Жанр: Драма
Козел отпущения
...\textit{(фр.)}} и, подумав, что здесь может крыться ключ к
решению всей финансовой головоломки, я положил письмо в карман. Повторив
ритуал с ключами, вышел вслед за клерком из ползала и поднялся по ступеням в
контору.
Все еще погруженный в свои мысли, занятые подробностями брачного
контракта, я рассеянно оглянулся вокруг и только тут вспомнил о Мари-Ноэль.
— Где девочка? — спросил я.
— Уехала несколько минут назад, — ответил клерк.
— Уехала? Куда?
— Господин граф, вы же сами велели ей передать, что не возражаете
против ее просьбы поехать домой вместе с какой-то женщиной в грузовике.
— Ничего подобного.
Ответ прозвучал резко, я был в ярости и на себя и на него, и клерк,
оскорбившись еще больше, повторил сказанные мною слова, придав им смысл,
который я и не собирался в них вкладывать. Виной всему мое собственное
нетерпение — я хотел поскорее вернуться к чтению контракта и отвечал ему,
не подумав, лишь бы быстрей отделаться.
— Кто была эта женщина, о которой вы упомянули? — спросил я в ужасе
от своей безответственности: перед моим мысленным взором возникли цыгане,
похитители детей, трупы девочек, убитых в лесу.
— Я думаю, грузовик этот с вашей фабрики, господин граф, — сказал
клерк. — Кто-то из рабочих ездил на станцию. Девочка совершенно свободно
чувствовала себя с этими людьми. Она села в кабину рядом с женщиной.
Что я мог сделать? Оставалось положиться на счастье. Будем надеяться,
что Мари- Ноэль не погибнет в лесу и благополучно прибудет в замок. Если
случится беда, виноват буду я и только я.
Клерк провел меня мимо пустынной стойки, где больше не раздавались
голоса клиентов, выпустил на улицу и запер на засов дверь. Я свернул налево
и пересек площадь по направлению к церкви — надо было хотя бы узнать судьбу
разбитых фарфоровых статуэток. Мари-Ноэль говорила что-то насчет городских
ворот. Где они находятся? Я вернулся к машине и двинулся в ту сторону, куда
она пошла после того, как мы расстались. Был я сердит и встревожен, однако
не мог не залюбоваться городком.
Меня поразили своеобразная прелесть извилистых каналов, мирно текущих
мимо старинных особняков, узкие пешеходные мостики, переброшенные к садам за
домами, и желтые от старости, нависающие над стенами островерхие крыши...
Наконец я достиг Porte de Ville\footnote{Городские ворота \textit{(фр.)}.}.
Это был бывший вход в город — некогда крепость, — откуда шел каменный мост
там, где раньше был подъемный. Пройдя под сводами башни, я очутился, судя по
всему, на главной торговой улице городка и сразу увидел справа от себя то
место, о котором говорила Мари-Ноэль: небольшой антикварный магазин с
серебряными и фарфоровыми вещицами на витрине. Но дверь была заперта, а
рядом висело объявление, извещавшее, что с двенадцати до трех часов магазин
закрыт.
Я повернул обратно и тут заметил, что с противоположной стороны за мной
наблюдает человек, стоящий у одной из лавок.
— Bonjour, Monsieur le Comte, — сказал он. — Вы ищете мадам?
По-видимому, меня здесь знали, но я не хотел ни во что впутываться.
— Да нет, — сказал я. — Зайду в другой раз.
На его лице промелькнула улыбка. Видимо, мой ответ показался ему
забавным.
— Это, конечно, не мое дело, — сказал он, — но когда парадная дверь
заперта, внутри звонок не слышен. Лучше войти со стороны сада.
