Жанр: Драма
Площадь диктатуры
...ктеризовал парня положительно. Но надо смотреть по какой
линии. На заграницу или по направленности 2-й службы я бы воздержался.
- Почему?
- По складу характера он нуждается в коллективе. Как говорят наши психологи -
"человек команды". Кстати, и коллектив нуждается в нем. Если, где собирается компания, то
Паша всегда тут, как тут. Гитара, песни - все при нем. Как говорится, первый парень на
деревне... на русской деревне! А в загранке не потянет, нет не потянет.
- И черт с ней, есть у нас еще дома дела! Они важнее. Кстати о делах: помнишь наш
пароль для явки в этом, - как его - в Суррее?
- А то! Разве ж забудешь: "Дело было вечером, делать было нечего!" - ухмыльнулся
Михаил Матвеевич
- Мне как раз шотландского привезли, "Блю лейбл"! - сказал Сурков, доставая из сейфа
квадратную бутылку. - Вечно путаю, где "блю", а где "бля". Эх, раньше водку делали!
Вспомнишь - слеза прошибает. Впрочем и виски неплохо.
- Самый генеральский напиток. Нам, полковникам не положено.
- Брось, Михал Матвеич! Такой полковник трех генералов стоит. А твой тонкий намек
понял: завтра пришлю, чтобы нашу с тобой молодость не забывал.
За разговорами выпили почти всю бутылку, и, проводив старого приятеля, Сурков стал
собираться. Перед тем, как надеть пальто, он вызвал помощника, чтобы тот сдал в спецотдел
подписанные документы.
- Товарищ генерал! Что с Беркесовым делать? Вы его на четырнадцать двадцать
вызвали, с тех пор сидит, - виновато спросил помощник, принимая папку с подписанными за
день бумагами.
- Я Черкесова не вызывал, - удивился Сурков.
- Не Черкесова, а Беркесова! Их все путают: оба из следствия и оба подполковники. Вы
недавно на Черкесова наградные документы утверждали, а Беркесов - это тот, кто ведет дело
Брусницына, - деликатно напомнил помощник.
- На этом деле орден не высидишь, так чего же он дурью мается? Я на совещании всем
задачи поставил, пусть выполняет, - рассудил Сурков.
- Он на совещании не был. Весь день в приемной, как пришитый, ждет, как вы
приказали.
- Черт с ним, давай его сюда, - поморщился Сурков, взглянув на часы. - Предупреди,
чтобы коротко. Сейчас двадцать один пятьдесят семь. Машину на выезд - в двадцать два
десять... Нет, не успею - в двадцать два пятнадцать!
Едва закрыв за собой дверь Беркесов доложил, что следствие идет по плану и затруднений
нет.
- Повторять то, что говорил на совещании не буду, - не дав договорить, сказал
Сурков. - Но, как говорится, на короткой ноге... Операцию свертываем. Твоего
подследственного придется выпускать. Все подробности - у Голубева...
- Как же так, товарищ генерал? До завершения осталось двенадцать дней Если надо, я в
неделю уложусь, - растерялся Беркесов.
- Это - приказ! - воскликнул Сурков.
- Нельзя его выпускать, товарищ генерал, нельзя!
- Что предлагаете?
- Прекратить дело по нашим статьям и передать в милицию. Наркотики - их
подследственность, пусть дорабатывают и передают в суд, как по закону положено, - в ту же
секунду выпалил Беркесов.
- Грамотную комбинацию выстроил! Обделались мы, а мордой в кучу - милицию.
Пусть нюхают! Ох, хитер ты, подполковник, - тут же оценив предложение, восхитился
Сурков. - Завтра согласуй с Голубевым на немедленную реализацию.
- Разрешите задействовать службы для прикрытия по милицейской линии? - торопясь
за выходящим из кабинета Сурковым, на ходу спросил Беркесов.
2.18 Под утро высветились звезды
Талая, слякотная ночь давно перевалила за половину, и ближе к утру подул ровный
северный ветер. Он был не слишком сильным и за пару часов только чуть подсушил улицы.
