Жанр: Драма
Площадь диктатуры
...ихайлову вменили статью 93 Уголовного кодекса. Больше года Михайлов
просидел в "Крестах", подвергаясь изощренному психологическому давлению.
В сентябре 1996 года президент Франции Миттеран уговорил Горбачева освободить
узника совести Михайлова, и его выпустили на свободу. Уголовное преследование было
прекращено через десять лет после первого ареста Михайлова...
В редакцию Рубашкин приехал после трех. Номер уже сдали, и Кокосов ушел. Подумав,
Петр решил отнести рукопись Грачеву, благо тот еще был на месте.
Прочитав статью, он вернул ее Рубашкину:
- Печатать не будем!
- Плохо написано? - спросил Рубашкин.
- Написано как раз неплохо, бойко написано. Только как же мы этот материал проверим?
Ведь, как я понял, вы используете только один источник - Михайлова. А что, если он врет,
или ошибается? Нет, в таком виде ваша статья непечатна.
- К главному редактору идти бесполезно? - спросил Рубашкин.
- Если не соберете убедительных подтверждений, то советую вообще никому это не
показывать.
- Нет времени! Кошелев баллотируется на председателя райсовета, статья нужна до дня
голосования, - воскликнул Рубашкин.
- Не подумайте, что я чего-то боюсь. Но печатать непроверенный материал такого
содержания? Ни одно серьезное издание на это не пойдет, поверьте моему опыту, - объяснил
Грачев.
- Ничего нельзя сделать? - спросил Рубашкин.
- Попробуйте обратиться в какую-нибудь мелкую газету, из новых, вдруг повезет.
Конец этого и весь следующий день Рубашкин ходил по редакциям. Где-то отказывали
сразу, где-то просили оставить рукопись, но надежды на быструю публикацию не было.
А еще через день позвонил Вдовин.
- Завтра выборы в райсовете. Что-то они заторопились - наверное, узнали про твою
статью. Мы с Жорой пойдем, будем выступать, - сказал он.
- Это что-нибудь изменит? - спросил Рубашкин.
- Вряд ли, но не сидеть же сложа руки, - ответил Вдовин.
Рубашкин обещал придти к началу заседания, но утром позвонил Кокосов и велел, все
бросив, мчаться в Ленсовет: там намечалось обсуждение их газеты - отдавать ее горсовету или
нет.
4.19 Праздник на нашей улице
Павел Константинович принимал поздравления. Поздравлять начали, едва
председательствовавший на сессии - самый старший из депутатов, ветеран Великой
отечественной войны, огласил число голосов "За", "Против", "Воздержался" и, зачитав проект
решения, предложил утвердить их посредством открытого голосования.
Первым, как и положено, поздравил Котов. Крепко пожав Кошелеву руку, он отодвинул
от микрофона уже не нужного председательствующего.
- Товарищи депутаты! Ваш выбор свидетельствует - что бы там ни врали всякого рода
отщепенцы, - ваш выбор свидетельствует о нерушимости ленинского блока коммунистов и
беспартийных !
В зале послышался шум. С десяток депутатов вставали с мест и по одному выходили из
зала.
- Пусть уходят! Обойдемся без них, - не смутившись, продолжал Котов. - Сегодня
они ушли с первой сессии районного Совета народных депутатов, а завтра им придется уйти из
нашего великого города. А кто не захочет, тем поможем! Судя по вашей реакции, депутаты
мою инициативу поддерживают. Но ставить на голосование пока преждевременно, тем более,
что председатель райсовета еще не заступил на должность. Вот, когда приступит, разберется,
тогда и проголосуем. Да так проголосуем, что в нью-йорках и тель-авивах стекла из окон
посыпятся, а во всем мире воздух чище станет! - Котов сделал паузу, дав собравшимся вволю
отсмеяться.
