Жанр: Драма
Площадь диктатуры
...ых партийных организаций о проведении
общегородского митинга. Перед участниками пленума с развернутым докладом о программе
действий по углублению перестройки выступил первый секретарь Лениградского обкома
партии товарищ Борис Вениаминович Гидаспов... - говорил диктор.
- Молодец Гидаспов! Хватит церемониться, давно пора башки пооткручивать! Мы им
углубим на два метра по санитарным нормам, а потом еще расширим, чтобы процесс пошел! А
то этот, в головку меченый, совсем народ распустил: куда не глянь - одни жиды с
армяшками, - воскликнули сзади.
- Они так о Горбачеве! И ничего не боятся, - ужаснулся Горлов.
- Товарищи пассажиры рейса восемьдесят четыре шестьдесят два! На Ленинград! Прошу
на посадку, - громко объявила девушка, будто сошедшая с рекламы "Летайте самолетами
"Аэрофлота"!"
По взлетному полю дул теплый ветерок, небо почти очистилось, и, пока Горлов шел к
самолету, солнце мягко грело лицо. Лариса встретила его на полпути. Ничем не показав, что
знает его, - только в глазах лучилась ласковая улыбка, - она провела его к носовому трапу,
который отъехал, едва они ступили на борт "Ил-86".
- Я позже подойду, а это - чтобы ты не сбежал, - нагнувшись, она ловко пристегнула
его ремнем. В салоне никого не было, он попытался обнять ее, но она увернулась. - Не скучай!
Я девочкам сказала, чтобы присмотрели за тобой.
Он не долго был один. Через несколько минут появилась компания, которую Горлов
видел раньше. Дойдя до переднего ряда, они стали возмущаться, что на их местах сидит
посторонний. Тут же появилась невысокая блондинка в форме и стала уговаривать пройти в
задний конец салона. Но шум не прекратился, мужчины сгрудились в проходе и уже не
стеснялись в выражениях. Внезапно все смолкли, и Горлов услышал Ларисин голос, но не
разобрал, что она говорила.
- Крутая баба, лучше не связываться! Она замужем за Волконицким из Ленинградского
Обкома... Да, с тем самым! Помнишь, на ноябрьских мы их в театре встретили, ты еще жалел,
что я вас не познакомил? - сказал кто-то за спиной Горлова.
Через несколько минут глухо взревели моторы, и после короткого разбега самолет взмыл
над морем. Горлов успел разглядеть полоску пляжа и набегающие на берег белые гребни волн.
Потом самолет прорезал легкую дымку и, накренившись, повернул на север. В иллюминаторе,
сколько доставал взгляд, простиралось насыщенное темной синевой небо, а внизу едва заметно
рябило зеркало морских вод. Прислонившись к холодному стеклу, Горлов пытался угадать
размывшуюся где-то вдали линию горизонта, на короткий миг ему показалось, что он ощущает
невесомую легкость голубой глубины, лишенной привычной черты между верхом и низом, и
оглушительное, до замирания сердца, счастье полета.
Но это длилось недолго; почувствовав кого-то рядом, он вздрогнул и повернулся.
- Ты так увлекся, а я уже минут пять сижу рядом, - глядя на него, сказала Лариса. -
Что ты там увидел?
- Мне на секунду показалось, - не знаю, как сказать, - будто я лечу сам по себе,
отдельно от самолета, - ответил Горлов и заметил в ее лице внезапное изумление: глаза
расширились, казалось она смотрит сквозь него, не видя.
- Ты - второй человек, который почувствовал, что такое полет!
- А ты, конечно, первая?
- Нет, не я. Первым был один моряк с Дальнего Востока. Он показал мне поразительную
вещь. Если плывешь на корабле, надо забраться на самый нос и смотреть прямо вперед, чтобы
ничего не видеть кроме неба и моря. Там не слышно никаких звуков, только шумит ветер.
Стоит взмахнуть руками, и взлетишь до самой-самой вышины. Так бывает только во сне.
- А наяву? - тихо спросил Горлов.