Он продолжал улыбаться, довольный тем, что смог мне услужить, однако я
не имел никакого намерения вторгаться с черного хода в дом хозяйки магазина
и нарушать священные часы сиесты. Я поблагодарил его и прошел обратно через
городские ворота. Взглянув налево из смутного любопытства, я увидел, что
лавки и жилые дома узкой торговой улицы тыльной стороной примыкают к каналу
и что антикварный магазинчик занимает лишь переднее помещение небольшого
домика восемнадцатого века с балконом и узким садиком и выходит на канал,
как миниатюрное палаццо где- нибудь на окраине Венеции. В его распахнутые
окна лилось солнце, на балконе стояла клетка с полосатыми попугайчиками. С
дороги в сад вел узкий дощатый мостик. Один из тех уголков, которые в
туристских проспектах называются . Интересно, сколько цветных
открыток с его изображением продается сейчас в городке? Я приостановился,
чтобы закурить сигарету, и тут на балкон вышла какая-то женщина и стала
кормить птиц; я сразу узнал блондинку в ярко- синем жакете, которая
подсмеивалась над нами на рыночной площади. Она — хозяйка антикварного
магазина? Если так, я с удовольствием спрошу ее, как они договорились с
Мари-Ноэль насчет починки разбитых статуэток.
Я подошел к мостику, хотя подозревал, что преступаю границы
дозволенного.
— Простите, мадам, — окликнул я женщину, — я пытался попасть в
магазин, но дверь оказалась заперта. Моя дочь заходила к вам сегодня утром?
Вздрогнув от неожиданности, женщина обернулась и тут же, к моему
крайнему удивлению, разразилась смехом.
— Идиот, — сказала она. — Я думала, ты давно уехал. Что ты тут
делаешь? Болтаешься на углу и валяешь дурака?
Ее непринужденный тон и , принятое лишь между близкими людьми,
совершенно ошеломили меня. Я стоял, молча глядя на нее во все глаза, и
судорожно пытался найти подходящий ответ.
Женщина посмотрела направо, в сторону городских ворот и площади святого
Жюльена. Сиеста еще продолжалась, на улице не было ни души.
— Поблизости никого, — сказала она. — Входи.
Судя по всему, Жан де Ге пользовался в Вилларе довольно сомнительной
репутацией. Я был в нерешительности, но тут, взглянув на площадь, увидел
Рене. Это перевесило чашу весов в пользу приглашения. Я уже успел забыть про
свою невестку, а она, давным-давно уйдя из парикмахерской, по-видимому,
исходила весь городок в поисках меня. Я вспомнил также, что Мари-Ноэль
исчезла в неизвестном направлении, уехала из городка на грузовике, и теперь
мне придется возвращаться в Сен-Жиль наедине с Рене. Я попал в западню.
Блондинка проследила за моим взглядом и поняла, какая передо мной стоит
дилемма.
— Быстрей, — шепнула она. — Твоя родственница еще тебя не заметила
— она смотрит в другую сторону.
Я кинулся по пешеходному мостику и влетел на балкон; по-прежнему
смеясь, хозяйка домика втащила меня в комнату.
— Повезло, — сказала она. — Еще секунда, и ты был бы пойман.
Она закрыла высокое окно и с улыбкой повернулась ко мне; на ее лице
было то же радостное оживление, которое я заметил — и разделил с ней — на
рыночной площади. Но сейчас ничто не сдерживало и не скрывало его, женщина
смотрела на меня открыто и свободно.
— Твоя дочка — прелесть, — сказала она, — но нехорошо было посылать
ее сюда. И, ради всего святого, зачем ты завернул осколки в целлофан и
бумагу с карточкой, адресованной мне? Девочка говорила что-то насчет ошибки
и какого-то знакомого в Париже, но скоро твои шутки, мой ангел, зайдут
слишком далеко.
Она сунула руку в карман жакета и вытащила кусок скомканного целлофана
и обрывок бечевки.
— Я займусь этими фигурками и всем, что ты сочтешь нужным прислать мне
из Сен- Жиля, но не отряжай сюда твою дочку, или жену, или сестру, потому
что это ставит их в глупое положение, а я очень уважаю вашу семью.
Она сунула руку во второй карман и вынула смятую визитную карточку. На
ней было написано: . Осколки фарфоровых
животных лежали на столе. Единственным недостающим звеном был огромный
флакон духов под названием .