- Спокойно, товарищи! Несколько минут тому назад я позвонил товарищу Гидаспову и
доложил о результатах выборов в нашем райсовете, - дождавшись, пока зал успокоится,
продолжал Котов. - Борис Вениаминович выразил чувство глубокого удовлетворения
результатами голосования и поручил мне от имени бюро Ленинградского Обкома КПСС
сердечно поздравить товарища Кошелева с избранием на высокий и ответственный пост. Он
очень огорчен, что не может сегодня приехать - готовится к внеочередному пленуму ЦК
КПСС, который откроется завтра. Думаю, что в такой аудитории можно сказать, что ожидается
принятие очень важных решений, в том числе - по кадровым вопросам. Поэтому разрешите от
вашего имени передать Центральному Комитету нашей партии, что депутаты Петроградского
районного Совета будут и впредь неустанно бороться за победу коммунизма, останутся верны
заветам наших отцов и дедов.
В заключение от себя лично хочу пожелать Павлу Константиновичу больших успехов в
трудной работе на благо ленинградцев и жителей нашего района!
Котов подошел к Кошелеву и, обняв его, трижды по-русски расцеловал в обе щеки. В зале
захлопали, и председательствующий в последний раз объявил перерыв.
- А после бразды, так сказать, правления перейдут уже к законному, так сказать,
председателю, - сквозь нарастающий шум медленно выговорил ветеран.
Через двадцать минут Кошелев уже сидел в президиуме и вел заседание сессии,
удивляясь, как легко это получается. Вопросы были пустяковыми: "Об утверждении положения
о конкурсе на должность председателя райисполкома", "О формировании постоянных
депутатских комиссий", "Об утверждении количества депутатов работающих в районном
Совете на постоянной основе" и прочее в том же духе. Все было заранее подготовлено, проекты
решений и фамилии записанных на выступление были заботливо и аккуратно напечатаны
заранее.
Управились быстро. Еще не было пяти, когда повестка дня оказалась исчерпанной, и
Кошелев объявил заседание закрытым.
Заведующая канцелярией, полная женщина лет сорока проводила Кошелева в его новый
кабинет. Раньше в нем располагался председатель исполкома, но за несколько дней успели
сделать косметический ремонт и расставить новую мебель. Неприметная дверь в углу кабинета
вела в небольшую комнату отдыха. Там было тихо и покойно. Только, опустившись на мягкий,
импортный диван, Кошелев почувствовал, что устал, и решил до начала банкета отдохнуть
здесь, не заезжая домой.
Он закрыл глаза и расслабился, но события минувшего дня не отступали.
"Все-таки испортили настроение", -раздраженно подумал он вспоминая, как несколько
депутатов пытались обвинить его в каких-то неведомых преступлениях. Даже притащили
уголовника Михайлова, требовали дать ему слово. А зачем давать слово постороннему?
Михайлов пытался скандалить, но два товарища вежливо помогли ему выйти из зала.
Тогда к микрофону прорвался какой-то нечесаный депутат. Что ж, депутату не откажешь,
любой депутат, даже пострадавший в свое время от органов - разумеется, справедливо
пострадавший - имеет право высказать своем мнение.
Ну, рассказал нечесаный, что он в течение нескольких лет работал во враждебной среде
под псевдонимом Коршунов, и что? Разве это секрет? Разведчики меняют имена, как перчатки в
ненастный день, это их долг.
Кошелев так и ответил: мол, выполнял возложенные на него служебные обязанности. Да,
на основе добытых им данных кое-кого сажали. Но, во-первых, сажал не Кошелев, сажал
народный суд, руководствуясь советскими законами. А, во-вторых, сажали валютчиков,
спекулянтов и шпионов, матерых врагов советского государства, подрывавших
государственную безопасность. Честных людей, пусть даже оступившихся, не сажали, их
берегли, с ними проводили профилактические мероприятия, вовремя предостерегали от
ошибок. Взять, например, того же Горлова! Ведь, его не посадили, хотя было за что, даже
ДОР на него завели, где он проходил как "Звездочет".