Однако холод оказался сильнее, и мало-помалу город покрылся ледяной коркой, тяжелые
наросты замерзшего снега зависли с крыш и карнизов над безлюдными тротуарами.
- Плетешься, как телега по теплому дерьму. Давай быстрее! - прикрикнул Волконицкий
на шофера. Тот что-то буркнул и резко прибавил скорость. Но на ближайшем перекрестке
машину занесло, водитель с трудом увернулся от сфетофорного стояка.
Лариса задремала, едва выехали из авиагородка, и проснулась от негромкого, с хрипотцой
голоса шофера. Было почти пять, машина стояла возле их парадной, и в салоне горел свет.
- Зима на поворот зашла, заметно светает, да и день стал длиньше. Вон, гляньте, звезды
какие яркие, - уютно говорил шофер, ожидая, пока Волконицкий подпишет путевой лист.
От свежего морозного воздуха прояснилось, она вспомнила все, что случилось вчера, и
стало безумно стыдно за сумасшедший звонок Борису.
Едва зайдя в лифт, Николай потянулся обнять, но она отвернулась.
- Ради Бога, не трогай меня! Потом, потом поговорим.
Войдя в квартиру, Лариса тут же заперлась в ванной и долго плакала, сама не зная о чем.
Потом залезла под душ и полчаса хлестала себя горячей водой, почти кипятком попеременно с
холодной. От мысли улечься рядом с мужем ее била дрожь, и становилось гадко.
Укутавшись в два махровых халата - свой и Николая, - она уселась на кухне и наугад
открыла книгу, которую почти всегда носила с собой:
"...
- Помоги мне, - шептала лежавшая на песке птица еле слышно, будто была
готова вот-вот расстаться с жизнью. - Больше всего на свете я хочу летать...
- Что ж, не будем терять времени, - сказал Джонатан, - поднимайся со мной в
воздух - и начнем.
- Мое крыло! Я совсем не могу шевельнуть крылом.
- Ты свободен, ты вправе жить, как велит твое "я", твое истинное "я", и ничто не
может тебе помешать. Это Закон Великой Чайки, это - Закон!
- Ты говоришь, что я могу лететь?
- Я говорю, что ты свободен!
Так же легко и просто, как это было сказано, птица расправила крылья - без
малейших усилий! - и поднялась в темное ночное небо. Вся стая проснулась
услышав одинокий голос, прокричавший с высоты пяти тысяч футов:
- СЛУШАЙТЕ ВСЕ! Я МОГУ ЛЕТАТЬ! СЛУШАЙТЕ! Я МОГУ ЛЕТАТЬ!
На восходе солнца почти тысяча чаек толпилась вокруг Джонатана.
Им было безразлично, видят их или нет, они слушали и старались понять, что
говорит Джонатан об очень простых вещах: о том, что чайка имеет право свободно
летать по самой своей природе, и ничто не должно стеснять ее свободу - никакие
обычаи, предрассудки, запреты или заблуждения.
- Даже если это Закон Стаи? - раздался голос из толпы чаек.
- Существует только один истинный Закон - тот, который помогает стать
свободным. Другого нет, - тихо ответил Джонатан, но его услышали все.
..."
- Накуролесила и опять со своей птичьей книжицей, - запахивая халат, и зевая
заворчала свекровь. - Коля из-за тебя ночь не спал, дежурного по Обкому на ноги поднял...
- Дежурный-то зачем? - не удержалась Лариса.
- Где же машину ночью взять? Только через дежурного. Ох, не к добру эти твои полеты
во сне и наяву, не к добру. Сын растет, мать не видя. Пора бы тебе, милая, дурь из головы
выбрасывать. Дело к тридцати идет.
Ровно в шесть утра оставленный с вечера репродуктор врезался в неспокойный сон
первого секретаря Петроградского райкома КПСС Виктора Михайловича Котова величавым
напевом Гимна: "... Да здравствует созданный волей народов, великий, могучий Советский
Союз!... Нас к торжеству коммунизма ве-е-едет!"
Не затихли последние звуки, а Котов уже был на ногах и на знакомое приветствие диктора
"С добрым утром, дорогие товарищи!" ответил вслух: "С добрым утром!".
