Жанр: Драма
Козел отпущения
...ишло уныние, как только у нее изменилось настроение. Я мог бы выкинуть из
мыслей ее искаженное страданием лицо — еще одно звено в цепи событий этого
фантастического вечера, — а я поспешил утешить ее, побыстрей найти пакет и
передать его Шарлотте. Сейчас, догадавшись, что плачущая Франсуаза — жена
де Ге, я ее тоже хотел утешить: ее слезы огорчили меня. Внизу, в гостиной,
эти люди казались мне нереальными, но здесь, каждая в отдельности, они были
беззащитны и возбуждали во мне жалость. Тот факт, что, сами не сознавая
того, они были невинными жертвами легкомысленной шутки, больше не казался
мне смешным. К тому же я не был до конца уверен, что это шутка. Скорее
своего рода проверка моих сил, испытание стойкости и долготерпения, точно
Жан де Ге сказал мне: .
Я подошел к столу и взял пакет с буквой . Маленький, твердый, он был
в нарядной оберточной бумаге. С минуту я стоял, взвешивая его в руке, затем
неторопливо прошел через ванную и подошел к двери. В спальне было темно.
— Ты не спишь? — спросил я.
С постели донесся шорох, затем зажегся свет: Франсуаза сидела на
кровати, глядя на меня. Папильотки скрывал ночной чепчик из тюля, завязанный
под подбородком розовым бантом, вместо ночной кофточки на плечах была шаль.
Наряд этот плохо сочетался с ее бледным усталым лицом. Она зевнула и
посмотрела на меня из-под полуопущенных ресниц.
— А что? — спросила она.
Я подошел к ней.
— Послушай, — сказал я, — прости, если я был сейчас груб. Маман
вдруг стало плохо, и я встревожился. Я бы раньше спустился, но ты сама
знаешь, как с ней трудно. Погляди, что я купил тебе в Париже.
Она недоверчиво взглянула на пакетик, который я сунул ей в руку, затем
уронила его на одеяло, вздохнула.
— Пусть бы это случалось время от времени, — сказала она, — тогда
ладно, но это бывает так часто, каждый день, всегда. Порой мне кажется, что
маман меня ненавидит, и не только маман, все вы — Поль, Рене, Бланш. Даже
Мари-Ноэль не питает ко мне никаких нежных чувств.
Видно было, что она не ждет ответа, и слава Богу, потому что у меня не
было слов.
— Вначале, когда мы только поженились, все было иначе, — продолжала
она. — Мы были моложе, страна освободилась после оккупации, жизнь сулила
нам так много. Я чувствовала себя такой счастливой. А затем, мало-помалу,
это чувство ушло. Я не знаю, чья это вина — моя или твоя.
Измученное лицо под уродливым тюлевым чепцом, в упор смотрящие на меня
глаза, в которых потухла надежда.
— Рано или поздно это происходит со всеми, — медленно сказал я. --
Муж и жена привыкают друг к другу, принимают друг друга как должное. Это
неизбежно, у тебя нет никаких оснований чувствовать себя несчастной.
— О, я говорю не о том, — прервала она. — Я знаю, что мы принимаем
друг друга как должное. Меня бы все это не трогало, если бы ты был моим. Но
здесь все важней, чем мы. Я делю тебя со множеством людей, и — что самое
ужасное — ты даже не замечаешь этого, тебе все равно.
Обед с графиней не представлял трудностей, но сейчас... Я не знал, что
сказать.
— Здесь все давит на меня, — продолжала Франсуаза, — замок, семья,
даже природа. Мне кажется, меня душат. Я уже давно бросила попытки
вмешиваться во что-нибудь: отдавать приказания по хозяйству, менять здесь
что-то — твои родственники ясно дали мне понять, что это не мое дело. В
замке все должно идти своим чередом. Единственное, на что я отважилась за
последние месяцы, это заказать материю на новые занавески в спальне и рюш
для туалетного столика, и даже их сочли слишком экстравагантными. Но тебе
этого не понять.