Кошелев вспомнил, с какой благодарностью - прямо на лице была написана - слушал
его Горлов во время встречи с кооператорами района. И - какой же молодец - словом не
обмолвился, что знакомы! Да, настоящие советские люди умеют ценить помощь, оказанную
органами!
"Надо будет подойти к нему на банкете, на виду у всех тепло поприветствовать", -
решил Кошелев, вспомнив, что продукты и вино для сегодняшнего вечера выделил именно
Горлов за счет своего совместного предприятия.
Кошелев улыбнулся, вспомнив, как ловко отбрил того демагога. Добрых четверть часа тот
бубнил с трибуны, до хрипоты обвинял во всяких грехах, будто Кошелев виноват в репрессиях
37-го года и, вконец заговорившись, вдруг ляпнул, что Кошелев манипулирует людьми,
умеет-де так доходчиво объяснять все людям, что они ему верят.
На всю предыдущую чепуху Павел Константинович ответил коротко и с достоинством:
дескать, у некоторых рыб очень большая голова, но она лишена разума, как это случается с
некоторыми людьми, в чем уважаемые депутаты только что могли убедиться. Все засмеялись, а
нечесаный стал что-то выкрикивать, снова рвался к микрофону. Его, было, хотели вывести, но
Кошелев вежливо заметил: "Я же вас, уважаемый коллега, не перебивал, дал вам возможность
высказаться. Если вы не уважаете меня, так окажите уважение основному принципу
демократии - свободе выражать свое мнение!" Ответить было нечего и Кошелев продолжал,
зацепившись за последние фразы этого клеветника: "Кто же вам, демократам, мешает говорить
так, чтобы люди вас слушали и понимали? Людям нужна правда, нужно, чтобы о них
заботились, вникали в их нужды и сокровенные чаяния! Ведь, любой человек знает, что ему
нужно, но большинство может быть подавлено этим знанием. Поэтому они и доверяют власть
своим избранникам, тем, кто ощущает смысл и цель жизни в осознании того, что служат людям.
И чтобы изменить жизнь людей к лучшему, их надо любить, влияя на них пропорционально
внутренней убежденности и любви к ним!".
В итоге избрали подавляющим большинством голосов. Даже сомневающиеся - были и
такие - проголосовали "За"! А десяток голосов "Против"? Так, это даже хорошо, что не
единогласно - говорит о свободе мнений, о плюрализме. Кому это мешает?
"Никому!" - сам себе ответил Кошелев и подумал, что не было бы нынешнего разгула
вседозволенности и нигилизма, если б вовремя прислушались к его предложениям. Сколько
рапортов он написал, сколько врагов нажил, убеждая руководство, что воспитывая у людей
стремление к одной цели - торжеству коммунизма - нужно дать возможность каждому
оставаться самим собой, разумеется, в пределах дозволенного. Ведь личность реализует себя
социально только тогда, когда она свободно и полно раскрывает свою индивидуальность,
гордится собственной неповторимостью и нестандартностью. Не надо кроить всех на один
аршин - это пригибает людей, делает их духовно стреноженными, общественно пассивными.
А от общественной пассивности до враждебной позиции - всего один шаг. В конце концов он
делом доказал правильность своей позиции. Его работа среди творческой интеллигенции
обогатила КГБ бесценным опытом. Правда, воспользовались этим опытом плохо, очень плохо.
Теперь спохватились, даже либерально-демократическую партию помогли организовать с
целью подлинно демократической многопартийности, да поздно!
"Ну, ничего, еще не все потеряно! Точнее, ничего не потеряно, пока сохранено
главное", - неторопливо и умиротворенно думал Кошелев, не замечая, что засыпает.
"Я хочу, чтобы на протяжении веков продолжали спорить о том, кем я был, о чем думал и
чего хотел", - вдруг услышал он свой собственный голос.
- Часто люди падают с большой высоты из-за тех же недостатков, которые помогли ее
достичь, - ответил высокий человек в мятом пиджаке и вытертых на коленях, давно не
глаженых брюках.
