Жанр: Драма
Площадь диктатуры
...законное хранение наркотиков без целей сбыта).
Никто из тех, кто знал Брусницына, ни на секунду не поверил, а обвинение в
"хранении литературы, порочащей Советскую власть" восприняли как откровенную
провокацию против процессов гласности и перестройки, идущих в нашем обществе.
Ленинградская интеллигенция стала протестовать. Поднялся шум и на Западе.
Знаменитые ленинградцы, которых в свое время вынудили покинуть Родину начали
кампанию в печати и по радио. Респектабельные "Монд", "Цайт", "Нью-Йорк ревью"
уже успели опубликовать сообщения об очередном "ленинградском" деле.
Дело в том, что Константин Брусницын хорошо известен, как историк, критик и
переводчик. Он более 20 лет занимается литературной работой, является членом
Союза писателей СССР. С началом перестройки Брусницын стал публиковать в
журналах и газетах и политическую публицистику, вошел в руководство ряда
демократических общественных организаций, в частности - Ленинградского
народного фронта. Трудно, невозможно поверить, что такой человек может быть
тайным наркоманом!
Разумеется, ответить на этот вопрос могла бы простейшая судебно-медицинская
экспертиза. Но следователь ее упорно не назначает, хотя Брусницын и его адвокат уже
успели подать несколько ходатайств. И мы понимаем, почему. Ведь результаты
экспертизы и камня на камне не оставят от выдвинутых против Брусницына и его
жены обвинений.
Впрочем, для установления истины в деле Брусницына можно обойтись и без
экспертиз. Достаточно признать, что при проведении обыска в протокол не были
внесены все присутствовавшие при этом лица, в том числе упомянутый выше
журналист П. Рубашкин. По его словам (соответствующие письменные объяснения
вместе с жалобой адвоката С. Бородина, взявшего на себя защиту Брусницыных, мы
направляем в Генеральную прокуратуру СССР - прим. ред.) протокол подписан
только понятыми, а также сотрудниками милиции Ивановым и Арцыбулиным.
Других подписей под протоколом нет, в то время как в обыске участвовали как
минимум пять сотрудников. Не дали подписать протокол и П.Рубашкину. Таким
образом, при совершении обыска и выемке вещественных доказательств нарушены
требования ст. 141 УПК РСФСР, нарушены столь грубо, что делает добытые
следствием результаты юридически ничтожными, а задержание и арест Константина
Брусницына абсолютно незаконными!
Тем временем в Ленинграде, откуда ни возьмись, стали распространяться слухи о
том, что руководители ЛНФ замешаны в контрабанде антисоветской литературы,
наркотиков и оружия, а деятельность их официально зарегистрированной
общественной организации финансирует международная наркомафия.
Откуда же слухи? Из Обкома, вестимо! Из его идеологического отдела, лекторы
которого и запускают волны лжи и клеветы через так называемую систему
партполитпросвещения.
Редакция располагает копией письма Комиссии ленинградского ОК КПСС по
вопросам анализа, прогнозирования и взаимодействия с политическими
организациями подписанное сотрудником Обкома Н.В. Волконицким, в котором
предвзято излагается дело Брусницына, а сам он без всякого суда и, добавим, при
незавершенном следствии, именуется наркоманом, идеологическим диверсантом и
агентом иностранных разведок.
Содержащиеся в материалах ОК КПСС сведения "о связи участников и
руководителей неформальных политических объединений негативной
(антисоветской) направленности" предназначено для "закрытого информирования
пропагандистов и лекторов системы партийной учебы и повышения квалификации
идеологического актива" - именно так сформулированы цели клеветнической
фальшивки в письме исх. № 961-36-дсп от 09.01.90 г.
На инструктажах среди идеологически проверенных активистов фальсификаторы
с партбилетами не стесняются в выборе аргументов и правдивости сообщаемых
фактов. Их принцип: врать, как можно - никто проверять не будет. Ведь любое слово
партии истинно потому, что оно верно!