Она продолжала сидеть, подняв на меня глаза, и я догадался, что от меня
ждут хоть какого-то извинения.
— Мне очень жаль, — сказал я, — но ты и сама знаешь, как это
получается. Здесь, в провинции, мы живем по старинке, поступаем, как
заведено.
— Как заведено? Уж кому говорить об этом, только не тебе. Ты уезжаешь
когда вздумается под тем предлогом, что у тебя дела. Это ты живешь по
старинке, ты сидишь изо дня в день дома, как я?! Ты ни разу не пожелал взять
меня с собой. Всегда речь идет о или . Я
уже привыкла к твоим отговоркам и даже не прошу. К тому же сейчас это все
равно было бы невозможно, я слишком плохо себя чувствую.
Она пощупала мой подарок, так и не развязав, и я подумал, что в таких
обстоятельствах муж обязательно пожалел бы ее, успокоил, утешил, но я совсем
не представлял себе, что может испытывать будущая мать. Неожиданно она
сказала — просто, не жалуясь, не обвиняя:
— Жан, я боюсь.
Я снова не знал, как ей ответить. Я взял у нее из рук пакетик и
принялся его разворачивать.
— Ведь ты слышал слова доктора Лебрена, когда я потеряла последнего.
Это не так легко для меня.
Что я мог сказать, что сделать? Какой от меня толк? Я развязал
ленточку, развернул бумагу, в которую была упакована коробочка, и вынул из
нее небольшой бархатный футляр. Я открыл его и увидел медальон, обрамленный
жемчугом; когда я нажал на пружину и крышка открылась, внутри оказался мой
собственный миниатюрный портрет, вернее, портрет Жана де Ге. Носить медальон
можно было и как зажим, и как брошь, так как на обратной стороне была
золотая застежка. Хорошо придумано, еще лучше сработано, и стоило тому, кто
купил эту безделушку, немалые деньги.
Франсуаза вскрикнула от удивления и восторга:
— Ах, какая прелесть! Как красиво! И как мило с твоей стороны подумать
об этом. Я ворчу, жалуюсь, всем недовольна... а ты привозишь мне такой
чудесный подарок... Прости меня. — Она протянула ладони к моему лицу. Я
принужденно улыбнулся. — Ты так добр, так терпелив со мной. Будем
надеяться, что скоро все кончится и я снова стану похожа на себя. Когда я
говорю с тобой, я слышу, как с моих губ срываются слова, которых я вовсе не
хочу произносить, и мне становится стыдно, но удержаться я не могу.
Она защелкнула крышку медальона, затем снова открыла его и так
несколько раз, радуясь невинному фокусу. Затем приколола медальон к шали.
— Видишь, — сказала она, — я ношу своего мужа на сердце. Если теперь
кто- нибудь спросит меня: , — я просто открою медальон. Ты здесь
очень похож. Миниатюра, верно, скопирована с той фотографии на старом
удостоверении личности, которая так мне нравилась. Ты специально заказывал
ее для меня в Париже?
— Да, — ответил я. Возможно, так оно и было, но для меня это звучало
низкой ложью.
— Поль страшно рассердится, когда его увидит, — сказала Франсуаза. --
Значит, все в порядке и твоя поездка в результате оказалась удачной? Как это
на тебя похоже — отпраздновать победу дорогим подарком. Знаешь, я чувствую
себя так беззащитно, так беспомощно, когда Поль принимается говорить, что
придется закрыть фабрику; я знаю, на что он намекает — что мои деньги
заморожены таким нелепым образом. Вот если у нас родится мальчик... — Она
откинулась назад, не переставая поглаживать приколотый к шали медальон. --
Теперь я усну, — сказала она. — Не копайся. Если ты весь вечер проговорил
с маман о делах, ты, должно быть, очень устал.
Она потушила свет, и я услышал, как она со вздохом снова умащивается на
подушке.