"Это Рубашкин! Та самая шелупонь, которая пыталась напечатать про меня пасквиль", -
догадался Кошелев.
Лицо человека было крупным, с четкими чертами, но было невозможно составить
словесный портрет: контур не различался - то ли овальный, то ли треугольный, носогубных
складок не было вовсе, а цвет волос - неопределимый. Глаза человека метали молнии.
"Не могу же я сказать, что у него в глазах молнии! Наружка меня на смех
поднимет", - ужаснулся Кошелев.
- Лучше заслужить почести и не получить их, чем пользоваться почестями
незаслуженно, - нравоучительно сказал человек и помолчав, добавил: - Вашу ценность,
гражданин подполковник, определяет не то, что вы получаете, а то, что вы отдаете обществу.
- Я все отдам обществу, все до последней капли крови, а если потребуется, то и
жизнь! - воскликнул Кошелев и услышал тоненькое мелодичное треньканье.
Еще не совсем проснувшись, он схватился за стоявший рядом телефон.
- Ну, как настроение у именинника? - раздалось в трубке.
- Бодрое, товарищ генерал-майор! Готов к выполнению Ваших служебно-оперативных
заданий, - узнав Суркова, ответил Коешелев.
- Во-первых, не генерал-майор, а генерал-лейтенант...
- Извините, товарищ генерал-лейтенант! Разрешите поздравить?
... а во-вторых, оперативных заданий больше не будет, - сделав паузу, Сурков добавил:
- Будут служебно-боевые задания - понял? - боевые! Готовься!
- Есть готовиться к служебно-боевым заданиям, - четко ответил Кошелев, но генерал
уже повесил трубку.
4.20 Все прекрасный май вернет, что забрал декабрь суровый.
По дороге в аэропорт Горлов заехал за Ларисой. Времени едва хватало, чтобы выпить
кофе, и через четверть часа они уже выехали.
- Как блуждающие звезды: то вместе, то снова врозь, - прощаясь, говорила Лариса. -
Всякий раз сердце щемит, будто навек.
- Почему же навек? Я дня за два управлюсь. Улажу дела в штабе и отправлю корабль в
предпоследний путь. Ты не представляешь, как он мне осточертел. Возьму топор и сам отрублю
швартовые. Пусть железяка плывет по Белому морю, а мы тем временем успеем слетать в
Самарканд. Ты говорила, что рейс на шесть дней? - сказал Горлов.
- Если график не переменят, - уточнила Лариса. - Я тебе все покажу и отведу в
настоящую чайхану. Вообще-то, женщин внутрь не пускают, но меня чайханщик знает.
Лариса проводила Горлова до трапа и стояла, пока не увидела его в иллюминаторе. Их
самолеты взлетели с пятнадцатиминутным интервалом. Первый, сделав крутой разворот в
Пулковской зоне слежения, взял курс на Север. Второй, плавно набирая высоту и часто меняя
эшелоны, в конце концов вошел в коридор, прозванный пилотами "курортным". По нему
летали на Кавказ и обратно.
Через час их разделяло больше двух тысяч километров. На широте Москвы влетели в
ночь, мириады огоньков мерцали под крылом, и Луна на ущербе светила высоко впереди. А над
Кольским полуостровом было светло и празднично от незаходящего солнца.
- Вот и лето пришло, - не отрываясь от иллюминатора, сказал Горлову сосед. - Весной
солнышку радуемся, а летом не знаем, куда от света укрыться. Сколько живу на Севере, а, как
наступит Полярный день, так спать не могу, часами ворочаюсь, и все зря.
"В конце концов, наша жизнь есть только то, что мы о ней думаем", - сам себе сказал
Горлов и достал из портфеля бумаги. Вскоре на табло зажглись предупреждающие надписи,
худенькая стюардесса прошла по салону, проверяя, пристегнулись ли пассажиры ремнями, как
положено по инструкции.