Поджигая газ, он в который раз подумал, что пора бы жениться, но эта мысль была вялой
и мимолетной, и через минуту под жужжание электробритвы "Харьков" Котов уже припоминал
сегодняшние дела: что нужно сделать перед выездом в Обком, кого вызвать и какие документы
взять для беседы с Гидасповым, назначенной сразу после планового совещания по
идеологическим вопросам.
С идеологией последнее время очень не гладко. Демократы совсем распоясались - клеят
листовки прямо на дверях райкома. Последняя даже запомнилась возмутительной наглостью:
"Говорят, партаппарату вновь повысили зарплату. Нам дороже с каждым днем аппарат и все
кто в нем!".
Все это - ложь. Во-первых, оклады партийным работникам не повышали уже три месяца.
Во-вторых, издевательское "нам дороже...". Ведь каждый нормальный советский человек
действительно дорожит своими избранниками потому, что твердо знает: в партийные и
советские органы попадают лучшие из лучших, а если кое-где порой и просачиваются
недостойные, то от них быстро избавляются.
"Пора наконец занять рубежи, отступать за которые никому непозволительно, - водя по
щеке бритвой, размышлял Котов. - Надо смело и решительно бороться за умы и души
человека. Каждой бессовестной и грязной листовке противопоставлять десятки, сотни образцов
массовой пропаганды и наглядной агитации. Например, эскиз плаката, который принесли вчера
на утверждение. Крупным планом - умный и волевой руководитель с партбилетом в руке, а по
левому верхнему углу броско: "Член я партии, слуга и сын народа! Неколебим я в преданности
ей!"
Котов даже пропел на разные мотивы, то повышая, то понижая голос, но, повторив в
третий раз, вдруг спохватился: "Почему ЕЙ, то есть партии? Это, конечно, правильно, очень
правильно, но там говорится и о народе: "слуга и сын народа". Значит, нужно писать: "ИМ!
Неколебим я в преданности ИМ!" Только так надо в данном контексте - еще раз напомнить
простым людям о том, что именно ПАРТИЯ - истинная защитница и надежда народа!
"А Шилов пропустил слово "ей". Бездарь! Ни до чего сам не додумается. Никому нельзя
доверять, всех поправлять надо", - рассердился Котов. - "Что касается пакостников, которые
уродуют архитектуру, то их давно пора сажать! Хватит им стенки марать! На стройках
народного хозяйства рабочих рук не хватает. В трудовых лагерях научат грамоте и культуре.
Надо бы по душам поговорить с Коршуновым. Он мужик информированный и неглупый,
поможет сориентироваться", - думал Котов.
Если бы Виктор Михайлович верил в телепатию и обладал даром чтения мыслей на
расстоянии, то несказанно б удивился.
Павел Васильевич перешел в осмысленный контакт с окружающей средой сразу и
бесповоротно. Мгновенно оценив обстановку, он понял, что до подъема осталось полтора часа,
и только после этого вспомнил о вчерашнем разговоре.
"Значит, новое место службы. Хватил отсиживаться в районе - не мой уровень. Но рвать
нельзя, на всякий случай нужно хорошо попрощаться с Котовым, зачем врагов наживать, -
думал он. - И все-таки жаль, что операцию прикрыли. Разработали замысел, спланировали с
большой перспективой и вот - прокол на мелочи. Впрочем, почему на мелочи? В нашем деле
мелочей не бывает, да как часто об этом забываем, даже лучшие и толковейшие чекисты иногда
забывают и ошибаются. Ошибаются, как минеры - всего один раз!"
И вдруг совсем некстати в голове подполковника отпелась дурацкая частушка, отпелась
по-бабьи, с подвыванием и переборами: "Пока связист вертел катушку, чекист имел его
подружку!".
От назойливого припева было трудно отвязаться, но он сосредоточился и по счету "три"
рывком встал с кровати.
Час спустя хлопнула неплотно закрытая форточка, и в спальне Рубашкиных загудел
ледяной ветер. Катя потянула на себя одеяло, но через несколько минут снова стало холодно.