ГЛАВА 12
Хотя Бела закрыла высокое окно и задернула от чужих глаз занавески,
комната была полна света. От серо-голубого, холодного вроде бы оттенка стен
и диванных подушек она казалась воздушной. Принесенные с рынка красные и
золотые георгины, все еще напоенные солнцем, с трудом умещались в стоящей в
углу вазе. Я увидел книжный шкаф, корзину с фруктами на столике, над камином
— рисунок Мари Лоренсен. В одном из глубоких кресел умывалась персидская
кошка. У окна стоял низкий стол с кисточками и плотной бумагой --
принадлежности художника. Пахло абрикосами.
— Что ты делаешь днем в Вилларе? — спросила Бела.
— Заходил в банк, — сказал я, — и позабыл о времени, а я обещал
захватить от парикмахера одного из членов моей семьи на обратном пути в
Сен-Жиль.
— Ты слишком надолго это отложил, — сказала Бела. — Думаешь, ей
доставляет удовольствие бродить по городу?
Она подошла к угловому шкафчику и вынула бутылку и два
бокала.
— А где девочка?
— Не знаю. Исчезла. Уехала в грузовике с какими-то рабочими.
— Что ж, у нее хороший вкус. Ты правильно ее воспитываешь. Поешь со
мной? Все уже готово: ветчина, салат, сыр, фрукты и кофе.
Она отодвинула заслонку окошечка между этой комнатой и соседней, и я
увидел полный поднос с едой.
— Как я могу есть, когда моя невестка ждет меня на улице?
Бела подошла к окну и, открыв его, посмотрела на площадь святого
Жюльена.
— Ее уже нет. Если она хоть что-нибудь соображает, она пойдет и
посидит в машине, а когда ей надоест ждать, уедет обратно в Сен-Жиль.
Интересно, Рене умеет водить машину? Впрочем, это неважно. Куда
любопытней было бы узнать, почему моя сотрапезница называет себя Белой --
наследственным именем венгерских королей.
Я сел в одно из глубоких кресел и принялся потягивать .
Внезапно пришло ощущение свободы от всех обязательств — пусть все идет
своим чередом. В жизни Жана де Ге слишком много женщин.
— Можешь представить, как я разволновалась, — сказала Бела, — когда
сегодня утром ко мне заглянул Винсент и сказал, что к нам пришла твоя дочка
и просит починить какую-то очень ценную вещь, принадлежащую ее маман. Я и
вообразить не могла, что произошло. На какой-то миг у меня возникла бредовая
мысль, будто твоя жена каким-то образом узнала, что миниатюру делала я.
Кстати, о миниатюре. Ты отдал ее? Она ей понравилась?
Я немного задержался с ответом, подыскивая слова и вспоминая ход
событий.
— Да, — ответил я наконец. — Очень. Мало сказать — понравилась, она
в восторге.
— И тебе удалось достать ту оправу, о которой я тебе говорила?
Оставили для тебя медальон после моего звонка?
— Да. Он идеально подошел.
— Я так рада... Это была блестящая мысль, видно, она пришла тебе в
голову в светлый момент. Девочка ничего не говорила о миниатюре,
естественно, я тоже не упомянула о ней. Она сказала, что маман была очень
расстроена, когда фарфоровые фигурки разбились; из этого я поняла, что они
очень дороги ей. Разумеется, починить их нельзя, но я могу заказать копии в
Париже. Ты хоть понимаешь, что это датский фарфор? Ну, ладно. Давай есть. Не
знаю, как ты, а я умираю с голоду.
Бела накрыла на стол и пододвинула его к моему креслу; я подумал, что
впервые с тех пор, как начался мой маскарад, от меня не требуется никаких
усилий. Самый приятный момент за все это время. Можно даже сказать — дар
судьбы, которая пока не очень-то баловала меня. Единственное, что меня
тревожило, была Рене, бродившая в ярости по улицам Виллара.