"Господи, неужели все получилось? Неужели успеваем?" - думал Горлов, вспоминая,
что должен сделать. И хотя никаких неприятностей не предвиделось, он снова почувствовал
тянущую тревогу. Самолет тряхнуло, земля стремительно приближалась, и вдалеке показались
строения аэродрома.
- Вроде, есть погода! Сейчас маленько покружим, и дома! - громко сказал сосед. - И
все будет путем!
- А куда ж оно денется? - откликнулся кто-то сзади. - Некуды ему деваться!
"Еще месяц-полтора, и все закончится. Корабль разделаем, отойдет по назначению, тогда
и буду решать", - подумал Горлов, вспомнив вчерашний разговор с Салье.
Он сперва не поверил, дважды переспросил и, выслушав, удивился. Салье сказала, что
Ленсовет формирует новое руководство горисполкомом, что скоро объявят конкурс, и она
хочет, чтобы Борис Петрович подал документы.
- На какую работу? - спросил Горлов.
- Заместителем председателя горисполкома. Вероятнее всего - по агропромышленному
комплексу, - ответила Салье.
- Что это такое? - изумился Горлов.
- Снабжение города продовольствием и вся пищевая промышленность. - Мне говорили,
что у вас налажены связи с Краснодарским краем. Нужно наладить дело так, чтобы оттуда в
Ленинград завозили продукты. Как можно больше продуктов! Вернетесь из командировки,
сразу же позвоните. Я приму вас вне всякой очереди, - перед тем, как попрощаться, сказала
Салье.
"Да, вернусь и буду решать. Может карта так легла, и прав был Рубашкин, когда говорил,
что рулить мне исполкомом?" - самолет тряхнуло о посадочную полосу, и Горлов стал
собираться.
"Вам в Мурманск или куда еще? - спросил сосед и, услышав, что в Мурманск,
предложил взять такси поровну.
- Меня встретят... Уже встречают! - воскликнул Горлов, разглядев в конце полосы
черную "Волгу" и рядом двоих в черной форме.
"Надо позвонить домой, узнать выздоровел ли Никита. Не забыть бы, как в прошлый
раз", - отстегивая пряжку ремня, подумал Горлов.
Решение о передаче "Вечерки" Ленсовету вышло, но в положении Рубашкина ничего не
изменилось. Кокосов пару раз ходил к главному редактору, но, возвращаясь, разводил руками и
говорил, что штат и фонд зарплаты еще не утверждены, надо ждать.
Тем временем Таланова избрали председателем комиссии, и чуть ли не каждый день он
передавал Петру разные документы. Похоже, Таланов всерьез решил взять Рубашкина к себе.
Нужно было только сделать хороший доклад о городской торговле и снабжении
продовольствием для депутатов, чтобы они утвердили Петра в должности.
"Ну, что ж, лучшего варианта не предвидится, а разобраться сумею, в конце концов, не
высшая математика: сколько с одной базы убыло столько на другую никогда не прибудет! По
дороге пустят налево, а что не успеют, спишут на утряску-усушку и естественную убыль", -
думал Рубашкин, готовя для Таланова очередной обзор, на этот раз - о закупках сырья для
кондитерских фабрик.
Перед праздниками редакция опустела. Между 1-м и 9-м мая выходил только один номер.
Поэтому штатные сотрудники разъехались кто куда. Кокосов на военном самолете улетел
писать репортаж о войне в Нагорном Карабахе и перед уходом бросил на стол толстую папку с
читательскими письмами.
- Отбери, что пишут ветераны, и сделай подборку ко Дню Победы. Я с Главным
договорился - неси прямо к нему, а то он тебя совсем не знает. За кого, говорит, хлопочешь,
если я твоего Рубашкина в глаза ни разу не видел, - объяснил Кокосов.
Петр знал, что в ближайшие две недели в Ленсовете ничего не сдвинется, и возражать не
стал. Чертыхаясь над неразборчивыми каракулями, он рассортировал письма и отобрав
обычные - такие печатались каждый год - перепечатал необходимое число строк.
Закончив, он отнес папку в архив и отдал рукопись в секретариат.
