Жанр: Драма
Козел отпущения
...и.
Я обвел комнату глазами, стараясь получше все разглядеть. Здесь были
три человека: высокая худая женщина, которая покинула гостиную, когда я туда
вошел, рядом с ней старый седой кюре в черной шапочке на макушке — его
славное круглое лицо было розовым и совершенно гладким, а за ним, чуть не
вплотную к печке, в глубине высокого кресла сидела тучная пожилая женщина;
ее щеки и подбородок свисали множеством складок, но глаза, нос и рот так
поразительно и так жутко напоминали мои, что у меня на секунду мелькнула
дикая мысль: уж не приехал ли Жан де Ге в замок, чтобы увенчать свою шутку
этим маскарадом?
Старуха протянула ко мне руки, и я, влекомый к ней точно магнитом,
непроизвольно опустился на колени перед креслом и тут же утонул в удушающей,
обволакивающей горе плоти и шерстяных шалей; на миг я почувствовал себя
мухой, попавшей в огромную паутину, и вместе с тем был зачарован нашим
сходством, еще одним подобием меня самого, только старым и гротескным, не
говоря уж о том, что передо мной была женщина. Я подумал о своей матери,
умершей давным-давно — мне тогда было лет десять, — и образ ее, туманный,
тусклый, с трудом всплыл в памяти, в нем не было ничего общего с этим моим
живым портретом, распухшим до неузнаваемости.
Руки ее стискивали меня в объятиях и в то же время отталкивали прочь,
она шептала мне в ухо: .
Я отодвинулся и взглянул ей в глаза, почти скрытые тяжелыми веками и
мешками внизу; это были мои собственные глаза, погребенные под плотью, мои
собственные глаза, а в них — насмешка.
— Все, как обычно, были расстроены, что ты не вернулся вовремя, --
продолжала она. — Франсуаза в истерике, у Мари-Ноэль жар, Рене дуется, Поль
ворчит. Уф! Глядеть противно на всю эту публику. Одна я не волновалась. Я
знала, что ты появишься, когда будешь готов возвратиться домой, и ни
секундой раньше.
Она снова притянула меня к себе, тихо посмеиваясь, и похлопала по
плечу, затем оттолкнула.
— Я — единственная в этом доме, кто не потерял веру, не так ли? --
сказала она, обращаясь к кюре.
Тот улыбнулся ей, кивая головой; кивок следовал за кивком, и я понял,
что это — нервный тик, нечто вроде непроизвольного спазма, и вовсе не
выражает его согласия. Это привело меня в замешательство, я отвел от него
глаза и посмотрел на худую женщину — сама она ни разу с тех пор, как я
вошел, не взглянула на меня; сейчас она закрывала книгу, которую держала в
руках.
— Вы не хотите, чтобы я дальше читала вам, маман, я не ошибаюсь? --
сказала она; голос у нее был бесцветный, тусклый — мертвый голос.
Из слов служанки я понял, что это — мадемуазель Бланш, в чью комнату я
зашел ненароком, следовательно, она — старшая сестра моего второго .
Графиня обернулась к кюре:
— Поскольку Жан вернулся, господин кюре, — сказала она учтивым и
уважительным тоном, ничуть не похожим на тот, который звучал у меня в ушах,
когда она, тихо посмеиваясь, обнимала меня, — как вы думаете, очень
невежливо будет с моей стороны, если я попрошу вас освободить меня от нашей
обычной вечерней беседы? Жану надо так много мне рассказать.
— Разумеется, госпожа графиня, — сказал кюре, благодаря
благожелательной улыбке и беспрерывным кивкам — само согласие, вот отказ на
его губах, верно, будет звучать неубедительно. — Я прекрасно знаю, как вы
соскучились по нему даже за это короткое время; у вас, должно быть, отлегло
от сердца, когда он вернулся. Я надеюсь, — продолжал он, поворачиваясь ко
мне, — в Париже все прошло хорошо. Говорят, что уличное движение стало
просто невозможным: чтобы добраться от площади Согласия до Notre
Dame\footnote{Собор Парижской Богоматери \textit{(фр.)}.}, уходит не меньше
часа. Мне бы это вряд ли понравилось, но вам, молодежи, все нипочем.