- Закрой форточку, Петя, - попросила она, но тот что-то пробормотал и повернулся на
другой бок.
- Опять нахлестался, бестолочь! - выругалась Катя, но делать было нечего -
поворочавшись, она встала и пошла к окну.
- Старуха, дверь закрой! - неожиданно ясным голосом выговорил Рубашкин.
Горлов встал вместе с Ниной собирать дочку в школу. Только плеснув в лицо холодной
водой, он проснулся окончательно.
"Как она сказала? Я тебя так люблю? Да, неважно, что, важно, как!" - думал он и, глядя
в зеркало, радостно улыбался.
- Представляешь, папочка, учитель по природе сказал, что за восемь миллионов лет в
недрах Земли ничего существенного не произошло, - глотая бутерброд, говорила Маша. - И
до сих пор никто не может понять, почему столько времени прошло, а ничего не случилось. Как
ты думаешь, разве такое бывает?
- Вполне возможно. Они ведь недра, - рассеянно отвечал Горлов, и видя, что дочь не
понимает, пытался объяснить: "Понимаешь, недра - это такие глубины, где никто никогда не
бывал. Там нет ни одной живой души, даже червяков, только камни, глина и вода, о кое-где все
горит, будто в доменной печи..."
К тому времени, когда Маша вышла из дому, очистившееся от туч небо налилось густой
синевой, а выцветающие от близкого рассвета звезды угасали одна за другой. Заслоненный
громадами серых зданий Восток наполнялся алым сиянием, обещая крепкий мороз с колючим и
злым ветром. Но Маша не смотрела на небо и не думала о звездах. Тяжелый ранец с
учебниками оттягивал спину; она шла, по-старушечьи согнувшись, и, переходя улицу,
осторожно дожидалась, пока проедут машины.
Часть 3.
Реализованное наложение
3.1. Выше уровень анализа процессов!
В приемной председателя КГБ было светло и просторно - большой письменный стол
помощника с казенной лампой под зеленым абажуром, сбоку - приставная тумбочка с
множеством телефонов, на стене - потемневший от времени портрет Ленина, а напротив вдоль
всей стены вытянулась линия стульев, обитых бардовым бархатом. Тишину нарушал только
постоянный шорох больших, в полтора человеческих роста немецких часов. Каждые четверть
часа они гулко отбивали незнакомую мелодию, а когда стрелки сошлись на двенадцати,
раздался скрип, со скрежетом распахнулась неприметная дверца, и выскочившее оттуда птичье
чучело со вкусом откуковало положенное число раз.
Сурков не услышал ни звонка, ни зуммера, но помощник вдруг снял трубку одного из
аппаратов, что-то коротко ответил и, положив трубку на место, вежливо предупредил:
- Товарищ Крючков выезжает со Старой площади, прибудет через восемь минут.
Вскоре через комнату прошел официант с подносом, накрытым белоснежной салфеткой,
Сурков догадался, что Председатель уже у себя. Потом в кабинет зашли два сотрудника,
пиджак одного из них был сильно помят и подмышкой топорщился. Они вскоре вышли; в
мятом пиджаке шел сзади, а передний нес в руке потертый фибровый чемоданчик,
прикованный к руке браслетом с никелированной цепочкой.
- Заходите, Алексей Анатольевич! - пригласил помощник и, выйдя из-за стола, открыл
первую из двух дверей кабинета.
Крючков держал по телефонной трубке у каждого уха, третья лежала на столе
микрофоном вверх, и он говорил в три аппарата одновременно:
- Да, действуйте! Действуйте активно, но дружно и, главное, согласованно... Нет,
старшего не назначаю, у каждого своя зона ответственности... Инициативу разрешаю,
разрешаю любую инициативу, если на пользу делу... Да, шифровки будут отправлены, они уже
в работе! И еще раз повторю: Центральный аппарат по возможности не вмешивайте, работайте
согласованно друг с другом.
- Все! - облегченно вздохнув, Крючков одну за другой положил трубки на место. -
ЗАС-селектор на профилактике. Нашли, понимаешь, время, - недовольно пожав плечами,
объяснил он. - Ты садись, в ногах правды нет, разговор будет долгим, спланирован на
тридцать минут.