Впрочем, у чувствующей свой близкий крах и вконец изолгавшейся
партгосноменклатуры есть исполнительные и верные помощники - адепты щита и
меча из Комитета госбезопасности. Это их холодными головами, горячими сердцами
и чистыми руками совершены массовые репрессии, погублены миллионы ни в чем не
повинных советских людей.
"Засветились" они и в деле Брусницына.
Нынешние наследники "железного Феликса" настолько уверены в собственной
безнаказанности и неуязвимости, что даже не позаботились сменить машину. Как нам
удалось установить, черная "Волга" с двумя антеннами на крыше (госномер
01-75-ЛЕБ), на которой приехали учинять обыск у Брусницыных неопознанные
специалисты по "антисоветской литературе", числится за Управлением КГБ СССР по
Ленинграду и Ленинградской области.
Есть веские основания считать, что сотрудники милиции, арестовавшие
Брусницына, на самом деле служат совсем в другом ведомстве и, судя по всему, не
очень ладят с Законом. Разумеется, мы не можем сейчас установить, кто же все-таки
инициировал уголовное преследование литератора Брусницына - милиция или
КГБ, - и каким путем попал наркотик на книжную полку в его доме.
"Литературная газета" надеется на скорое и беспристрастное расследование
приведенных здесь фактов. И эта надежда - не беспочвенна. Гласность в нашем
обществе - это не только декларация, но и новая, очевидная для всех реалия эпохи
перестройки.
P.S. Редакция "Литературной газеты" благодарит ленинградского журналиста
П.А. Рубашкина за помощь при подготовке данной статьи.
2.16. Интродукция: Сердце генерала бъется ровно
Если бы народные приметы сбывались, то в это утро Горлову и Рубашкину пришлось бы
чихать, не переставая. Их вспоминали, о них говорили и не где-нибудь, а в кабинете
генерал-майора Суркова. Он, собственно, и говорил - остальные слушали, оправдывались и
обещали.
Надо заметить, Алексей Анатольевич Сурков был необыкновенным человеком.
Начальником ленинградского УКГБ он стал, ни дня не проработав в партийных органах, что
было редким, чуть ли не единственным случаем в городе трех революций. Правда, за плечами
было почти двадцать лет загранработы, из которых больше семи он был разведчиком-нелегалом
в ЮАР, Индии и Сингапуре.
По ни разу не подкачавшей легенде Сурков выдавал себя за собственного корреспондента
"Ньюс оф Уинстон-Салем", якобы издававшейся в одноименном городке американского штата
Северная Каролина.
Впрочем, газета действительно выходила еженедельно и даже имела несколько десятков
подписчиков. Куда девались остатки тиража в четыре тысячи двадцать пять экземпляров никто
не знал.
Дислокация газеты была выбрана с умом и, как обнаружил Сурков, с идеальным знанием
человеческой психологии. Любой встречный - от полуграмотного индуса до подозрительных
пресс-аташе из европейских посольств - услышав название его газеты, тут же вспоминал
всемирно известные сигареты и никогда не задавал Суркову вопросов о его происхождении.
Тем более, что языком он владел, как родным, говорил с натуральным североамериканским
акцентом, имел настоящий американский диплом об окончании высшей школы штата
Нью-Йорк, куда был отдан отцом, работавшим шофером в советских посольствах. Отдан, как
позже понял Сурков, с ведома компетентных органов и с весьма дальним прицелом.
Корреспондентская "крыша" позволяла шифровать спецдонесения в коротких
сообщениях или в обстоятельных очерках, которые Сурков отправлял, ни от кого не скрываясь.
Ведь журналист, не потчующий редакцию свежей информацией, скорее вызовет подозрения,
чем тот, кто регулярно посещает почтовые отделения и телеграф.