- Очень редко! Ночью при полной луне, когда пассажиры угомонятся, я гашу свет и
сажусь на то место, где сейчас сидишь ты. Несколько часов летишь над Сибирью, и внизу - ни
огонька. Если все черное - значит, тайга. А в Казахстане снег в степях искрится голубым и
зеленым. Летом они плоские и мрачные, как стол, который сожгли утюгом. Сотни километров
- все покрыто буро-коричневым, ни одного светлого пятнышка.
Они долго молчали, и Горлов не решался заговорить. Потом она поднесла к лицу его руку
и, прижавшись губами к ладони, глухо проговорила:
- Я боялась сказать... Сегодня ночью... Там, с тобой мне показалось, что я взлетаю в
какую-то темную высоту, и вдруг все взрывается ярко, разноцветным и радостным. А потом я
не падаю, а медленно-медленно опускаюсь, будто в парении, и вместе с тобой. Помнишь, ты
сказал, что знаешь, что мне больше всего нужно?
- Да, помню... Того же, что и всем: счастья! - ответил Горлов и почувствовал на ладони
влажную теплоту и мягкость ее губ.
2.13. По обозначенному коридору.
В Ленинграде шел мокрый снег с дождем, такой же, как в Сочи. Но воздух был другой -
с пронизывающим ветром и нудной моросью. Пахло бензином, гарью и еще чем-то, похожим
на запах пыли от проржавевшего железа.
Перед посадкой они условились встретиться у служебного выхода в южном крыле
аэропорта, и Горлов без дела слонялся по залам, пока не вспомнил, что надо позвонить домой.
- Слава Богу! Наконец-то, - услышав его, с облегчением вздохнула Нина, и по ее
голосу он понял, как она рада. - У нас все в порядке, только Маша простужена, сегодня в
школу не пошла. Тебе никто не звонил, кроме Лахарева, и еще кто-то с работы - я записала.
Да, чуть не забыла! Рубашкин - несколько раз. Отчаянно добивался, куда ты уехал...
- Когда? Когда Рубашкин звонил? - закричал Горлов.
- Через день после твоего отъезда и совсем недавно, чуть ли не вчера.
- Он ничего не просил передать?
- Нет, было плохо слышно, мне показалось, он звонил издалека, по междугородней. Ты
скоро приедешь?
- Я сумку сдал сдуру, теперь придется ждать, пока багаж разгрузят и привезут. Час
ждать - не меньше. Порядки в "Аэрофлоте" еще те! - соврал Горлов.
- Можешь не торопиться, я сейчас пирог поставлю. Никитка услышал и закапризничал,
просит с капустой.
Горлов вспомнил, что в Адлере проходил мимо лотка с мандаринами и спелой айвой, но
почему-то в голову не пришло купить.
"Может быть, успею на рынок, скажу, что с юга", - решил он, нащупав в кармане
толстую пачку десятирублевок.
Спустившись из переполненного людьми зала вылета, Горлов вышел к стоянке такси.
Очередь за машинами скопилась часа на два, в толпе ожесточенно ругались.
Он поднялся на верхний пандус и подошел к только что освободившейся "Волге" -
водитель еще не успел зажечь зеленый огонек.
- Выручай, командир! Надо!
- Посадка только на стоянке. Здесь не могу, диспетчер увидит - хана, - равнодушно
ответил шофер и щелчком выбросил недокуренную сигарету.
Горлов просунул в приоткрытое окошко сложенные трубочкой двадцать рублей.
- Отъезжай, я внизу сяду, где темно, - сказал Горлов и, почувствовав, как
выскальзывают из пальцев десятки, быстро пошел вниз. Машина фыркнула мотором и
медленно поехала вслед.
- Куда ехать? - спросил таксист, едва Горлов захлопнул дверцу.
- Из конца в конец, - пожалев, что не догадался заранее спросить у Ларисы, ответил
Горлов.
- Из этого конца в тот - полтинник, а с того в этот - весь стольник! - рассудительно
сказал шофер. - А что прежде дал - уже списано согласно договоренности!
- Да, где же такие цены? Гадство! - возмутился Горлов.
- Так говорят, что скоро у нас рыночная, понимаешь ли, экономика. Куда ж деваться?