— Зависит от того, — сказал я, — зачем ты приехал в Париж: по делу
или для развлечения.
Если я вовлеку его в разговор, я буду в безопасности. Мне вовсе не
улыбалось остаться наедине с моей мнимой матерью, без сомнения, она
инстинктивно почувствует, что тут что-то не так.
— Именно, — сказал кюре, — и я надеюсь, что вы соединили одно с
другим. Что ж, не буду вас дольше задерживать...
И, неожиданно соскользнув с кресла на колени, он закрыл глаза и стал
быстро- быстро шептать молитву; мадемуазель Бланш последовала его примеру, а
графиня сложила ладони и опустила голову на массивную грудь. Я тоже стал на
колени; фокстерьеры подбежали ко мне, втягивая носом воздух, и стали
теребить карманы. Глянув уголком глаза, я заметил, что служанка, приведшая
меня сюда, также преклонила колени и, крепко зажмурившись, произносит
нараспев ответствия на вопросы в молитве кюре. Тот дошел до конца своего
ходатайства перед Богом и, воздев руки, осенил всех присутствующих крестом,
затем с трудом поднялся на ноги.
— Bonsoir, Madame la Comtesse, bonsoir, Monsieur le Comte, bonsoir,
Mademaiselle Blanche, bonsoir, Charlotte\footnote{До свидания, госпожа
графиня, до свидания, господин граф, до свидания, мадемуазель Бланш, до
свидания, Шарлотта \textit{(фр.)}.}, — сказал он, перемежая поклоны и
кивки, его розовое лицо расплылось в улыбке.
Перед дверьми кюре и мадемуазель задержались, так как, состязаясь в
учтивости, настойчиво пропускали друг друга вперед; наконец кюре вышел
первым, сразу же следом за ним, низко опустив голову, как церковный
прислужник, мадемуазель Бланш.
В углу комнаты Шарлотта смешивала какие-то лекарства. Подойдя к нам со
стаканом, она спросила:
— Господин граф тоже будет здесь обедать, как обычно?
— Разумеется, идиотка, — сказала графиня. — Я не собираюсь пить эту
дрянь. Выплесни ее. Пойди принеси подносы с обедом. Ступай!
Она нетерпеливо указала рукой на дверь, лицо ее сморщилось от
раздражения.
— Подойди ко мне. Ближе, — сказала она, подзывая меня и указывая
рукой, чтобы я сел рядом; собачонки вспрыгнули ей на колени и улеглись там.
— Ну как, удалось тебе? Ты договорился с Корвале?
Это был первый прямой вопрос, заданный мне в замке, от которого я не
мог отшутиться или отделаться какой-нибудь незначащей фразой. Я проглотил
комок в горле.
— Что удалось? — спросил я.
— Возобновить контракт, — сказала она.
Значит, Жан де Ге ездил в Париж по делу. Я вспомнил, что в бюваре
письменных принадлежностей, который был в одном из чемоданов, я видел
конверты и папки. Его приятель, окликнувший меня у станции, намекнул, что
поездка не удалась. Дело, по видимости, было серьезным, а выражение глаз
графини снова напомнило мне слова Жана де Ге о человеческой алчности:
. Раз это его
кредо, он, несомненно, удовлетворил бы сейчас желание матери.
— Не волнуйтесь, — сказал я, — я все уладил.
— Ах, — она облегченно пробормотала что-то, — тебе действительно
удалось столковаться с Корвале?
— Да.
— Поль такой болван, — сказала она, устраиваясь поудобней в кресле,
— вечно брюзжит, вечно недоволен, видит все в черном свете. По его словам,
мы полностью разорены и должны прямо завтра ликвидировать дело. Ты уже видел
его?
— Мельком, — сказал я, — он как раз собирался в город.
— Но ты сообщил ему новости?
— Нет, он спешил.