Такой способ имел еще одно, может быть, самое главное преимущество: Сурков не
нуждался в связниках, ему не приходилось мотаться по темным закоулкам в поисках
подходящего места для закладки тайников, уходить от слежки и проверяться, постоянно
проверяться, оглядываясь после каждого шага. Еще на первом курсе Краснознаменного
института Сурков усвоил простую истину: большинство разведчиков горит именно на связи.
То связника отследили, то радиостанцию запеленговали, а то, еще хуже, подловили на
немотивированном контакте с советским дипломатом.
Работая на свой страх и постоянно рискуя собственной головой, Сурков презирал
посольских за леность и скудоумие. Приглашения на приемы, устраиваемые к ноябрьским и на
Новый Год он как американский корреспондент получал часто, но никогда ими не
пользоваться, кроме, разумеется, тех случаев, когда менялся шеф резидентуры и надо было
издали показаться, чтобы тот знал его в лицо.
Будучи оторван от советской реальности и, пользуясь неограниченной свободой, Сурков
приобрел массу вредных привычек, доставивших много неприятностей после того, как его
неожиданно отозвали в Москву и посадили заниматься аналитическими обзорами и
всевозможными справками.
За рубежом Сурков работал в одиночку и привык сам распоряжаться своим временем, ни
у кого ничего не спрашивая. К тому же он не был стеснен в средствах, ему даже удавалось
откладывать кое-что на черный день, экономя на липовых расходах. Экономил потихоньку, не
зарываясь. Сотни три долларов туда, сотни две сюда - кто будет проверять, если проверка
обойдется в десятки тысяч плюс немалый риск, что контролер завалится на какой-нибудь
ерунде?
Наличие денег - пусть и небольших - постепенно формирует у человека
восхитительное чувство свободы. К хорошему быстро привыкаешь, его перестаешь замечать и
ценить, пока не лишишься.
После нескольких лет пребывания за границей московское сидение - каждый день с
девяти утра до шести вечера - было нудным и вязким. Отношения в центральном аппарате
ПГУ были запутанные и сложные, сослуживцы смотрели друг на друга с подозрением,
настороженно, выискивая малейшие ошибки и просчеты. Иногда Суркову казалось, что его
окружают одни враги. Практически не было возможности подумать, побыть наедине с собой.
Вскоре после приезда в Москву Суркову дали однокомнатную квартиру, полностью
обставленную стандартной мебелью, была даже посуда и набор кастрюль со сковородками, но
даже дома он не мог полностью расслабиться.
Как-то он заметил, что за ним следят. Поначалу взволновался, но, осторожно
расспрашивая приятелей, узнал, что наружное наблюдение ведется за всеми: за некоторыми
постоянно, а за большинством периодически, по три-четыре дня в месяц. Приходилось
регулярно ходить на партсобрания. Они длились по несколько часов монотонно, как сезон
дождей в Южной Азии. Сурков чувствовал постоянное напряжение, и его одолевало странное
ощущение нереальности окружающего.
Пребывание в Москве продолжалось двух лет, пока один из начальников не намекнул, что
дальнейшему продвижению мешает холостяцкое положение Суркова. Досадный пробел в своей
биографии Алексей Анатольевич ликвидировал быстро и радикально посредством
внимательного анализа личных дел студенток Института иностранных языков. В результате как
бы случайного знакомства он женился на выпускнице английского отделения, дочери второго
секретаря Тюменского Обкома, которая была счастлива получить московскую прописку без
всяких хлопот с папиной стороны.
Не прошло и трех месяцев, как Сурков получил назначение, о каком и мечтать не смел:
советником посольства в Лондоне. Место считалось одним из самых престижных, попасть в
Англию стремились многие, но выпало - Суркову.
Был, правда, слушок, что не обошлось без вмешательства тестя, а заместитель начальника
ПГУ Крючков, курировавший тогда европейское направление, так тот прямо сказал: "Партия -
великая направляющая сила. Направит, куда надо, если состоишь с ней в близком родстве".
Перед отъездом Суркову пришлось два месяца отлежать в госпитале. Ему сделали
несколько пластических операций, изменив черты лица, и приучили к новым двигательным
стереотипам, чтобы никто из прежних знакомых не опознал его по походке или характерным
жестам.