Слесарне дай, на мойке отстегни, мастера не забудь, а под гаишника влететь - совсем беда. А
ведь еще и план - как закон. Из собственного кармана вынь, но на план положь!
Они объехали вокруг темной привокзальной площади и вернулись к зданию аэропорта.
Когда проезжали мимо стоянки, почти под колеса бросилось несколько человек. Мужчина со
зло перекошенным лицом что-то кричал, пытаясь на ходу открыть дверцу, предусмотрительно
запертую шофером. Горлов испугался, что разобьют стекла или перевернут машину, но они,
благополучно проехали мимо и остановились напротив калитки служебного входа.
Ждать пришлось недолго. Лариса успела переодеться. На ней было длинное пальто из
мягкой, облегающей кожи, непокрытые волосы блестели от капелек дождя.
- Обычно я езжу на работу в форме, а в этот раз будто знала, что встречу тебя, -
заметив Горлова, она едва заметно улыбнулась.
"Какая разница?" - подумал Горлов, но спросил, куда ехать.
- Сперва довезем тебя! - неожиданно резко ответила Лариса и заметив, что он собрался
возразить, добавила: "Очень прошу - не спорь. Мне так легче".
Перед тем, как сесть в машину, она обернулась назад.
- Подожди, пока самолет взлетит. Есть такая примета: пожелать благополучной посадки,
когда машина отрывается от полосы.
Рев реактивных двигателей разодрал тишину и шелест дождя по асфальту.
- Это - "Ту-134" по прозвищу "свисток". Прислушайся: он на взлете свистит, -
сказала она, глядя, как исчезают во влажной темноте мигающие бортовые огни.
- Я так тебя люблю, ты просто не представляешь, что со мной сделал, - сказала она и
откинулась на спинку сиденья. - А теперь поедем.
- После того, как встретил тебя в Москве, я уже не надеялся снова увидеть. Ты была
такой..., такой недосягаемой и красивой, как Полярная Звезда в летнем небе, - говорил он,
обнимая ее за плечи.
- Я вообще о тебе не думала. Было что-то неосязаемое, какое-то ощущение - женщины
это чувствуют. Но это было не о тебе - как девичьи грезы, непонятно о ком.
- Я знаю, о чем ты говоришь, - сказал Горлов.
- Нет! Мужчины иначе все воспринимают, ты не можешь понять...
- Ты не права, - Горлов выбросил сигарету и, притянув ее к себе, поцеловал, едва
касаясь.
Ее губы остались неподвижными; в них не было теплоты и мягкости - они не открылись
навстречу, но все же, - он это чувствовал, - отвечали на его поцелуй.
Отодвинувшись, Лариса смотрела на него широко раскрытыми глазами - в них
вспыхивали, отражаясь, огоньки встречных машин.
- У нас в эскадрилье все просто с ума сошли на сексе. На всех ночевках кто-то с кем-то
спит, иногда меняются партнерами, а в полете девчонки перемывают мужикам косточки. А я не
могу, мне от этого противно до тошноты.
- Ты часто изменяла мужу? - спросил Горлов.
- Это нечестный вопрос! Я ведь не спрашиваю, как ты относишься к своей жене.
- Но я спрашиваю, - настаивал Горлов. Ему вдруг показалось это очень важным.
- Ты хочешь сказать, что тебе небезразлично?
- Точно не знаю. В ресторане ты очень хорошо сказала... вспомнил, именно так: "Тебя я
за плечи возьму, я сам не знаю - что к чему!" Хотя, нет. Сейчас я точно знаю одно - я хочу
тебя! Боюсь, ты смутишься, если рассказывать подробно. Но теперь вижу, что это случилось,
как только тебя увидел - тогда, в первый раз!
- Боренька! - прошептала она. - Боренька! Никогда не говори мне ничего пошлого и
ненужного. Я цепенею от лжи и гадости. И ни о чем сейчас не спрашивай. Я сама тебя найду,
когда буду готова, когда переживу... Если бы ты знал, как тяжело тебя отпускать!
Он почувствовал, что она вот-вот заплачет, и погладил ее по волосам.