Я вернулся в гардеробную, распахнул окно и высунулся наружу. Была
светлая лунная ночь, ясная и холодная. Подо мной тянулся покрытый сорняками
крепостной ров, темнели неровные, увитые плющом каменные стены, которые его
обрамляли; за ними уходил вдаль запущенный парк, вернее, это раньше было
парком, теперь он зарос травой, где паслись коровы, протаптывая тропинки,
терявшиеся среди тенистых деревьев. Прямо перед окном стояло какое-то
круглое строеньице, похожее на башню, охраняющую подъемный мост через ров.
По его форме я догадался, что это colombier\footnote{Голубятня
\textit{(фр.)}.} — старая голубятня, рядом с ней были детские качели с
лопнувшей веревкой.
Над притихшей землей нависла смутная грусть, казалось, некогда здесь
звучал смех, кипела жизнь, а теперь все это ушло и тот, кто, подобно мне,
смотрит в окно, испытывает лишь печаль и сожаление. Мертвая тишина
нарушалась глухими прерывистыми звуками, точно откуда-то сверху редкими
каплями падала в глубину вода; я высунулся из окна и вытянул шею, чтобы
увидеть, откуда доносятся эти звуки, но так ничего и не увидел: изо рта
ухмыляющейся горгульи, которая пялилась на меня с карниза башни, вода не
текла.
В деревне за замком церковные часы пробили одиннадцать ударов --
высокий, пронзительный звук, — и хотя в нем не было той глубины, что в
благовесте, доносившемся из собора в Ле-Мане, я услышал такое же
предостережение, как там. Когда отзвучала последняя нота и затихла вдали,
мои подавленность и тоска стали еще сильнее; голос рассудка, казалось,
говорил мне: .
Я открыл дверь в коридор и прислушался. Все было спокойно. Интересно,
уснула ли уже графиня, успокоенная таинственным подарком, переданным
Шарлотте, или все еще сидит, сгорбившись, в кресле? А что делает сестра
Бланш — молится, стоя на коленях, или смотрит на бичуемого Христа? Я не мог
забыть слов Франсуазы: . Они тронули меня до слез. Но
говорились они не мне. Мне здесь не принадлежит ничего. Я здесь чужой. Мне
нет места в их жизни.
Я пошел по коридору, спустился на первый этаж. Только я повернул ручку
двери, чтобы выйти на террасу, как услышал за спиной шаги и, обернувшись,
увидел на ступеньках лестницы черненькую Рене — в пеньюаре и домашних
туфлях; волосы, днем зачесанные в высокую прическу, рассыпались по плечам.
— Куда вы? — шепнула она.
— Наружу, подышать свежим воздухом, — тут же солгал я. — Я не мог
уснуть.
— Что с вами? — спросила она. — Я сразу догадалась, что все эти
разговоры, будто вы устали с дороги и много выпили вчера, — просто
отговорки для Франсуазы. Я слышала, как вы спустились от маман, и ждала, что
вы зайдете, даже оставила дверь открытой. Вы разве не заметили?
— Нет, — сказал я.
Она недоверчиво взглянула на меня.
— Вы же не могли не понять, что я нарочно уговорила Поля поехать на
этот обед, как только узнала о вашем возвращении. А теперь вечер потерян. В
любую минуту он будет здесь.
— Очень жаль, — сказал я. — У маман накопилась куча новостей... уйти
было просто немыслимо. Но ведь мы сможем поговорить завтра.
— Завтра? — отрывисто повторила она каким-то странным тоном. --
Проведя в Париже десять дней, нетрудно подождать до завтра? Я могла бы
догадаться. Верно, по той же причине вы не удосужились ответить на мои
письма.
Стоя перед ней в дверях, я ломал голову над ее словами, но все усилия
были тщетными; интересно, отразилось ли мое недоумение у меня на лице?
Раньше, в гостиной, эта женщина показалась мне союзником, другом. Сейчас
единомышленница чем-то недовольна, я догадывался, что в глубине души она
кипит гневом. Хотелось бы мне знать, тревожно думал я, чья она жена или
сестра и в чем заключается то дело, которое она так настоятельно хочет
обсудить со мной наедине.