— Столько ждал, мог бы и еще подождать, чтобы их услышать, — ворчливо
проговорила она. — Что с тобой? Ты болен?
— Я слишком много пил в Ле-Мане.
— В Ле-Мане? Зачем пить в Ле-Мане? Ты что, не мог задержаться в
Париже, если тебе хотелось отметить свой успех?
— В Париже я тоже пил.
— Ах! — На этот раз в ее вздохе было сочувствие. — Бедный мальчик,
— сказала она. — Тебе здесь трудно, да? Надо было остаться подольше и
позабавиться всласть. Подойди, поцелуй меня снова. — Она притянула меня к
себе, и я опять был погребен под оплывшими складками ее тучного тела. --
Надеюсь, ты весело провел время, — понизив голос, сказала она. — Весело,
да?
Намек в ее голосе был достаточно прозрачным. Но это не вызвало во мне
отвращения, напротив, меня позабавило, даже заинтриговало то, что эта
чудовищно похожая на меня туша, которая только что молилась вместе с кюре,
хочет разделить интимные секреты сына.
— Естественно, я хорошо повеселился, маман, — сказал я, отодвигаясь;
я заметил, что назвать ее не стоило мне усилий. Как ни странно, это
поразило, мало того — ужаснуло меня больше, чем все, что говорила она сама.
— Значит, ты привез мне подарочек, который обещал?
Глаза ее совсем утонули в веках, тело напряглось от ожидания. Внезапно
атмосфера в комнате неуловимо изменилась, стала накаленной. Я не знал, что
ей ответить.
— Разве я обещал вам подарок? — спросил я.
Подбородок ее обмяк, челюсть отвисла, глаза глядели на меня с такой
жгучей мольбой, с таким страхом, каких я не мог и представить минуту назад.
— Ведь ты не забыл? — сказала она.
К счастью, мне не пришлось отвечать — да и что я мог ей ответить? --
так как в комнату вошла Бланш. Мать тут же изменила выражение лица, точно
надела маску. Наклонившись к собакам, лежавшим у нее на коленях, она
принялась их ласкать:
— Полно, полно, Жужу, перестань кусать свой хвост, веди себя хорошо,
пожалуйста. Отодвинься немного, Фифи, ты разлеглась на обоих коленях. Ну-ка,
пойди к своему дяде.
Она сунула мне в руки собачонку, та извивалась и корчилась, пока не
вырвалась от меня и не забилась под огромное кресло матери.
— Что такое с Фифи? — удивленно сказала та. — Она никогда раньше от
тебя не убегала. Взбесилась она, что ли?
— Оставьте ее, — сказал я. — Она чувствует дорожный запах.
Животное не поддалось обману. Это было любопытно. В чем заключалось мое
чисто физическое различие с Жаном де Ге? Графиня снова откинулась на спинку
кресла и мрачно смотрела на дочь. Та застыла, прямая, как палка, руки — на
спинке стула, глаза устремлены на мать.
— Я правильно поняла — сюда требуют подать два подноса с обедом? --
сказала она.
— Да, — отрывисто бросила маман, — Жану приятней обедать тут, со
мной.
— Вы не думаете, что и так уже достаточно возбуждены?
— Ничего подобного. Я совершенно спокойна, как ты видишь. Тебе просто
хочется испортить нам удовольствие.
— Я никому ничего не хочу портить. Я думаю о вашем благе. Если вы
перевозбудитесь, вы не сможете уснуть, и завтра, как уже бывало не раз, вас
ждет тяжелый день.
— У меня будет еще более тяжелый день и тяжелая ночь, если Жан сейчас
уйдет.
— Хорошо, — невозмутимо произнесла Бланш; говорить сейчас больше было
не о чем, и она принялась прибирать разбросанные повсюду газеты и книги;
меня вновь поразил ее монотонный, бесстрастный голос. Ни разу за все время
она не взглянула в мою сторону, словно меня вообще не было в комнате. На вид
я дал бы ей года сорок два — сорок три, но могло быть и меньше, и больше.
Единственным украшением ее одежды — черная юбка и джемпер — был висевший
на цепочке крест. Она поставила рядом с креслом матери обеденный столик.