Должно быть, подруга Жана де Ге прочитала мои мысли, потому что она
сказала:
— Винсент вернется с минуты на минуту. Когда он придет, я пошлю его
посмотреть, сидит ли она в машине. Где ты припарковался — на площади
Республики?
— Да. (Да? Я не был в этом уверен.)
— Не беспокойся. Она вернется домой без тебя. Я бы так сделала на ее
месте. А Гастон пригонит машину обратно. Ты шутил, когда сказал, что девочка
уехала куда- то в грузовике?
— Нет, это действительно так. Мне сообщили об этом в банке.
— Ты относишься к этому очень спокойно.
— Я думаю, грузовик — с нашей фабрики. Да и что я мог сделать?
Грузовик и Мари-Ноэль вместе с ним уже исчезли из виду, когда я поднялся из
подвалов.
— А зачем ты туда спускался?
— Хотел заглянуть в сейф.
— Вот тут ты, верно, потерял спокойствие.
— О, да.
Я ел ветчину и салат, отламывал кусочки хлеба и думал о том, насколько
приятней мой сегодняшний ленч в компании этой сидящей напротив женщины, чем
вчерашняя трапеза в столовой замка.
Ход мыслей привел меня к единственному, еще не врученному, подарку.
— В Сен-Жиле на комоде в гардеробной комнате стоит для тебя флакон
духов, — сказал я.
— Спасибо. Мне что — сбегать за ним?
Я рассказал ей без утайки — теперь я уже мог смеяться над этим — об
ошибке по вине буквы .
— Не представляю, как это могло случиться, — сказала Бела, — ведь ты
никогда не разговариваешь с сестрой. Или ты, наконец, решил сделать ей
подношение в знак мира?
— Нет, — ответил я, — просто я ничего толком не соображал. Слишком
много выпил накануне в Ле-Мане.
— Надо было напиться до полного бесчувствия, чтобы совершить такой
чудовищный промах.
— О чем и речь, — сказал я.
Она подняла брови.
— Поездка в Париж оказалась неудачной?
— Весьма.
— У Корвале не захотели пойти навстречу?
— Они не желают продлевать контракт на наших условиях. А я,
вернувшись, сказал братцу Полю, что продлил его. Вся семья и рабочие с
verrerie думают, что я добился успеха. Вчера я снова начал переговоры по
телефону, и в результате они согласились продлить контракт... на их
условиях. Об этом еще не знает никто, кроме меня. Вот почему я поехал
сегодня утром в банк — проверить, смогу ли я восполнить урон. Я все еще не
знаю ответа.
Я оторвал взгляд от тарелки: ее широко раскрытые синие глаза пристально
смотрели на меня.
— Как это ты не знаешь ответа? Прекрасно знаешь. Ты сказал мне перед
отъездом, что фабрика работает себе в убыток и, если у Корвале не пойдут на
твои условия, ее придется закрыть.
— Я не хочу ее закрывать, — сказал я. — Это будет несправедливо по
отношению к рабочим.
— С каких это пор ты беспокоишься о рабочих?
— С тех самых пор, как напился в Ле-Мане.
Вдали хлопнула дверь. Бела поднялась и вышла в коридор.
— Это вы, Винсент? — окликнула она.
— Да, мадам.
— Пойдите посмотрите, стоит ли машина графа де Ге на площади
Республики и сидит ли в ней дама.
— Сейчас, мадам.
Бела вернулась, неся корзинку с фруктами и сыр, налила мне еще вина.
— Похоже, ты основательно все запутал после возвращения из Парижа. Что
ты собираешься по этому поводу предпринять?
— Понятия не имею, — ответил я. — Я живу сегодняшним днем.
— Ты живешь так уже много лет.
— Но сейчас в еще большей степени. Говоря по правде, я живу теперь
настоящей минутой.
Бела отрезала ломтик швейцарского сыра и передала его мне.