Но Лондон стоил таких жертв! Дипломатический паспорт, положение руководителя
резидентуры - Сурков сравнительно быстро занял эту должность - вернули ему душевное
равновесие и почти утраченный за время, проведенное в Москве, интерес к жизни.
Конечно, не бывает меда без ложки дегтя. Положение Суркова напрочь исключало
возможность завести легкую интрижку на службе, тем более - за стенами посольства. Но это
его не слишком тяготило. Постепенно Сурков открыл для себя множество способов доставлять
себе удовольствия помимо женщин. Он научился распознавать и ценить хорошие вина, стал
настоящим знатоком кулинарного искусства и навсегда отказался от сигарет, сменив их на
легкие голландские сигары. Постепенно Сурков пристрастился к дорогим английским
костюмам, тонкой итальянской обуви и шелковому белью, но заключительным аккордом,
своеобразным апофеозом его самоусовершенствования стало умение наслаждаться каждой
свободной минутой.
- Ничто не ценится так дешево, и не стоит так дорого, как время! - часто повторял
Сурков, но мало кто понимал, что он имеет в виду.
За годы, проведенные в Лондоне, Сурков стал большим джентльменом, чем натуральные
британские лорды, и законченным, убежденным сибаритом. Хотя если бы кто-нибудь
осмелился назвать его так, то вызвал бы обиду и возмущение. Ведь в русском языке слово
"сибарит" звучало так же оскорбительно, как "педераст"!
Ко всему прочему Сурков сумел значительно пополнить свой тайный банковский счет,
поскольку единолично курировал особо деликатную линию загранразведки - финансирование
братских и дружественных партий, а также всевозможные фирмы "друзей", несчетно
расплодившиеся в 80-х годах.
Начало судьбоносных перемен он воспринял без особых эмоций. Горбачев ему нравился,
и, - что немаловажно, - симпатия была взаимной. С будущим прорабом перестройки Сурков
познакомился во время первой зарубежной поездки только что назначенного секретаря ЦК. Их
деловая беседа длилась почти час, вдвое дольше намеченного и продолжилась за ужином в
одном из ресторанов, куда Горбачев приехал поздно вечером, нарушив все мыслимые
инструкции и нормы протокола.
Поэтому Сурков не слишком удивился, когда осенью 86-го года его вызвали в ЦК и
предложили возглавить Ленинградское управление, второе по важности и значению после
Московского.
Конечно, сниматься с насиженного места не хотелось, но делать было нечего. К тому же
Сурков понимал, что на загранработе у него не было перспективы роста, и возраст уже не
вполне соответствовал неписаным правилам их ведомства.
Вопреки некоторым опасениям в Ленинграде все устроилось, как нельзя лучше. Подобрав
толковых заместителей, Сурков редко вмешивался в текущие дела, казавшиеся мелкими и не
заслуживающими никакого внимания, а вопросы основного, пятого направления казались
бессмысленными, вызывая порой ощущение брезгливости. Впрочем, многотрудная работа
нескольких тысяч сотрудников его управления двигалась будто сама собой, по давно
отлаженным схемам, как машина съезжающая с невысокой горки по наезженной колее, а
Алексей Анатольевич все чаще ловил себя на мысли, что важнейшим побудительным мотивом
его решений стал короткий тезис: "лишь бы меня не трогали!".
Да, вот таким человеком был начальник Управления КГБ по Ленинграду и Ленинградской
области, в одночасье отвлекший многие беды от безвестных жителей города-героя Петра
Андреевича Рубашкина и Бориса Петровича Горлова.