— Могу лишь повторить, что мне очень жаль, — снова сказал я. — Я не
знал, что есть какая-то особая причина для нашей встречи. Надо было передать
мне, чтобы я вышел, когда я был наверху у маман.
— Это что — сарказм или вы на самом деле пьяны?
Ее злость действовала мне на нервы. Мать тронула мое сердце, жена --
тоже, хоть и по иной причине. На эту женщину, которая неожиданно встала
между мной и спасением, у меня не было времени.
— Так можно простудиться, — сказал я, — почему вы не ложитесь?
Она пристально посмотрела на меня, затем, судорожно вздохнув, сказала:
— Mon Dieu\footnote{Бог мой \textit{(фр.)}.}, как я вас иногда
ненавижу!
И, повернувшись ко мне спиной, пошла вверх по лестнице.
Я распахнул дверь на террасу и вышел. Как приятно было вдохнуть свежий,
чистый воздух после затхлой атмосферы закупоренных на ночь и все же
промозглых комнат! Под ногами захрустел гравий, затем начались ступени; я
осторожно спустился вниз и пошел по подъездной дорожке. Направился было к
службам в крепостной стене возле рва, налево от замка, — судя по всему, это
были конюшни и гараж, — когда в липовой аллее, спускающейся по холму,
блеснул огонек. Должно быть, возвращался домой Поль. Я спрятался за кедром,
возле которого как раз проходил, надеясь, что на меня не попал свет фар.
Через минуту машина пересекла мост, въехала в ворота и свернула направо, по
направлению к гаражу. Я слышал, как хлопнула дверца , затем с
шуршанием раздвинулись в стороны двери гаража. Через одну-две минуты
раздались шаги и Поль прошел на террасу совсем близко от меня. Поднялся по
ступеням, вошел в дом, захлопнув за собой двери.
Несколько минут я не шевелился. Ждал. Потом вышел из укрытия и
осторожно двинулся к стене у рва. Не доходя нескольких шагов до арки, под
которой проехал Поль, услышал тихое рычание. И тут заметил, что возле ворот
в стене была ниша, а в ней — большой охотничий пес; увидев меня, он яростно
залаял. Я попробовал его унять, но это мне не удалось, звук моего голоса
привел его в еще большую ярость; я снова спрятался за кедр, где не был ему
виден, чтобы он успокоился и я мог обдумать, что делать дальше. Лай длился
бесконечно, затем перешел в рычание и, наконец, смолк, и я рискнул выйти и
осмотреться. Надо мной под ясным светом луны, тускло поблескивая,
возвышались массивные стены замка, грозные и все же прекрасные. Дверь в
стене вела в парк, что-то заставило меня пройти через нее; остановившись, я
глядел на заросший ров и лужайку за ним, где вечером паслись коровы, на еле
видные тропинки, ведущие к лесу, на безмолвную голубятню, на увечные качели.
Где-то спит спокойным сном автор злой шутки, в которой мы оба были повинны,
а возможно, бодрствует и потешается надо мной, представляя, в какой я
растерянности. Он считает, что он свободен, раз надел на себя мое платье.
Здесь, в замке, страдают не мои — его родные, а ему безразлично, что с ними
станет, какую жестокую боль им предстоит испытать.
Опять где-то рядом послышался тот же глухой звук, что потревожил меня в
гардеробной, и я понял, что это стучат каштаны, падающие с деревьев на
гравиевую дорожку за рвом. Ни туман, ни листопад, ни шелест дождя не сумели
бы с такой бесповоротностью показать, что лету конец. В этом звуке
воплотилась вся осень. Я поднял глаза на закрытые ставнями окна замка и
спросил себя, в какой из двух башен спит графиня и где келья ее дочери
Бланш. Надо мной была гардеробная, откуда совсем недавно я глядел сюда, а
рядом — высокие окна спальни. Церковные часы пробили половину двенадцатого
— пора отправляться в путь, я и так задержался среди этих чужих мне людей.