— Знаешь, — сказала она, — неплохо время от времени пересматривать
свою жизнь. Так сказать, подводить итог. Найти свои ошибки. Я иногда
спрашиваю себя, почему я продолжаю жить в Вилларе. Я с трудом зарабатываю на
хлеб в магазине и существую в основном на то, что мне оставил Жорж, а это
сущие пустяки в наше время.
Жорж? Кто это? Вероятно, муж. Видимо, надо было что-то сказать.
— Так почему тогда ты живешь здесь? — спросил я.
Бела пожала плечами.
— Привычка, должно быть. Мне все здесь подходит. Я люблю этот домик.
Если ты полагаешь, что я остаюсь здесь ради твоих случайных визитов, ты себе
льстишь.
Она улыбнулась, и я спросил себя, действительно ли Жан де Ге льстил
себе.
В любом случае результат был в мою пользу.
— Тебе не кажется, — спросила Бела, — что твой внезапный интерес к
verrerie вызван тем, что ей уже два с половиной века, а у тебя, возможно,
появится наконец наследник?
— Нет, — ответил я.
— Ты уверен?
— Абсолютно. Мой интерес вызван тем, что вчера я увидел фабрику новыми
глазами. В первый раз я наблюдал за рабочими. Я понял, что они гордятся
своим делом, да и хозяин фабрики им не безразличен. Если она закроется, они,
мало того, что окажутся на улице, будут обмануты, потеряют в него веру.
— Значит, тобой движет гордость?
— Вероятно. Можешь назвать это так.
Бела принялась чистить грушу и давать мне ее по кусочкам.
— Твоя ошибка в том, что ты предоставил управление фабрикой брату.
Если бы ты не был так чудовищно ленив, ты взял бы все в свои руки.
— Я тоже об этом думал.
— Еще не поздно начать сначала.
— Нет, время упущено. Да к тому же я ничего в этом не смыслю.
— Глупости. Ты бывал на фабрике с самого детства. Даже если стекольное
дело ни чуточки тебя не интересовало, ты не мог не набраться каких-то
практических знаний. Я иногда спрашиваю себя...
Она замолчала и принялась чистить яблоко.
— О чем?
— Неважно... Не люблю залезать людям в душу.
— Продолжай, — сказал я. — Ты разбудила мое любопытство. Моя душа к
твоим услугам.
— Просто, — сказала Бела, — я иногда спрашиваю себя, уж не потому ли
ты не проявляешь интереса к фабрике, что не хочешь ворошить прошлое. Не
хочешь думать о Морисе Дювале.
Я молчал. Морис Дюваль — человек, о котором говорил Жак, человек,
стоявший на фотографии рядом с Жаном де Ге?.. Я ничего о нем не знал.
— Пожалуй, — проговорил я.
— Вот видишь, — мягко сказала Бела, — тебе неприятен мой вопрос.
Она ошибалась. Было крайне существенно выяснить все, что можно, о Жане
де Ге. Но без риска совершить еще одну оплошность.
— Нет, — ответил я, — ты не права. Прошу тебя, продолжай.
В первый раз Бела отвела глаза и посмотрела поверх моей головы в
пространство.
— Оккупация кончилась пятнадцать лет назад, — сказала она. — Во
всяком случае, для Мориса Дюваля. Однако люди все еще помнят его — какой
прекрасный он был человек и как ужасно умер. Вряд ли у тех, кто был
причастен к его смерти, от этого делается легче на сердце.
В дверь тихонько постучали, и на пороге возник невысокий худой человек
в берете. Увидев меня, он улыбнулся.
— Bonjour, Monsieur le Comte, — сказал он. — Рад вас видеть. Как вы
себя чувствуете?
— Спасибо, прекрасно.
— В машине не было никакой дамы. Но на сиденье лежала записка.
Он с поклоном протянул ее мне. Записка была короткая и деловая: .
Я показал записку Беле.
— Можешь теперь успокоиться, — сказала она. — Винсент, будьте
другом, отнесите все это на кухню, ладно?
— Разумеется, мадам.
— Тишь да гладь, да божья благодать, — проговорила Бела. — Надолго?
