессы среди творческих работников и работников идеологического фронта были
взяты под усиленный контроль.
Следует отметить глубокие знания особенностей контрразведывательной
деятельности, незаурядное мастерство, выдумку и предприимчивость, постоянно
проявляемые тов. Кошелевым П.К. при планировании, также личное мужество при
проведении оперативно-агентурных, установочно-розыскных и вербовочных
мероприятий.
В условиях обострения идеологической борьбы под руководством и при
непосредственном участии тов. Кошелева П.К. были арестованы и привлечены к
уголовной ответственности свыше 30 человек; в отношении более чем 160 проведено
профилактирование различных категорий.
В числе указанного контингента - организаторы так называемого
"феминистского" клуба "Мария" и издатели подпольного журнала антисоветской
направленности с аналогичным названием Н. Лазарева и Г. Григорьева, бывший член
СП СССР Л. Друскин, редакторы подпольного Информационного бюллетеня Долинин
и Евдокимов, распространитель антисоветской литературы М. Поляков,
диссидентка-антисоветчица Ю. Вознесенская, распространитель непристойных и
антисоветских картин Г. Михайлов и другие, изобличение и осуждение которых было
с удовлетворением встречено общественностью, получило положительную оценку в
советской и партийной печати.
Плановые задания по вербовке агентуры и привлечению доверенных лиц
выполняются тов. Кошелевым П.К. с показателями не ниже, чем 107,6 %. Он
блестяще владеет различными видами боевых единоборств, является мастером спорта
СССР по самбо, постоянно совершенствует морально-психологическую,
политическую и физическую подготовку
Тов. Кошелев П.К. пользуется заслуженным авторитетом и доверием в
коллективе, неоднократно избирался в выборные органы, был секретарем
комсомольской организации Управления, будучи членом парткома Управления,
отвечал за культурно-массовую работу.
Характеристика выдана в связи с представлением к награждению почетным
знаком "70 лет органам ВЧК-ОГПУ-КГБ".
"..."
- Черт ногу сломит, прежде чем до сути доберешься. Разве ж можно так о живом
человеке? - сбросив очки на стол, воскликнул Сурков.
- Кадры - дело тонкое. Не мы придумали, не нам изменять, - дружелюбно
откликнулся особист.
- Скажи, Михал Матвеич, по человечески: можно с Кошелевым кашу сварить или нет? Я
тут, понимаешь, глубокую комбинацию задумал, хочу его задействовать.
- В принципе я бы хара
...Закладка в соц.сетях