Идти мимо пса было слишком рискованно, он мог поднять на ноги весь дом, и я
решил пройти по мосту, добраться по липовой аллее до дороги и идти по ней
хоть всю ночь до ближайшего городка.
Здесь, у рва, не было деревьев, однако каштаны продолжали падать, один
ударил меня по голове и отлетел на землю. Странно. Я взглянул вверх и
заметил в узком окошке в башенке над гардеробной какую-то фигуру. Пока я
всматривался в нее, меня снова ударил по лбу каштан, рядом упал еще один,
следом другой, кинутые той же рукой: тот, кого я видел в окне, по какой-то
причине хотел привлечь мое внимание. Внезапно фигура поднялась и встала
ногами на наружный подоконник, и я разглядел, что это ребенок лет десяти в
белой ночной рубашке. Одно неверное движение — и он полетит с высоты на
землю. Я не мог различить, кто это: девочка или мальчик, не видел его лица,
я видел лишь одно — опасность.
— Лезь назад, — сказал я. — Лезь обратно в комнату.
Фигура не шевельнулась. По голове ударил еще один каштан.
— Лезь назад, — снова сказал я. — Лезь назад, ты упадешь.
И тут ребенок заговорил, до меня ясно донесся его высокий, абсолютно
спокойный голос.
— Клянусь тебе, — сказал он, — что если ты не придешь ко мне, пока я
досчитаю до ста, я выброшусь из окна.
Я стоял молча, голос донесся снова:
— Ты ведь знаешь, я всегда держу слово. Начинаю считать, и если тебя
не будет со мной здесь, когда я дойду до ста, клянусь Святой Девой, я сделаю
это. Раз... два... три...
В памяти всплыли, вытесняя друг друга, слова: , .
Наконец-то до меня дошел смысл , разговора в гостиной. Мне не
приходило на ум, что набожная праведница Мари-Ноэль — ребенок. Голос
продолжал считать, и я повернулся и кинулся через садовую дверцу на террасу,
оттуда — к парадному входу; к счастью, дверь не была заперта. Ощупью
поднялся на второй этаж и принялся вслепую искать, нет ли здесь черной
лестницы, которая ведет прямо в башенку над гардеробной. Наконец обнаружил
двустворчатую дверь и распахнул ее ногой — не важно, если меня услышат,
если даже я подниму переполох. Я думал об одном: как предотвратить
несчастье.
За дверью была винтовая лестница, освещенная тусклой синей лампочкой, и
я кинулся по ней вверх, перескакивая через две ступеньки. Лестница привела
меня на площадку, откуда изогнулся дугой еще один коридор, но прямо передо
мной была дверь, из-за которой донеслось: . Голос звучал спокойно и твердо. Я влетел в
комнату, схватил в охапку стоявшую на подоконнике фигурку и бросил ее на
кровать у стены.
Коротко остриженная девочка смотрела на меня неправдоподобно огромными
глазами, и я почувствовал, что мне дурно, — передо мной была еще одна копия
Жана де Ге, а следовательно, каким-то невообразимым образом того меня,
который давно уже был погребен в прошлом.
— Почему ты не пришел пожелать мне доброй ночи, папа? — спросила она.
ГЛАВА 6
Она не дала мне времени подумать над ответом. Соскочив с кровати, она
приникла ко мне, обвила шею руками, осыпала поцелуями.
— Сейчас же прекрати! Отпусти меня! — крикнул я, пытаясь вырваться.
Она засмеялась, обхватив меня еще сильней, как обезьянка, затем вдруг
отскочила и кувыркнулась через голову обратно на постель. Не потеряв
равновесия, уселась, скрестив ноги, как портной, в ногах кровати и устремила
на меня неулыбчивый взор. Я перевел дыхание и пригладил волосы. Мы пожирали
друг друга глазами, как звереныши, готовые кинуться в бой.