Для меня — до трех часов. Для тебя — пока ты здесь. Дать тебе еще одну
подушку?
— Нет, мне и так чудесно.
Бела убрала все со столика, принесла сигареты и кофе.
— По правде говоря, я рада, что у тебя проснулись нежные чувства к
verrerie, — сказала она. — Это показывает, что ты не такой черствый, каким
хочешь казаться. Но я все же не понимаю, если ты и так теряешь на ней
деньги, а новый контракт с Корвале еще менее выгоден, чем прежний, как тебе
удастся продолжать дело?
— Я и сам этого не понимаю, — сказал я.
— А что, если обратиться к этому твоему приятелю, что приезжает в
Сен-Жиль охотиться? Самый подходящий человек. Он ведь всегда дает тебе
советы, да?
Бела скинула синий жакет, оставшись в платье из тонкой шерсти
неопределенного серого цвета, приятного для глаз. Так покойно было глядеть
на нее и знать, что здесь, в этом доме, от меня ничего не требуют.
Интересно, часто Жан де Ге приезжал сюда из замка и сидел в этом кресле,
откинув голову на подушку, как сижу сейчас я? Небрежное дружелюбие Белы
подкупало и манило к ней. В нем были легкость и свобода, говорившие о
взаимном понимании без претензии на глубокое ответное чувство. Как было бы
хорошо, подумал я, если бы мой маскарад не требовал от меня ничего иного,
если бы я не был владельцем Сен-Жиля и мог остаться здесь навсегда, сидеть,
как сейчас, в кресле с кошкой на коленях, греться на солнышке, есть грушу,
ломтики которой кладет мне в рот Бела из Виллара...
— Ты не можешь продать какие-нибудь ценные бумаги или часть земли? --
спросила Бела. — А как насчет твоей жены? Ее деньги заморожены, да?
— Да.
— Вы получите их, только если у вас родится сын. Теперь я вспомнила.
Бела налила мне еще одну чашку кофе.
— Как она себя чувствует, твоя жена? У нее довольно слабое здоровье,
если я не ошибаюсь. Кто ее пользует?
— Доктор Лебрен, — ответил я.
— Он сильно постарел, ты не находишь? Я бы на твоем месте вызвала
врача- акушера. Ты с самого начала почему-то держишься в стороне. Надеюсь,
дома ты проявляешь больше сочувствия.
Я притушил сигарету. Бела была единственным человеком, кому правда не
причинила бы ни боли, ни вреда, однако, как это ни странно, мне была
ненавистна мысль, что она может ее узнать. Я представлял себе ее поднятые
брови и веселый смех, ее практический подход к забавной ситуации — надо же
решить, что предпринять, — а затем неизбежное отдаление, быстрое, хотя и
учтивое, ведь теперь перед ней посторонний человек.
— Я вовсе не держусь в стороне, — сказал я. — И я стараюсь выражать
сочувствие. Беда в том, что я недостаточно знаю Франсуазу.
Бела задумчиво смотрела на меня. Ее прямой взгляд приводил меня в
замешательство.
— В чем дело? — спросила она. — Речь не только о деньгах, да? О
чем-то куда более глубоком? Что в действительности произошло с тобой в
Ле-Мане?
Я вспомнил старую детскую игру в наперсток — , как
ее еще зовут, — в которую я играл со своей незамужней теткой. Для нее это
была спокойная легкая игра, ведь от взрослого требовалось одно — сидеть,
зажмурившись, на месте, но как билось мое детское сердце, когда я крался на
цыпочках по уставленной мебелью гостиной и, наконец, прятал наперсток позади
настольных часов. Затем, открыв глаза, тетя начинала задавать вопросы,
которых я так страшился. Когда взгляд ее достигал часов, честность вынуждала
меня скрепя сердце сказать: , — хотя мне ужасно не
хотелось, чтобы золотой наперсток покинул свое уютное, спокойное убежище. На
этот раз я сам закрыл глаза и продолжал гладить кошку, лежащую у меня на
коленях. Что безопасней — уйти от ответа или сказать правду?