- Прибалтику озадачивал, - дождавшись, пока Сурков усядется, кивнул на телефоны
Крючков. - Кстати, твои соседи, поэтому введу в курс дела. Как ты знаешь, мы еще в
восемьдесят восьмом году забили тревогу по ситуации. Сперва в Литве националисты
закопошились, потом - в Латвии и, наконец, - в Эстонии. Тамошние группы "Хельсинки",
которых в свое время не добили, уже не стесняются - открыто ставят вопрос о восстановлении
независимости с возвратом к статусу на 39-й год. На Съездах народных депутатов талдычат об
одном: дескать, нужно разобраться с договором Молотова-Риббентропа. Подавай им секретные
протоколы и все! Избранники уши развесили: как же, белые пятна истории, сталинщина и все
такое. Ну, как до этого кагала довести простую ясность, что история всем этим гарибальди -
по глубокому барабану. Им от нас отгородиться, свои порядки реставрировать, а остальное
трын-трава. Наши агенты пытались депутатам мозги прояснить, но их никто не послушал.
- Наконец в ЦК спохватились и поставили задачу: отслеживать ситуацию и
разрабатывать предложения для Политбюро по предотвращению сепаратизма, - последнее
слово Председатель произнес нараспев с отчетливым мягким знаком в последнем слоге:
"се-е-епаратизьма". - И, как всегда, задали нам координацию действий министерств и отделов
ЦК. От отделов толку не жди, а, что касается министерств, - их раз, два и обчелся: мы,
Минобороны, да МВД. На милицию надежды нет, местные кадры давно
распропагандированы...
- Мои офицеры ставят вопрос о слиянии МВД с Комитетом в одно ведомство, как
раньше, - кстати вспомнив выступление Коршунова на партсобрании, сказал Сурков.
- В умелых руках любой вопрос стоит, а тут: ставь, не ставь - без разницы. Вот, мы
хотели внутренние войска под себя взять, бились, бились, да не получилось. У военных
отобрать - отобрали. В ЦК спорили, спорили, в конце концов отдали в МВД, что ни нашим, ни
вашим. А военные норовят в сторону...
- Военных понять можно, Владимир Александрович. С Тбилиси нахлебались, до конца
века хватит, - заметил Сурков.
- Задачи сегодня решаются, а до конца века еще дожить надо, и без армии - никак. У
нас активных штыков - только дивизия Дзержинского, да спецподразделения. Что они смогут
сделать кроме, как народ попугать? - возразил Крючков. - В результате получается, как в
сказке: "А и Б сидели на трубе - А упало, Б пропало, что осталось...?" Остались только мы,
чтобы самих себя координировать. Вот так сидим и координируем. Агентуры во все дырки
напихали - у литовцев в "Саюдисе" каждый третий наш - а толку никакого.
- У меня такая же обстановка. Обком ни одной реализации не разрешает, - вставил
Сурков.
- Подожди со своими реализациями, до них еще дойдем, - поморщился Крючков. -
Короче, у моих терпение лопнуло. Собрали мне все оперативные материалы, толковую справку
подготовили и - с Богом! - благословили в ЦК, к Михаилу Сергеевичу. Просим-де добро на
активные культурные, так сказать, культурно-массовые мероприятия. Месяц, другой - ни
ответа, ни привета. И тут, как назло, появился повод нагадить. Имею в виду историю с твоими
"Волкодавами". Меня прораб перестройки Яковлев встретил и за пуговицу взял так, что не
отвертеться: "Зачем и почему Комитет провоцирует демократическую общественность? Зачем
нарушает монолитную сплоченность вокруг ленинского курса партии на правовое
государство?" И "Литературкой" с намеком тычет.
- Будем, говорит, на Политбюро выносить. Что ж, на Политбюро, так на Политбюро!
Мне терять нечего, осточертела вся эта тягомотина. И перед сотрудниками стыдно. Они мне -
по делу, а я в ответ: ни рыба, ни мясо, как сморщенный хер у дохлого зайца. Сколько можно, в
конце концов, донесения собирать? Тонны бумаги исписали, а противнику - хоть бы хны.