— Шарлотта уже дала вам лекарство? — спросила она.
— Да, — ответила мать.
Дочь села подальше от гудящей печки и взяла в руки вязанье. Я заметил
на столе молитвенник в кожаном переплете и Библию.
— Почему ты не уходишь? — выйдя из терпения, внезапно спросила мать.
— Ты нам не нужна.
— Я жду, пока Шарлотта принесет обед, — последовал ответ.
Они обменялись всего несколькими фразами, и я сразу же встал на сторону
матери. Почему — трудно сказать. То, как она держалась, было не очень
похвально, и все же она вызывала во мне симпатию, а дочь — наоборот. Я
подумал: уж не потому ли мне так нравится мать, что она похожа на меня?
— У Мари-Ноэль опять были видения, — сказала графиня.
Мари-Ноэль... Кто-то внизу, в гостиной, упомянул, что у Мари-Ноэль
температура. Кто она — еще одна набожная сестра? Я чувствовал, что от меня
ждут отклика.
— Наверно, потому что у нее жар, — сказал я.
— Нет у нее никакого жара. Она вообще не больна, — сказала графиня.
— Просто она любит быть в центре внимания. Что такое ты ей сказал перед
тем, как уехал в Париж? Это очень ее расстроило.
— Ничего я ей не говорил, — ответил я.
— Ты забыл. Она без конца твердила Франсуазе и Рене, что ты не
вернешься. И не только ты сказал ей это, но и Святая Дева. Не так ли, Бланш?
Я взглянул на молчавшую сестру. Она перевела бледные глаза с
пощелкивающих спиц на мать; на мать, не на меня.
— Если у Мари-Ноэль бывают видения, — сказала она, — а я, в отличие
от всех вас, в это верю, пора отнестись к ним серьезно. Я уже давно твержу
об этом, и кюре со мной согласен.
— Глупости, — возразила ей мать. — Я как раз сегодня беседовала
насчет девочки с кюре. Он говорит, что довольно распространенная вещь,
особенно среди бедняков. Возможно, Мари-Ноэль наслушалась этого от Жермен. Я
спрошу Шарлотту. Шарлотта все знает.
На лице Бланш не отразилось никаких чувств, но губы ее сжались.
— Не надо забывать, — сказала она, — что кюре не делается моложе, он
теряется, когда с ним заговаривают сразу несколько человек. Если видения не
прекратятся, я напишу епископу. Он найдет, что нам посоветовать, и я не
сомневаюсь в том, каков будет его совет.
— Каков же? — спросила мать.
— Он посоветует, чтобы Мари-Ноэль жила среди людей, которые не станут
растлевать ее душу, там, где она сможет положить свой дар на алтарь
Всевышнего для его вящей славы.
Я ждал, что последует взрыв, но графиня, ничего не сказав, погладила
собачонку у себя на коленях и, вынув из бумажного кулька сбоку кресла
облитую глазурью конфету, сунула ей в зубы.
— Ешь, ешь... Вкусно, да? — сказала она. — Где Фифи? Фифи, хочешь
конфетку?
Второй терьер выбрался из-под кресла и, вспрыгнув ей на колени, стал
тыкаться носом в кулек.
— Ты дурочка, Бланш, — продолжала графиня. — Если уж в нашей семье
заведется святая, будем держать ее дома. Это открывает большие возможности.
Что нам мешает превратить Сен-Жиль в центр паломничества? Естественно, без
одобрения епископа и церкви тут не обойтись, но, пожалуй, об этом стоит
подумать. Наконец-то появятся деньги, чтобы починить крышу нашей церкви. От
общества помощи не жди.
— Душа Мари-Ноэль важней, чем крыша церкви, — сказала Бланш. — Если
бы это было в моей власти, она завтра же покинула бы замок.
— Ты завистлива, вот в чем твоя беда, — сказала мать, — ты завидуешь
ее хорошенькому личику, ее большим глазам. Наступит день, и Мари-Ноэль
забудет обо всех этих видениях, она захочет иметь мужа.