— Ты говорила, что полезно время от времени подводить жизненные итоги.
Возможно, последнее время я этим именно и занимался, и вечером в Ле-Мане мои
раздумья достигли высшей точки. То , которым я был, потерпело фиаско.
Единственный способ избежать за это ответственности — стать кем-то другим.
Пусть этот кто-то берет все на себя.
Бела ничего не сказала. Видимо, обдумывала мои слова. Я ее не видел,
мои глаза были закрыты.
— Другой Жан де Ге, — проговорила она, — тот, кто все эти годы
скрывался под внешней веселостью и шармом. Я часто спрашивала себя,
существует ли он. Если он намерен выйти из подполья, сейчас самое время. Еще
немного, и будет поздно.
Интуитивно, каким-то сверхъестественном чутьем она частично догадалась,
о чем я думал, но настоящий смысл моих слов от нее ускользнул. Наперсток
позади часов был в безопасности, отгадчик . Было так покойно
лежать в глубоком кресле, что не хотелось двигаться с места.
— Ты не понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать, — проговорил я.
— Нет, понимаю, — возразила она. — Ты не единственный человек с
раздвоением личности. У всех нас множество . Но никто не пытается таким
образом уйти от ответственности. Проблемы все равно остаются, и их надо
решать.
и . Отгадчик ищет наперсток в другом конце
комнаты.
— Нет, — сказал я, — ты упустила самую суть. И проблемы, и
ответственность за их решение становятся иными, если человек, который за все
в ответе, иной.
— А каким ты его видишь, того, кто за все в ответе? — спросила Бела.
На башне главной церкви Виллара пробило два часа. Торжественный звон
колокола, откуда бы он ни доносился, всегда напоминал мне благовест, а эти
глубокие, звучные удары раздались совсем близко и нарушили мой душевный
покой.
— Иногда он кажется мне бесчувственным, — сказал я, — а иногда --
слишком чувствительным. То он готов убить самых близких себе людей, то
рискует жизнью ради чужих. Он говорит, что человечеством движет одно --
алчность и сам он может уцелеть, лишь утоляя ее. Мне кажется, у него в
голове сумбур, но он недалек от истины.
Я слышал, что Бела поднялась с места, поставила мою чашку на поднос и
отнесла его к окошечку в стене. Затем вернулась и села на подлокотник моего
кресла. Странно: мне это было неприятно. Не само это ласковое и
естественное, хотя и небрежное движение, а то, что оно говорило о ее
симпатии к моему второму , Жану де Ге, за которого она принимала меня.
Неприятен мне был и флакон духов, что стоял на комоде в гардеробной.
— Интересно, — сказал я, — почему тот, кто за все в ответе, купил
тебе ?
— Потому, что ему нравится их запах и мне тоже.
— Как ты думаешь — он утоляет этим твою алчность?
— Это зависит от размеров флакона.
— Он огромный.
— Тогда я бы сказала, что он проявляет предусмотрительность.
Вряд ли я узнал бы запах . Я никогда в жизни никому не дарил
духов, почти все употребляющие духи женщины вызывали во мне отвращение, и я
старался их избегать. Бела не душилась, от нее пахло абрикосами.
— Дело в том, — сказал я, — что это вовсе не алчность. Тут он
ошибается. Это голод. А если это голод, как, спрашивается, мне всех их
насытить? Как дать им то, что они хотят, ведь каждому надо свое? Мать, жена,
дочь, брат, невестка, даже рабочие с фабрики — все заявляют на меня права,
рвут меня на части. Честно говоря, я не знаю, что мне делать, с чего начать.
Бела не ответила, но я почувствовал ее ласковую руку у себя на лбу. Кто
я, где я, как мое имя? Я был в неведомом море между двумя мирами. Уединенный
остров, узкий и скалистый, — некогда мое пристанище, моя темница, --
остался позади,
...Закладка в соц.сетях