- Обещаю! Обещаю, я буду ждать, и все будет хорошо, - сказал он.
Еще на въезде в город дождь сменился частым снегом. Крупные хлопья летели навстречу,
слепя под дальним светом фар. Мостовая и тротуары уже укрылись белым покровом, и на их
фоне дома казались совсем черными с блекло-желтыми пятнышками окон.
- Оглянуться не успели, как зима катит в глаза, - нараспев промолвила Лариса.
- Мне кажется, что я теряю тебя, - сказал Горлов.
- Не знаю, что будет, но сейчас я очень боюсь. Так боюсь, что коленки дрожат. Дай мне
время все осознать. Никогда не думала, что может быть так сложно.
Остаток пути до его дома они молчали, держась за руки. Машина остановилась, она долго
и внимательно посмотрела на него.
- Не забывай! - Горлов не услышал, скорее, угадал движение ее губ, почувствовав
отчаяние, будто расставался навек, как на похоронах.
Уже распахнув дверцу, он сунул водителю скомканную пачку десяток: "Проводи до
дверей. Если с ней что-то случится, я... Я из-под земли вырою!"
Подходя к парадной, Горлов посмотрел вверх и увидел свет в окнах своей квартиры. Ему
стало неловко, он подумал, что впервые в жизни не хочет видеть жену и детей.
Он долго стоял под сыплющимся сверху снегом. На улице было тихо и сиротливо, как на
картинках в Рождественскую ночь. Он вспомнил Ларису, ее лицо, будто много раз видел во сне,
и понял, чего она так боялась. Это был страх перед тем, что может случиться. И страх от мысли
о только что пережитом. Он будто прочитал ее мысли, и ему тоже стало страшно.
- Привет! - Горлов увидел вышедшего с собакой соседа. - Что ты тут делаешь?
Занесло тебя, Боря, как Деда Мороза.
Едва он нажал кнопку звонка, как услышал топот и крики: "Папа приехал! Папа приехал!"
Дверь открылась, и, пряча от жены лицо, он схватил Никиту и поднял его так высоко, что
тот завизжал от удовольствия.
- Наконец-то! Пока ты ехал, совсем остыл пирог, - не замечая, что невпопад, сказала
Нина и подставила щеку. - Не целуй - запачкаешься, я вся в муке!
Он лег спать первым, но не смог уснуть, слыша, как возится Нина, укладывая детей.
Потом свет всюду погас, в ванной прошумела и смолкла вода. Через несколько минут он
почувствовал ее рядом и, повернув голову, увидел в полутьме лицо жены. Она что-то
прошептала, обнимая его крепко, будто радовалась, найдя то, что искала.
После она сразу заснула, тесно прижавшись к нему спиной, а Горлов мучился
удивлением, почему страсть к другой женщине делает супружескую близость такой
завершенной. И что такое измена?
Он видел Ларису, ему слышался ее голос, и он не заметил, как провалился в сон -
обесцвеченный и беззвучный.
2.14. Обмирает душа на крутых виражах
Рубашкин позвонил, прорезавшись сквозь утренний сон тревожной трелью
междугородней связи.
- Так тебя еще не арестовали? - спросонья буркнул Горлов.
- Меня? Никто и не собирался, а вот почему ты до сих пор не звенишь кандалами -
большой вопрос!
- Пока ты на свободе, мне кандалы навешивать не за что, - ответил Горлов, сообразив,
что если Петра не взяли, то и ему опасаться нечего.
- Если я шпион, то ты - круглый дурак. Из тех, которым всегда везет, -
рассердившись, закричал Рубашкин.
- Ничего не понимаю, - сказал Горлов.
- Поймешь! Завтра встань пораньше и купи "Литературную газету", - в Москве она уже
продается. На четырнадцатой странице прочтешь о себе много интересного - может, тогда
поумнеешь!
- Так ты в Москве? - спросил Горлов, но в трубке уже зудели частые гудки отбоя.
Повесив трубку, Рубашкин перешел к внутригородскому таксофону и набрал номер
редакции.
- Пожалуйста, позовите Щекочихина!
Он долго ждал, слыша смех, гул голосов, треск и шумы в телефонной линии.