— Ну? — сказала она; неизбежное \footnote{Ну как?
\textit{(фр.)}} — вопрос, и отрицание, и ответ одновременно; и я повторил
его вслед за ней, чтобы выиграть время и попытаться понять, насколько
серьезна эта новая и неожиданная помеха — моя дочь. Затем, пытаясь удержать
позиции, сказал:
— Я думал, ты больна.
— А я и была больна... утром. Но когда тетя Бланш померила мне вечером
температуру, она оказалась почти нормальной. Может быть, после того как я
стояла у окна, она снова подскочила. Сядь! — Она похлопала рукой по постели
рядом с собой. — Почему ты не пришел повидаться со мной сразу же, как
вернулся?
Держалась она повелительно, как будто привыкла отдавать приказания. Я
не ответил.
— Шутник, — небрежно проронила она. Затем протянула руку и, схватив
мою, принялась ее целовать. — Ты делал маникюр? — спросила она.
— Нет.
— У твоих ногтей другая форма и руки чище, чем всегда. Может быть, так
влияет на людей Париж? Ты и пахнешь иначе.
— Как?
Она сморщила нос.
— Как доктор, — сказала она, — или священник, или незнакомый гость,
которого пригласили к чаю.
— Очень жаль, — сказал я в полном замешательстве.
— Пройдет. Сразу видно, что ты вращался в высоких кругах... Что вы
делали в гостиной — обсуждали меня, да?
Какое-то неосознанное чувство подсказало мне, что детей невредно порой
одернуть.
— Нет, — ответил я.
— Неправда. Жермена сказала, за ленчем только и разговору было что обо
мне. Конечно, из-за того, что ты так долго не приезжал, они тоже подняли
шум. Что ты делал?
Я решил говорить правду, когда смогу.
— Спал в отеле в Ле-Мане, — ответил я.
— Что тебе вздумалось? Ты очень устал?
— Я много выпил накануне и ударился головой об пол. И, возможно,
принял по ошибке снотворное.
— Если бы ты не выпил снотворное, ты бы уехал?
— Уехал? Куда? — спросил я.
— Куда-нибудь и не вернулся бы, да?
— Я тебя не понимаю.
— Святая Дева сказала мне, что ты можешь не вернуться. Вот почему я
заболела. - - Вся ее повелительность исчезла. Она пристально смотрела на
меня, не сводя глаз с моего лица. — Ты забыл, — добавила она, — в чем ты
признался мне перед тем, как отправился в Париж?
— А в чем я тебе признался?
— Что когда-нибудь, если жизнь станет слишком трудной, ты просто
исчезнешь и никогда не приедешь домой.
— Я забыл, что говорил это.
— Я не забыла. Когда дядя Поль и все остальные принялись толковать о
том, как плохо у нас с деньгами, и о том, что ты поехал в Париж, чтобы
попытаться все уладить, — но дядя Поль не очень-то надеялся на успех, — я
подумала: вот самый подходящий момент, теперь-то папа это и сделает. Я
проснулась ночью, мне было плохо, и тут пришла Святая Дева и стала у меня в
ногах. Она была такая печальная...
Мне было трудно выдержать прямой взгляд детских глаз. Я посмотрел в
сторону и, взяв с кровати потрепанного игрушечного кролика, принялся играть
его единственным ухом.
— Что бы ты сделала, — спросил я, — если бы я не вернулся?
— Убила бы себя, — прозвучал ответ.
Я заставил кролика танцевать по простыне. У меня возникло смутное
воспоминание, что давным-давно, в те дни, когда у меня еще были игрушки, это
меня смешило. Но девочка не смеялась. Она взяла кролика у меня из рук и
спрятала под подушку.
— Дети не убивают себя, — сказал я.
— Так почему ты так бежал сюда десять минут назад?
— Ты могла оскользнуться.