Графиня толкнула меня локтем в бок. Я не удивился, что Бланш молчит.
— Не так ли, Жан? — сказала мать.
— Возможно, — ответил я.
— Дай Бог, чтобы я успела увидеть свадьбу. Он должен быть богат...
В комнату вошла Шарлотта с подносом в руках, следом — маленькая
краснощекая femme de chambre\footnote{Горничная \textit{(фр.)}.} лет
восемнадцати; увидев меня, она покраснела, хихикнула и сказав: , — поставила поднос с моим обедом на столик. Я тоже
пожелал ей доброго вечера. Бланш поднялась, отложив в сторону вязанье.
— Вы хотите видеть Франсуазу или Рене перед тем, как ляжете спать? --
спросила она.
— Нет, — ответила ей мать. — Они обе пили у меня чай. Я буду хорошо
спать, раз Жан вернулся, и не желаю, чтобы меня беспокоили, в особенности --
ты.
Бланш подошла к матери и, поцеловав, пожелала спокойной ночи. Затем
вышла из комнаты, так и не заговорив со мной и ни разу на меня не взглянув.
Интересно, что сделал Жан де Ге, чтобы вызвать такую обиду? Я открыл супницу
на своем подносе. Запах казался аппетитным, а я был голоден. Маленькая
горничная, которую Шарлотта назвала Жермен, вышла следом за Бланш, но
Шарлотта осталась и теперь из глубины комнаты наблюдала, как мы едим.
Подстегиваемый любопытством, я отважился задать матери вопрос:
— Что такое с Бланш?
— Ничего особенного, — ответила она. — Во всяком случае, сегодня она
меньше действовала мне на нервы, чем обычно. Ты заметил, она не набросилась
на меня, когда я сказала, что иметь в семье святую открывает большие
возможности?
— Она, верно, была возмущена, — сказал я.
— Возмущена? Ты хочешь сказать ! Сам увидишь, она
постарается реализовать эту мысль. Если видения Мари-Ноэль покроют
отраженной славой саму Бланш и Сен-Жиль, что может быть лучше? У Бланш
появится цель в жизни... Шарлотта, ты здесь? Убери супницу, я больше не
хочу. И дай господину Жану вино... Почему ты не рассказываешь мне о Париже,
Жан? Ты еще ничего не рассказал.
Я стал рыться в памяти, стараясь представить себе Париж. Во время
последнего отпуска я там не был, да к тому же то, что я знал и любил --
музеи, исторические здания, — вряд ли было интересно графине. Я принялся
рассказывать о ресторанах, что было ей понятно, о ценах, что понравилось ей
еще больше, а затем, словно по наитию свыше, о воображаемых посещениях
театра и встрече с друзьями военных лет — она сама подсказывала мне их
имена, и это сильно меня выручало. К тому времени, как мы кончили есть — а
поели мы хорошо — и Шарлотта забрала подносы, я чувствовал себя с графиней
непринужденней, чем с кем-либо другим когда-либо в жизни. Причина была
проста: она шла мне навстречу, принимала меня таким, какой я есть, любила
меня, верила мне, полагалась на меня; в подобной ситуации я еще не бывал.
Если бы мы встретились как посторонние люди, нам нечего было бы сказать друг
другу. Как ее сын я мог не бояться, что мои слова вызовут у нее неодобрение.
Я смеялся, шутил, болтал чепуху, и непривычная свобода доставляла мне
неизъяснимое наслаждение. Пока графиня не спросила меня, когда Шарлотта
вышла из комнаты:
— Жан, ты ведь не мог забыть о подарочке для меня? Ты просто шутил,
да?
И снова — отвисшая челюсть, молящие глаза. Перемена была разительной.
Куда исчезли злой юмор, чертики в глазах, вспыльчивость, непринужденная
веселость и сердечное тепло? Передо мной, крепко вцепившись мне в руки,
сидело жалкое, дрожащее создание. Я не знал, что сказать, что сделать. Я
поднялся, подошел к дверям и позвал:
— Шарлотта, где вы?