Крючков покраснел, чувствовалось, что он искренне переживает и говорит откровенно, не
заботясь, если кто услышит.
"Допекли человека, а ведь разведчик, каких мало, от Бога", - сочувствуя, подумал
Сурков.
- Как только получил твою справку, грамотно, кстати, подготовлена, поощри от моего
имени исполнителей...
- Один исполнитель: подполковник Коршунов, - сказал Сурков.
- Передай мою большую благодарность и выправь представление к полковнику или
премию, как считаешь лучше.
- Говорят, лучше маленький рубль, чем большое спасибо, Владимир Александрович, -
позволил себе пошутить Сурков.
- Твой кадр, тебе виднее! В общем переслал Яковлеву, после звоню: мол, собирай
Политбюро, пусть рассудит, терпеть больше нет мочи. Собрать Политбюро - кишка тонка,
собрались на расширенном секретариате. Я, поверишь - полночи не спал! Это с моими-то
нервами так волноваться! Дали мне слово, я в двадцать минут уложился, материалы каждому из
спецчемодана под расписку выданы, даже Михал Сергеичу пришлось закорючку поставить.
Поморщился, но расписался: режим есть режим!
Короче, я доложился, а в ответ - тишина. Только бумага шуршит. Наконец Хозяин не
выдержал: "Я, - говорит, - затрону по докладу товарища Крючкова такую тему, как закрытая
информация. Получая шифровки, я сразу вижу, где почерк ГРУ, где КГБ, где другого, так
сказать, ведомства. И когда идет анализ ситуации, в миг отличаю, где правда, а что нам
навязывается, как правда".
Оборачивается ко мне и замолкает минуты на три. И, буквально сверля меня взглядом:
"Владимир Александрович! Я на тебя смотрю. Очень важно, сколько процентов волнений ты
списываешь на подростков, а сколько связано с глубинными политическими течениями. Боюсь,
разучился ты эти процессы различать, а мы в Политбюро должны иметь правильную и
своевременную картину. И как бы у тебя, товарищ Крючков, не получилось, что дела делаются
без ведома Политбюро. Хочу тебе напомнить, и тебе, Дмитрий Тимофеевич : отныне без
решения Политбюро ни армия, ни КГБ ни в каких делах не должны участвовать!
Я спросил: "Михаил Сергеевич, так чем же мы должны заниматься?"
А он в ответ - на полтора часа. Мол, руководство партии должно наладить отношения с
демократической интеллигенцией. Она, де, глубоко исторически связана с народом, носитель
национальной идеи. Театр, кино, романы с поэзией - всех муз помянул. А в конце бац: "КГБ
должен заниматься прогнозированием! Выше поднимайте, товарищ Крючков, уровень анализа
политических процессов!"
- Вот, - говорит, - ваша главная задача!
Выдохнув последнюю фразу, Крючков будто скукожился, неподвижно ссутулившись за
большим письменным столом.
- Мы с вами, Владимир Александрович, пережили многое, переживем и это. Главное,
чтобы совесть перед народом и партией была чиста, - искренне сказал Сурков.
- Что пережили многое - это ты, Алексей Анатольевич, прав. А что совесть чиста - не
согласен. Все ли мы сделали и делаем, что сердце и долг подсказывают? Молчишь? То-то!
Поговорил с тобой и вижу: ты за наше дело, за верность чекистским принципам. Тебя учить не
надо, что делать, сам знаешь. Поэтому, скажу то же, что товарищам в Прибалтике: бери
инициативу на себя, ответственность не перекладывай, но знай: пока я здесь, в этом кабинете,
всегда прикрою.
Крючков с досадой посмотрел на запищавший телефон и, не сняв трубку, встал
попрощаться.
- Документы на присвоение тебе генерал-лейтенанта я пока придержал. Через месяц
повысим уровень анализа процессов, и я их скоренько проверну. Так что, готовь шило, дырки
на погонах сверлить! - улыбнулся Крючков, крепко пожимая Суркову руку.