2.17. Один день генерала Суркова и всех других
2.17.1. Спозаранку
Утро генерала Суркова началось как обычно - с крепкого кофе, с которым превосходно
сочетались в меру разогретые тосты, черная икра и ломтики швейцарского сыра, закупленного
в валютном магазине для иностранных дипломатов. Вкусив пищу земную, Алексей
Анатольевич раскурил тонкую сигару любимого сорта "Сигарелла", и приступил к пище для
ума. Последняя, к сожалению, была не первой и даже не второй свежести: английские издания
"Таймс", "Гардиан" и "Файненшнл таймс" поступали с двухдневным опозданием, а
американские "Вашингтон пост" или "Чикаго трибюн" задерживались на неделю и дольше.
Ясно, что особый интерес у Суркова вызывали страницы с биржевыми курсами и финансовые
новости.
Однако в этот день покойный распорядок был нарушен верещанием аппарата
правительственной связи. По линии ЗАС звонил первый заместитель председателя КГБ.
- Разобрался, что у тебя натворили? - не поздоровавшись, спросил он. Голос был
искажен, каждое слово многократно повторялось, звуки набегали друг на друга, как в
фантастических фильмах.
- Работа у нас творческая, каждый день что-нибудь творим, - осторожно пошутил
Сурков.
- Готовь развернутую справку. Пришлешь с курьером, а лучше сам приезжай, если
хочешь, чтобы голова на плечах осталась! Докладываем в ЦК: судя по всему, "Самый
первый" уже в курсе. Такого позора наша Контора отродясь не видывала!
Сурков не понимал, что случилось, пока не услышал, что-то о "Литературной газете", но
переспрашивать поостерегся. Повесив трубку, он вызвал помощника и велел срочно принести.
- Так вот же она, в докладной папке. Дежурный ночью поднес, как только из Москвы
привезли, - оправдываясь, сказал тот.
Сурков отложил "Гардиан" и, брезгливо поморщившись, взялся за "Литературку". Дойдя
до четырнадцатой страницы, он вслух обматерил белый свет, но тут же взял себя в руки.
- Товарищ генерал, разрешите идти? - напомнил о себе стоявший навытяжку
помощник.
- Надо принимать меры, - буркнул Сурков. - Жди!
Не прочтя и половины, Алексей Анатольевич вник в главное: утвержденный им план
засвечен со всех сторон. Полугодовая работа десятков сотрудников перечеркнута одной
газетной страницей. Он чувствовал, что автор, - этот, как его, Щекочихин? - знает гораздо
больше, а написанное - хитрый намек: дескать, стойте, ребята, не то хуже будет!" Прочитав
последние строчки с благодарностью какому-то Рубашкину, Сурков понял, что именно с этого,
так называемого "ленинградского журналиста", следует распутывать клубок, чтобы выйти на
источник утечки.
Фамилия была знакомой, сосредоточившись, генерал вспомнил неприятный инцидент в
Смольном и, что он недавно санкционировал спецмероприятие в отношение Рубашкина.
- Почему этот тип не в больнице?
- Не могу знать, товарищ генерал! - тут же воскликнул помощник.
- А должен! Должен знать, - бросив на стол очки, сказал Сурков. - Через пятнадцать
минут принеси на подпись распоряжение!
- Есть! - помощник открыл блокнот и приготовился стенографировать.
- Первое: убрать все это, - Сурков показал на столик с остатками завтрака и замолчал,
пытаясь вспомнить конкретных исполнителей и кодовые названия мероприятий.
- Второе: все активные действия по операциям "Дымок" и эту, как ее... "Волкоебы"...
- ..."Волкодавы", товарищ генерал!
- ... да, "Волкодавы". Щенки сопливые, а не волкодавы! Срать научились, а подтираться
- дядя? - раздраженно воскликнул Сурков и, глубоко вздохнув, продолжил ровным,
намеренно тихим голосом. - Повторяю: активность по "Дымку" и "Волкодавам"
приостановить. Соответствующие шифрограммы - в адрес всех райотделов по городу и
области. Начальников направлений и служб Управления ознакомить под расписку.
Немедленно!
- Третье: эту пакость, - Сурков двумя пальцами приподнял над столом газету и сразу
выпустил, - размножить, и в пятую службу, чтобы знали засранцы, о чем писать
объяснительные.