Собачонки, разбуженные моим голосом, соскочили с колен графини на пол и
принялись яростно лаять.
Шарлотта тут же вышла из соседней комнаты, и я сказал:
— Госпоже графине нехорошо. Лучше пойдите к ней.
Она взглянула на меня и спросила:
— Вы разве не привезли ей \textit{это}?
— Что — \textit{это}? — недоумевающе проговорил я; она пристально на
меня посмотрела, чуть прищурив глаза.
— Вы сами знаете, господин граф, что вы обещали привезти из Парижа.
Я попытался представить содержимое чемоданов и вспомнил пакеты, похожие
на подарки. Что в них было, я не знал, не знал я и того, где они сейчас
находились.
Шарлотта сказала быстро:
— Идите и скорей найдите \textit{это}, господин граф. Иначе она будет
страдать.
Я прошел по коридору, спустился по винтовой лестнице на второй этаж и
снова остановился на площадке, не зная, куда повернуть. Слева из какой-то
комнаты раздался звук льющейся воды. Ванная? Зашел в следующую комнату,
благо двери стояли настежь, а внутри никого не было. Быстро обвел ее глазами
и, к своему облегчению, увидел, что мне повезло. Я попал в небольшую
гардеробную и узнал халат, брошенный на стул, и щетки для волос. Кто-то уже
вынул вещи и убрал чемоданы, но на столе аккуратно, рядком, как подарки под
елкой, лежали пакеты, которые я видел в одном из них. Я вспомнил, что на
каждом была записка, подсунутая под ленточку. Когда я впервые видел их, они
ничего мне не сказали, но теперь за всеми этими , , , и
стояло определенное имя. Среди них был пакет, адресованный , в
простой оберточной бумаге, без затейливой упаковки, на бечевке — печать. Я
взял его, вышел из комнаты и снова поднялся по лестнице.
Шарлотта уже ждала меня на площадке.
— Принесли? — спросила она.
— Да, — ответил я. — Она хочет, чтобы я сам дал \textit{это} ей?
Служанка снова пристально взглянула на меня и ответила:
— Нет-нет... — словно мои слова удивили и обидели ее. Взяв пакет у
меня из рук, она сказала: — Спокойной ночи, господин граф.
Затем быстро пошла от меня по коридору.
Отказ от моих услуг, должно быть, означал, что во мне больше не
нуждались, и я снова медленно направился в гардеробную комнату, спрашивая
себя, как понять внезапный конец моего визита. Возможно, у графини какое-то
психическое расстройство, бывают припадки... Шарлотта и Жан де Ге знают, как
ей помочь, а остальные члены семейства, вероятно, нет. Я надеялся, что
содержимое пакета — не важно, что это, — принесет ей облегчение. Графиня
казалась вполне нормальной, вполне владела собой — я не говорю о ее нраве.
Нет, она не произвела на меня впечатления душевнобольной.
Я вошел в гардеробную и остановился, внезапно почувствовав, как я устал
и подавлен. Передо мной стояло лицо графини. Я не знал, что предпринять, и
тут из ванной раздался голос:
— Ты уже пожелал маман доброй ночи?
Я узнал его, это был голос Франсуазы, белокурой поблекшей женщины, и я
впервые заметил, что из гардеробной в ванную ведет дверь, прикрытая от меня
большим шкафом. Должно быть, она услышала, как я вошел. У меня мелькнула
тревожная мысль. В гардеробной, естественно, не было кровати. Где,
интересно, спит Жан де Ге?
— Ты здесь, Жан? — снова позвал голос. — Я подумала, ты захочешь
принять ванну, и напустила воду. — Голос зазвучал глуше, точно она вышла в
другую комнату.
Я прошел в ванную. Судя по всему, ею пользовались двое. Две губки, две
коробочки с зубным порошком, два полотенца... Я узнал бритвенный прибор, но
тут же увидел резиновую шапочку, женские шлепанцы и купальный халат, висящий
на двери.