- Слушаю!
- Это Рубашкин! Прочел, все очень здорово. Спасибо, Юрий Петрович! Вы даже не
представляете, как важна ваша статья.
- Напечатать - это полдела, даже четверть. Главное - результат. Будешь в Москве -
заходи. И привет всем питерцам. Извини, старик, тороплюсь! Всего!
Рубашкин пожалел, что Щекочихин не захотел с ним встретиться. Но обиды не было. В
конце концов кем был Петр для знаменитого на весь Союз очеркиста? Обычным посетителем,
одним из многих. Это для него сегодняшняя статья -событие, а для Щекочихина - мелкий
эпизод. Статья напечатана - забудем!
"Научусь ли я писать? Как Щекочихин, конечно, никогда не получится - слишком
поздно начал", - на душе стало горько от сознания собственной ничтожности. В обыденной
круговерти Петр не успевал задуматься, правильно ли сделал, бросив спокойную, с неплохой
зарплатой работу.
- Четвертый десяток, а суетишься, как мальчишка! Ради чего? Ради дурацкой писюльки
- чтобы ее в газете разглядеть, микроскоп нужен! И цена ей - три рубля вместе с налогом, -
выговаривала ему жена.
"А может, она права, и пора бросить? Но что тогда делать? Инженером нигде не возьмут,
разве, что мастером в жилконтору," - думал Рубашкин, стоя на ступенях Центрального
телеграфа. Перед ним гудела и чадила выхлопным газом главная улица столицы. По ней взад и
вперед двигались толпы людей, большинство - нагруженные сумками и узлами. Казалось,
полстраны ринулось сюда в поисках масла, колбасы, заморских апельсинов и югославской или
чешской одежды. Среди них безошибочно узнавались москвичи: они шли уверенно и
неторопливо. Служащие Моссовета и расположенных поблизости министерств несли только
папочки или плоские портфели из кожзаменителя, ловко обходя приезжих - их заботы были
чужды и непонятны, ведь дефицитные продукты и вещи доставлялись жителям столицы к
месту работы и распределялись через профкомы и месткомы согласно занимаемой должности и
близости к начальству.
Подойдя к переходу, Рубашкин на миг увидел свое отражение в тонированном стекле
проезжавшей "Волги" - кургузое пальтецо, давно примятая шляпа, скрученный набок,
вылинявший шарф, брюки с пузырями на коленях - и ему стало противно.
Перейдя через улицу Горького, он зашел в магазин косметики и за полтора рубля купил
жене польскую помаду. В кошельке осталось пять мятых рублевок с мелочью, а до отхода
самого дешевого - сидячего - поезда было еще несколько часов. Проверив, не забыл ли
билет, Рубашкин зашел в соседнее кафе, которое помнил с незапамятных времен. Много лет
там ничего не менялось, кроме бумажных салфеток на выщербленных и местами прожженных
от сигарет столах.
Заказав пирожок с кофе и коктейль "Шампань-Коблер", - все вместе укладывалось в три
рубля, - Рубашкин достал из сумки сложенную на нужном месте газету. Он знал статью почти
наизусть, но печатные строчки имели какую-то магическую силу. Они увлекали и
завораживали. Собственное имя выглядело чужим и внушительным: журналист Петр
Рубашкин! Его впервые назвали журналистом и не где-нибудь, а в одной из самых популярных
газет. Однако Петр понимал, что это случайность - вернее было бы назвать его безработным,
лицом без определенной профессии и места работы.
Допивая кофе, он еще раз перечитал статью, удивившись, как убедительно выглядит
версия о причастности КГБ к аресту Брусницына. Ведь он сказал Щекочихину только номер
машины и описал ее внешний вид, не придав никакого значения тому, что на ней было две
антенны. Вряд ли у Щекочихина было время и возможность залезть в картотеку ленинградского
ГАИ. Судя по всему, он просто рискнул, поверив Петру. Иванов был упомянут всего один раз,
мимоходом, и, прочитав статью, было невозможно догадаться, что сведения об участии КГБ
сообщил именно он.