- Понедельные сводки по операциям - немедленно на стол! К шестнадцати ноль-ноль
от всех героев собрать рапорты, - Сурков сделал ударение на втором слоге, и прозвучало
громко, как хлопок: "Рапорты!".
- И последнее. Совещание в девятнадцать - подготовь список. Участвуют мои
заместители, начальники отделов и секторов, вплоть до ведущих по линиям, а также все
причастные. Начальника инспекции по личному составу - ко мне. Какой же разбор полетов
без Особой инспекции? Я им покажу волкодавов. Все!
- Десять ноль восемь! Разрешите выполнять? - прежде, чем вытянуть руки по швам,
помощник демонстративно посмотрел на часы. Из отведенных пятнадцати минут генерал занял
почти десять. Времени оставалось очень мало.
Пробуксовав на выезде, "Волга" зацепилась за выскобленное до асфальта шоссе и сразу
набрала скорость.
- Печку за тебя, мудилу, кто будет включать? - прикрикнул Неверхов на водителя.
- Включена на всю катушку, товарищ капитан!
- На всю, говоришь, Катюшку? - передразнил Неверхов. - Хреновая у твоей Катюшки
печка, хреновая! У настоящей бабы хуй в пизде теплее, чем в варежке - вот это печка. Да, как
в валенке, только в мокром.
Услышав, как заржал водитель, он довольно усмехнулся: шутка - она и в Африке
шутка! - Неверхов достал из кармана плоскую бутылку дагестанского коньяка и, отвинтив
крышку, глотнул в полную душу. Вмиг согрело и потянуло в сон, но прежде, чем задремать, -
специально сел сзади, - Неверхов мысленно перебрал все действия и остался доволен: тайник
для закладки соорудили с умом. Место глухое, но трасса на Финляндию рядом. Тут же, и
километра не будет, валютный кемпинг, где ночует зарубежная шоферня. И дураку ясно, откуда
и как попали в лес возле села Красномайское израильские автоматы.
А дембелей, которых выдернули из саперной части копать и слаживать, уже везут в
Пулково и по одному посадят в разные самолеты. Сегодня же разлетятся в свои чуркменистаны,
а если и сболтнут... Что ж, пусть болтают! Подумаешь, яма под блиндаж - что тут такого? У
армейских дури по самую маковку, и не такое придумают, чтобы у солдата минуты лишней не
было, тем более перед отправкой!
Осталась самая малость: загрузиться на базе израильскими "Узи", довезти до места и
забросать землей, а сверху снегом. Не забыть зашить ящики в мешки из-под картошки: якобы
для маскировки!
Остальное сделают товарищи. Найдут какого-нибудь слабонервного, лучше в очках и с
бородой, чтобы признался и указал место, а раскрыть закладку - вообще плевое дело!
Глядишь, внеочередная звезда засветит. "Плох тот капитан, который не хочет стать майором!"
- сам с собой пошутил Неверхов.
Загудел зуммер рации.
- Вас! - обернулся с переднего сиденья молоденький лейтенант, только что
вылупившийся из Минской "вышки" .
- Неверхов слушает! - взяв трубку, представился капитан. - Понял, товарищ
полковник, отставить! Да, понял, что все отставить. Через час будем! Есть, сразу же к вам!
- Пожар у них, что ли? - огорченно вздохнул Неверхов, рассчитавший взять отгул и
завалиться спать после суток без горячей еды, да на крепком морозе.
- Никитка не капризничал? - спросила Нина, едва Горлов вошел в квартиру.
- Все хорошо, я по дороге сказку про Русалочку рассказывал, вечером, на обратном пути
обещал досказать.
- Говорят, новый садик открывается. Здесь, на Пушкарской, совсем рядом. Может
переведем его туда?
- Решай, - Горлов пожал плечами и пошел на кухню завтракать.