Я стоял совершенно неподвижно, боясь, что меня услышат. Раздался щелчок
выключателя, вздох, затем плачущий голос:
— Почему ты не отвечаешь, когда я обращаюсь к тебе?
Я собрался с духом и перешагнул порог. Передо мной была спальня той же
величины и формы, что у сестрицы Бланш, но веселей, со светлыми узорными
обоями и без картин на духовные сюжеты. В алькове вместо аналоя стоял
туалетный столик с зеркалом и канделябрами. Напротив алькова была большая
двуспальная кровать без полога. В ней, опершись спиной о подушки, полулежала
женщина по имени Франсуаза — волосы накручены на папильотки, на плечах --
воздушная розовая ночная кофточка. Казалось, женщина внезапно съежилась,
стала меньше, чем выглядела в гостиной.
Она сказала по-прежнему жалобно, по-прежнему обиженно:
— Конечно, ты не мог не просидеть весь вечер наверху... Хотя бы
когда-нибудь подумал обо мне... Даже Рене, которая всегда на твоей стороне,
сказала, что ты становишься невозможным.
Я перевел глаза с ее усталого, хмурого лица на пустую подушку на другой
стороне кровати. Узнал дорожные часы на столике и пачку сигарет. Даже
полосатая пижама, в которой я спал в отеле, была аккуратно сложена на
подвернутой простыне.
Я по глупости думал, будто Франсуаза — жена Поля, а я, то есть Жан де
Ге, — ее брат. У меня упало сердце, когда я понял, что он был, напротив, ее
мужем.
ГЛАВА 5
Моим первым безотчетным движением — автоматическим и нелепым — было
забрать с постели пижаму; я подошел к кровати, не глядя на Франсуазу,
схватил вещи и направился в ванную. К моему ужасу, Франсуаза заплакала,
говоря сквозь слезы о том, что я ее не люблю, что она несчастна и что маман
всегда встает между нами. Я ждал в ванной, пока она не утихнет. Наконец она
высморкалась, и я услышал приглушенное всхлипывание и прерывистые вздохи,
которые обычно следуют за слезами, когда человек пытается взять себя в руки.
При мысли о том, что она может слезть с постели и пойти следом за мной, я
пришел в полное расстройство и, захлопнув дверь в спальню, запер ее, ощущая,
что, по-видимому, правильно играю свою роль. Именно так поступил бы Жан де
Ге, если бы ему было стыдно, или скучно, или и то и другое вместе. Я опять
рассердился, как тогда, в отеле, когда был вынужден надеть его одежду. Как
бы он смеялся, если бы видел сейчас меня, нелепую фигуру с его пижамой в
руке, увидел, как я прячусь в ванной в то время, как рядом, в спальне, лежит
в постели его жена. Та самая ситуация, что вызывает в театре взрывы смеха, и
я подумал о том, как близко от комического до ужасного и отвратительного. Мы
смеемся, чтобы защититься от страха, нас привлекает то, что внушает нам
омерзение. В альковых сценах фарса публика хохочет и визжит от восторга как
раз потому, что отвращение, с которым мы ждем развязки, щекочет нам нервы.
Интересно, предвидел ли Жан де Ге этот момент или думал, подобно мне, когда
я ехал в замок, что через час-другой пьеса будет доиграна, маскарад подойдет
к концу. Возможно, ему никогда и в голову не приходило, что я поступлю так,
как я поступил. И все же наш разговор накануне, мои стенания о том, что
жизнь моя пуста и ничто не привязывает меня к людям, давали ему прекрасный
шанс сказать со смехом: .
Если он действительно хотел сбежать и сделать меня козлом отпущения,
это доказывает, что ему не дорог никто в замке. Мать и жена, нежно его
любящие, ничего для него не значат. Ему безразлично, что с ними станет, да и
с остальными тоже; я могу делать с ними все, что захочу. Если учесть все
обстоятельства, маскарад был мало сказать жестоким — бесчеловечным.
Я закрыл капающий кран и перешел в гардеробную. На смену душевному
подъему, внутренней свободе, которые я испытывал во время обеда с графиней,
пр
...Закладка в соц.сетях