Но перед тем, как уйти, заметил на столе несколько оставленных писем.
"Зачем я их отложил? - подумал Рубашкин и стал читать. Что-то странное было в
страничках, исписанных вкривь и вкось, со множеством ошибок и помарок, они завораживали
своей простотой, но в каждом будто умещалась история какой-то незнакомой Петру жизни. Он
просидел до самого вечера, захватив с собой два письма, оба от пожилых женщин.
"Это письмо для меня равно покаянию. Вдруг случится чудо, и его прочитает
обиженный мною когда-то человек и поймет мою боль.
Это было весной 45 года. Мне исполнилось тогда 17 лет, и я написала письмо на
фронт - многие мои ровесницы так делали. Ответ пришел скоро. Только позже я
поняла, что письмо было совершенно чудесное. Его написал совсем юный солдат,
может быть, мой ровесник. Но тогда оно мне не понравилось, показалось манерным и
вычурным - слишком часто в нем употреблялись слова вроде "сударыня" или
"благодарствуйте".
Я сочинила такой, знаете ли, менторский ответ, не помню уж какой, что письмо
безграмотное, что надо учиться русскому языку, как и положено комсомольцу и
советскому солдату, а мне с невоспитанным человеком переписываться скучно... И
отправила эту бессердечную чушь на фронт! Не могу теперь объяснить, как тогда
рука поднялась. Каково было получить мои наставления в том аду, который был в
конце войны для наших солдат. А вдруг тот мальчик прочитал мое письмо и погиб на
подступах к Берлину?
Только спустя долгое время жестокость моего поступка и стыд дошли до меня...
Ведь настоящая женщина обязательно добрая!
Теперь мне уже 62 года, жизнь сложилась неплохо: семья, дети, внуки, все живы
и здоровы. Но самым большим желанием остается найти того солдата и попросить
прощения за то непоправимое бесчеловечное девичье легкомыслие. Ах, если б он
только знал, как я корю себя всю-всю свою жизнь.
Вера Сергеевна Петрова, г. Ленинград
Уважаемая редакция! Пишет вам Макарова Людмила Владимировна,
проживающая в г. Луга Ленинградской области, улица Бакинских коммунаров, дом
21.
В 19 лет я вышла замуж, в 20 у меня родилась дочка. Муж в ней души не чаял, не
мог надышаться на нас обеих. Счастливей меня, казалось, не было никого на свете. Но
длилось это совсем недолго. Началась война и муж ушел на фронт. Через полгода
перестали приходить письма, а потом я узнала в военкомате, что муж ранен и лежит в
госпитале. Ехать через всю страну было невозможно - не отпускали с работы, да и
дочку не с кем оставить.
А потом от мужа пришло письмо, что он встретил другую женщину. Наверное
мне надо было перетерпеть или как-то бороться за свое счастье, но я была потрясена и
растеряна. Добилась перевода в другой город, собрала чемодан - мы все время жили
у его родителей - взяла дочку и поминай, как звали.
После войны он меня разыскал, приехал повидаться с дочкой, просил простить и
не разрушать семью, а уезжая сказал: "Я чувствую, ты меня никогда не простишь и
больше ко мне не вернешься".
После его отъезда я кляла себя за гордость, надеялась, что он вернется и позовет
меня. Через полтора года, назло ему, я вышла замуж за другого.
Мой второй муж, очень добрый, ласковый и заботливый человек. Относится ко
мне - лучше и желать нечего. Любит мою дочь и нашего с ним сына.
Дочь давно вышла замуж, сын женился, я уже трижды стала бабушкой.
У нас трехкомнатная квартира, дача, машина, в семье достаток, чего еще надо? Но
не было и нет у меня того счастья, что было. Лет восемь назад случайно от своих
старых знакомых узнала, что мой первый муж жив и здоров, но живет один, второй
раз так и не женился. Сколько лет прошло, но душа болит и разрывается на части.
Полетела бы я к своему любимому...