- Чуть не забыла! Минут пять назад Лахарев звонил, что-то срочное. Я сказала, как ты
велел: снежные заносы, выбраться не можешь, приедешь рано утром прямо на работу, не
заезжая домой.
- Правильно! - проглотив кашу, одобрил Горлов, подумав, что Слава звонил неспроста.
Видимо, его ищут и вовсе не с работы. Ему вдруг показалось, что он в последний раз сидит у
себя на теплой кухне, уплетая овсянку, сваренную, как он любил: на воде, без соли, сахара и
масла. Горлов представил, как в проходной вахтер отберет у него пропуск, а рядом появятся
эти, в штатском. Или остановят на улице: "Пройдемте, гражданин Горлов, вы арестованы!" Нет
- "Задержаны!" - и втиснут в черную "Волгу". Он думал об этом грустно, как о неизбежном.
- Почему ты не ешь колбасу? Из кооперативного ларька - жутко дорогая.
- Гадость! - сморщился Горлов. - Лучше на рынке взять кусок мяса, чем тратить
деньги на эту дрянь.
- Боренька, тебе не приходило в голову, что этот обыск связан с твоими краснодарскими
кооперативщиками? Цветков какой-то скользкий. Все время смеется, а сам, между прочим, себе
на уме. Ты хоть сосчитал, сколько денег от него получил? За полгода тысяч сорок - не
меньше. Нам их и тратить некуда, нигде ничего не достать.
- Машину купим! - буркнул Горлов.
- Это тысяч десять, ну, - пятнадцать, если с переплатой. А остальные?
- Остальные пусть лежат.
- И еще звонил Рубашкин, просил перезвонить. Он знает, что ты уже дома - невпопад
добавила Нина.
- Чай совсем никакой, - заметил Горлов.
- Свежий, к твоему приходу заварила. Этот турецкий, сколько ни сыпь - бес толку.
Индийский, который ты в заказе принес, давно кончился. А другого нигде нет, даже грузинский
исчез, все магазины обегала, - Нина оправдывалась, будто чувствуя вину. Она еще что-то
говорила, когда Горлов потянул ее со стула и крепко обнял.
- Подожди, я еще постель не убрала, - отстраняясь, сказала она.
- Ты мудрая жена. Зачем дважды делать одно и тоже? - приглушенно спросил Горлов,
языком приоткрывая ее губы. - Ну, пойдем же!
- Ты - как с цепи сорвался, - притворившись недовольной, сказала Нина. Под халатом
у нее ничего не было, и ему показалось, что от подушки пахнет сладким с ванилью, будто пекли
сдобу.
- Ох, больно - вскрикнула Нина, но не отодвинулась, а еще теснее прижалась, до
основания вбирая его отвердевшую плоть. Чувство слияния было таким острым и нежным, что
он испугался, когда на миг сбилось сердце.
Они долго лежали, не размыкая объятий. Горлову не хотелось шевелиться, он чувствовал,
что засыпает.
- Господи, у меня же тесто пропадет, пора пирог ставить! - словно очнувшись,
спохватилась Нина.
- С корицей и ванилью? - сонно спросил Горлов, но она не расслышала. Неожиданно
он вспомнил Ларису и будто услышал ее голос: "Доброе утро, мой миленький!".
- Какой же я маленький? - пробовал возражать он, пока не понял, что уже спит. И в
последние, зыбкие секунды между сном и явью жуткая тоска невозвратной потери пронзила,
отдаваясь почти физической болью.
"Почему мне так худо? Так не бывает, так не может быть! Ничего не надо, только бы
снова ее увидеть!" - успел подумать Горлов. Шелест и перестук больших настенных часов
утихли, и он ощутил покойную, обволакивающую тяжесть перед темным, абсолютным
нечувствием.
2.17.2 Полдень следователя Беркесова
- Вы меня утомили, Брусницын! - потеряв терпение, воскликнул подполковник
Беркесов. - Я, старший следователь по особо важным делам, вместо допроса вын
...Закладка в соц.сетях