Теперь Рубашкин жалел, что не рассказал Щекочихину все, что узнал от Иванова. Обыск
у Горлова, - точно такой же, как у Брусницына, - выглядел загадочно. Если Борису тоже
подложили наркотики, то почему их не нашли? И зачем он вообще понадобился гэбистам?
Никакой логической связи между Брусницыным и Горловым не было.
Борис никогда не интересовался политикой, разве что иногда брюзжал по поводу
обязательных политинформаций или обязательного выхода на ноябрьские и первомайские
демонстрации. Ну и что тут особенного?
Среди своих мало кто не смеялся над парторгами и райкомовцами, даже офицеры на
полигонах, выпив, травили такие анекдоты, что впору признаваться в антисоветской
пропаганде!
И Горлов был таким же: брюзжать брюзжал, - дескать, от работы отрывают, - но
приказы из парткома выполнял, и вообще по всем параметрам идеально вписывался в облик
образцового советского инженера. Недаром его в министерстве заметили! Еще чуть-чуть и
вступил бы в партию, стал бы начальником ОКБ, а там, глядишь, и выше. Способностями
Бориса Петровича Бог не обидел!
Да, понять действия КГБ Рубашкин не мог. Единственной видимой причиной было их
близкое знакомство с Горловым. Еще прошлой осенью они прицепились к тому, что Борис
попросил помочь в оформлении секретного отчета.
"Выходит, на Горлова нацелились, только затем, чтобы ущучить меня?" - подумал
Рубашкин, но такая версия показалась ему слишком сложной. Гораздо проще было подсунуть
те же наркотики или какой-нибудь иностранный пистолет непосредственно ему.
Официантка уже второй раз спрашивала, не надо ли еще чего, давая понять, что Рубашкин
зря занимает место. Делать было решительно нечего, выходить на холод очень не хотелось, но,
в конце концов, Рубашкин расплатился, - девушка недовольно сморщилась, демонстративно
отсчитав сдачу, - и, одевшись, вышел на улицу.
До отхода поезда Рубашкин ходил по Москве бесцельно и бездумно. Гнетущая,
неизвестно почему навалившаяся тоска гнала его все дальше и дальше. Недавнее решение стать
журналистом стало казаться нелепым мальчишеством, и он не находил в себе сил карабкаться
дальше, ощущая собственную бесполезность и одиночество. Петр не видел ничего хорошего,
что могло бы случиться в его жизни, но что-то должно, обязательно должно быть, думал он.
Но если бы и было, то не пригибала бы его такая непереносимая тоска?
Хотелось выпить, однако денег почти не осталось, и он глотал горькую слюну, куря одну
сигарету за другой.
"Как все дорожает!" - подумал Петр, выходя из очередного магазина, куда заходил
отогреться. Самая простая буханка хлеба раньше стоила тринадцать копеек, теперь дешевле
тридцати ни в одной булочной ничего не найдешь. Сахар, молоко, масло, даже спички - все
дорожает. О водке и говорить нечего. А никакого выхода не видно. Все только говорят, но
никто ничего не делает.
Рубашкин вспомнил, как Боря Горлов убеждал его в бесполезности демократии, -
дескать, лозунгами народ не накормишь, - и неожиданно для себя согласился.
После полудня мороз усилился, Рубашкин совсем иззяб и, добравшись до Ленинградского
вокзала, уже никуда не захотел идти.
Перед тем, как выйти на перрон, он заметил свободный телефон-автомат. Отковыряв из
кармана двухкопеечную монету, он набрал номер приемной Иванова, с которым познакомился
весной, когда тот избирался депутатом от Ленинграда.
- Николая Вениаминовича сегодня не будет? Передайте, что звонил Рубашкин... Да, тот
самый, а вы уже читали? Скажите, что я очень благодарю за то, что он помог связаться со
Щекочихиным. Нет, завтра не смогу, я сейчас уезжаю...
Рубашкин уснул, едва поезд тронулся. Поначалу сон был вялым и муторным, но потом
почудились обрывки детских воспоминаний, ярких и многоцветных. Он удивлялся потому, что
забыл их красоту, но они радовали и успокаивали. Тогда ему казалось, что у будущей, взрослой
жизни есть что-то особенное, какая-то тайна, которую он разгадает, как только вырастет.