Но как я могу лишить всех близких любви и домашнего очага? Что же мне
делать? Мне скоро семьдесят, первому мужу почти столько же. Душой чувствую, что
он до сих любит меня, как и я его. И хоть остаток жизни мы могли бы быть вместе. Но
это не по-людски, это невозможно, и судьба опять наказывает нас, на этот раз -
навсегда.
За что?
"... и судьба опять наказывает нас, на этот раз - навсегда. За что?" - повторял про себя
Рубашкин и не понимал о ком и кого он спрашивает.
4.21 Надо что-то предпринять
Сурков долго не замечал, как изменилась его жизнь. Он уже давно не читал по утрам
иностранные газеты, разве что бегло просматривал заранее подготовленные референтами
вырезки. Завтраки и обеды проглатывал наспех, порой не замечая, что ест. Его рабочий день
редко заканчивался до десяти-одиннадцати вечера, и почти все выходные он проводил на
службе.
Если бы кто-то догадался спросить, что с ним случилось, Сурков бы только пожал
плечами: мол, ничего не случилось, все по-прежнему. Однако в глубине души понимал, что
события, в центре которых он оказался, завлекли его, как темный, крутящийся омут опытного
пловца, как азартного игрока колесо рулетки.
И неудивительно: ставка была высока, как ничто другое - на кону была власть, которую
Сурков ощущал, как право и возможность вершить судьбы миллионов одним словом, а в идеале
- одной мыслью, даже невысказанной.
"Власть может быть мелкой, для многих она призрачна, но только единицы узнают
подлинную Власть как слияние самых смелых желаний с их осуществлением", - прочитал
когда-то Сурков и запомнил на долгие годы, не слишком вникая в смысл, и только теперь
осознал, что это значит.
Он чувствовал, что прежний уклад отжил свое, что наступают новые времена, контуры
которых еще неразличимы за шелухой словесных баталий и лозунгами амбициозных, но в
общем полуграмотных людей, именующих себя политиками.
Сурков видел глубину и подлинную суть событий глубже и четче, чем остальные. Порой
ему казалось, что он понимает происходящее даже лучше членов Политбюро - мечущихся и
напуганных не столько уже происшедшими, сколько грядущими переменами. Во всяком
случае, намного лучше Горбачева - Президента СССР и все еще - видно, по недоразумению
- Генерального секретаря партии. Прежний ореол рассеялся, и порой, глядя в телевизор,
Сурков уже не узнавал того Горбачева, которого запомнил по встречам и беседам в Лондоне.
Президент СССР по-прежнему выглядел уверенным и вроде бы знал, что надо делать. Но
Сурков видел нервные, совсем не заметные неопытному глазу жесты, едва угадываемую
суетливость и обваливающееся на аудиторию многословие, в котором терялась мысль;
возможно, что ее и не было вовсе. Да, это был не тот Горбачев, каким его увидел мир всего пять
лет назад: "Больше прогресса, больше ускорения, больше социализма! Гласность, перестройка,
новое мышление!"
А мышлением сыт не будешь! Все тревожней становилась закрытая для других
информация об истинном положении в СССР. Сурков знал, что высшее руководство
отгородилось от аналитических обзоров, регулярно составляемых в Центральном аппарате КГБ.
Члены Политбюро и, прежде всего, сам Горбачев не хотели знать правду, поскольку знание
требовало немедленных и адекватных действий. Но никто не знал, где, как и какими средствами
надо действовать.
В последней справке аналитики КГБ уже, не стесняясь, резали правду-матку: "Сегодня
внутренний потребительский рынок практически полностью разрушен. Среди многих
факторов, усугубляющих ситуацию, на первом месте - бесконтрольное впрыскивание в
народное хозяйство инфляционной денежной массы, полученной в результате эмиссии, которая
не обеспечена товарами и услугами. В последние месяцы стремительно растет количество
денег, выплачиваемых населению, но ограниченный дефицитом потребительский рынок
надламывается под напором денежного противостояния.
Попытки Госком
...Закладка в соц.сетях