— Нет, не могла. Я держалась. Я часто так стою. Но если бы ты не
пришел, это было бы другое дело. Я бы отпустила руку. Я бы прыгнула вниз и
разбилась. И горела бы вечным пламенем в аду. Но лучше уж гореть в аду, чем
жить в этом мире без тебя.
Я снова посмотрел на нее: маленькое овальное личико, коротко
остриженные волосы, горящие глаза. Страстное признание потрясло и испугало
меня, таких слов можно ожидать от фанатика, но от ребенка?.. Я изо всех сил
старался найти подходящий ответ.
— Сколько тебе лет? — спросил я.
— Ты прекрасно знаешь, что в следующий день рождения мне будет
одиннадцать.
— Прекрасно. Перед тобой еще вся жизнь. У тебя есть мать, тети,
бабушка, все, кто живет в замке. Они любят тебя. А ты болтаешь дикую чепуху
о том, что бросишься в окно, если меня здесь не будет.
— Но я их не люблю, папа. Я люблю одного тебя.
Так-то вот. Мне страшно хотелось курить, и я механически стал шарить
рукой в кармане. Заметив это, она соскочила с кровати, подбежала к
небольшому бюро, стоявшему сбоку от окна, вынула из отделения коробок и,
молниеносно вернувшись, протянула зажженную спичку.
— Скажи, — обратилась она ко мне, — правда, что корь опасна для еще
не рожденных детей?
Такая резкая смена настроения была непостижима для меня.
— Маман говорила, что если я заболею корью и она от меня заразится и
заразит маленького братца, он родится слепым.
— Не могу сказать. Я ничего в этих вещах не смыслю.
— Если маленький братец будет слепым, ты станешь его любить?
Куда девалась ее серьезность! Она принялась выделывать пируэты --
сперва одной ногой, затем другой. Я понятия не имел, как ей ответить.
Танцуя, она не спускала с меня глаз.
— Будет очень грустно, если малыш родится слепым, — сказал я, но она
точно не слыхала.
— Вы отдали бы его в больницу? — спросила она.
— Нет, о нем заботились бы здесь, дома. Но так или иначе, нам это не
грозит.
— Кто знает. Возможно, у меня и сейчас корь; если так, я, конечно,
заразила маман.
Я не мог не воспользоваться ее обмолвкой.
— Ты только что говорила, будто у тебя был жар, потому что ты боялась,
вдруг я не вернусь домой, — поймал я ее на слове. — Ты и не упоминала о
кори.
— У меня был жар, потому что ко мне спустилась Святая Дева. На меня
снизошла господня благодать.
Она перестала кружиться, легла в постель и прикрыла лицо простыней. Я
стряхнул пепел в кукольное блюдце и оглядел комнату. Странное сочетание
детской и кельи. Помимо того окна, из которого она обстреливала меня
каштанами, в наружной стене было еще одно, узкое, под ним --
импровизированный аналой из ящика для упаковки, покрытого сверху куском
старой парчи. Над ящиком было распятие, украшенное четками, а на самом
аналое между двумя свечами стояла статуэтка Божьей Матери. Рядом на стене
висело изображение Святого Семейства и голова святой Терезы из Лизье; тут
же, на скамеечке, сидела, скособочившись, тряпичная кукла с пятнами краски
по всему телу и воткнутой в сердце спицей. На шее у нее была карточка со
словами: . Игрушки, более соответствующие ее
возрасту, валялись на полу, а возле кровати стояла фотография Жана де Ге в
форме, сделанная, судя по всему, задолго до ее рождения.
Я погасил окурок и встал. Фигура под одеялом не шевельнулась.
— Мари-Ноэль, обещай мне что-то.
Никакого ответа. Делает вид, что спит. Неважно.
— Обещай мне, что больше не будешь вылезать на подоконник.
Молчание, а затем тихое царапанье; вот оно приостановилось, снова
раздалось, теперь громче. Я догадался, что она скребет ногтями спинку
кровати, подражая мышам или крысам. Из-под одеяла донесся громкий писк, она
взбрыкнула ногой.
Д
...Закладка в соц.сетях