Было грустно, будто наворачивались слезы, и хотелось плакать оттого, что он потерял и
потерял навсегда.
На остановке в Бологое Петр проснулся с чувством голода и головной болью. От
неудобного кресла ломило тело, и остаток пути Петр смотрел в черное окно, мечтая добраться
до дома, принять горячую ванну и улечься в теплую, чистую постель.
2.15. "Литературная газета" выступила... Что дальше?
Юрий Щекочихин:
ДЕЛО ОБРАЗЦА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОГО
На Съезде народных депутатов СССР, на сессиях Верховного Совета впервые за
десятки лет открыто и остро говорилось о роли КГБ в жизни страны, о необходимости
постоянного контроля за его деятельностью. Был образован постоянный депутатский
Комитет по вопросам обороны и государственной безопасности, вниманию которого
мы и предлагаем проведенное газетой расследование. Возможно описанное - это
единичный случай, но он, как нельзя лучше убеждает, что общество должно иметь
гарантии от незаконного вмешательства КГБ в вопросы, не относящиеся к сфере
национальной безопасности.
Ведь бывает же так: вдруг налетит ощущение предстоящей беды. Оно настолько
сильное, что целиком поглощает человека, прижимает его к земле, и невозможно
сообразить, что и с кем может случиться: с родными? с друзьями? с самим собой?
Ленинградец Константин Брусницын, находящийся сейчас в следственном
изоляторе "Кресты", хорошо помнит, что в тот день, сразу после встречи Нового Года
ему было как-то не по себе.
Накануне позвонил дальний знакомый, спросил, можно ли зайти, посоветоваться
по поводу каких-то рисунков. Он пришел вечером, но рисунков не принес, и говорил
какую-ту чушь. Потом попросил воды - обязательно сырой, из-под крана - и на
пару минут остался один в заваленной книгами комнате.
Знакомый ушел, а на следующий день в квартиру позвонили.
"Телеграмма", - услышал Брусницын женский голос, но, открыв дверь, увидел
милиционеров и несколько человек в штатском. Майор и капитан милиции с двумя в
штатском назвались сотрудниками уголовного розыска, пожилая женщина оказалась
понятой, а остальные никак не представились. Потом предъявили подписанное
прокурором постановление, но обыск долго не начинали - не было второго понятого.
Наконец вошел еще один человек, которого сперва приняли за опоздавшего. Но
ошибка вскоре выяснилась - это был приятель Брусницына, член Ленинградского
народного фронта, журналист Петр Рубашкин. Его не выпускали до конца обыска, и
благодаря этому нам стали известны подробности этой истории.
Обыскивать начали прямо с книжных полок. Через несколько минут на четвертой
снизу нашли коробку из-под папирос, а в ней пакетик с сероватым порошком -
позже оказалось, что это сильнодействующий наркотик иностранного производства.
Согласитесь, странно, что незваные гости буквально с порога кинулись искать
наркотики не в домашней аптечке, не в укромных уголках, а на книжной полке среди
книг Замятина, Ахматовой и Бродского, изданных за границей. Будто знали, где и что
лежит!
Когда зазвонил телефон, один из непредставившихся грубо оттолкнул
Брусницына. На требование предъявить документы показал новенькое удостоверение
- "майор милиции Быстров".
- Будете мешать - наденем наручники, - объяснил "майор". - Считайте, вы
уже осужденный. Ваша жена арестована и дает признательные показания, теперь -
ваша очередь!
Потом один из обыскивающих сказал "Ага" и предъявил понятым книгу
Замятина "Мы", сборники Цветаевой, Ахматовой, Иосифа Бродского, "Архипелаг
ГУЛАГ" и другую, как он выразился, "антисоветскую писанину, изданную на Западе
за счет иностранных разведок".
Брусницына увезли и через два дня предъявили ему обвинение по нескольким
статьям УК РСФСР, включая пресловутую 190-ю ("антисоветскую") и 224-ю ч. 3
(не
...Закладка в соц.сетях