- Спасибо, Владимир Александрович, - ответил тот.
- Как ты говорил про "спасибо"?
- Спасибо не шелестит и не булькает, - ответил Сурков.
- Обещаю лично приехать на представление и выступить перед твоим личным составом.
Тогда и побулькаем! Гляди, не вздумай зажать положенное.
- Можно ориентировать офицеров, товарищ генерал-полковник, что точно приедете?
- Даю слово почетного чекиста, - улыбнулся Крючков и посмотрел на часы.
"Значит, не врет насчет генерал-лейтенанта, - выходя из кабинета, подумал Сурков. - А
насчет анализа? Проанализируем, как отцы и деды учили. Только дурак не поймет, что надо:
почта, мосты и телеграф - в решающем месте, в решающий час!"
3.2. "Коммунисты всегда верны правде",
- с этих слов началась беседа Генерального секретаря Бразильской
коммунистической партии товарища Жиокондо ДИАСА с первым секретарем
Ленинградского Областного Комитета КПСС тов. Гидасповым Б.В... Во встрече
участвовали: член бюро ОК КПСС т. Сурков А.А., заместитель заведующего отделом
ОК КПСС т. Кузин О.С., первый секретарь Петрогадского РК КПСС т. Котов В.М., а
также члены руководящих органов БКП и ответственные сотрудники ЦК КПСС,
сопровождающие тов. Диаса в его поездке по СССР.
В ходе встречи тов. Диас сказал: "В последнее время мне довелось участвовать в
работе съездов коммунистов Кубы, Въетнама, ГДР, Венгрии и других
социалистических стран. Но никакой из этих форумов не ожидался с таким
нетерпением и надеждой, как намеченный на ближайшее время XYIII-й Съезд
Коммунистической партии Советского Союза. Заинтересованное ожидание этого
судьбоносного события ощущается во всем мире. Ведь прямой и честный разговор о
будущем мирового пролетариата и всего коммунистического движения имеет
огромное политическое значение. Не будет преувеличением сказать - нет на земле
партии или правительства, которые обошли бы вниманием доклад товарища
Горбачева о положении в стране и в мире. Предстоящий Съезд КПСС - это поистине
историческое событие, от которого зависят будущее и судьбы миллиардов простых
людей на всех пяти континентах...
- Долго еще? - с порога закричал Кокосов.
- Минут десять, - отрываясь от пишущей машинки, ответил Рубашкин.
- Может, из-за тебя газету задержать? Тебе шанс выпал, а ты меня подводишь. Будешь
копаться, выгоню! - не дождавшись ответа, Кокосов сильно хлопнул дверью, и со стола
полетели листы бумаги.
Шанс действительно выпал. После случая в Смольном и статьи в "Литературке" с Петром
никто не хотел иметь дело. В какой бы редакции он не появился, от него отворачивались, и за
последний месяц он не заработал ни копейки. Поэтому Рубашкин обрадовался звонку Кокосова.
- У меня все в гриппе, работать некому. Срочно одевайся и подъезжай, - как всегда
лаконично сказал он.
- А гонорар? - еще не успев проснуться, спросил Рубашкин.
- Стяжатель! - вскричал Кокосов и, вздохнув, согласился на полуторную оплату. -
Давай скорее, и тачка за мой счет.
Так Рубашкин оказался в редакции "Смены", где его усадили в кабинете заболевшей
Нины Плотниковой. Впрочем, кабинетом маленькую, без окон каморку мог назвать только
неисправимый оптимист, но Рубашкин был и этому рад. Работа сводилась к переписыванию
официальных сообщений и записи того, что наговаривали по телефону выездные
корреспонденты. Все это прямо с машинки Рубашкин отдавал Кокосову, тот - выпускающему
редактору, а от него - в наборную. Иногда заметки возвращались исчирканными сверху
донизу, и Петру приходилось переписывать заново под непрекращающиеся окрики: "Давай!",
"Скорее!", "Опаздываем!". С деньгами Кокосов не обманул: платили от трех до четырех копеек
за строчку, и в день выходило пять-шесть рублей.
Покон
...Закладка в соц.сетях
