Жанр: Драма
Козел отпущения
Дафна Дю Морье.
Козел отпущения
Перевод с английского Галины Островской
OCR, форматирование: Игорь Корнеев
\textit{...} - курсив;
\footnote{...} - сноска-примечание;
Я оставил машину у собора и спустился на площадь Якобинцев. Дождь
по-прежнему лил как из ведра. Он не прекращался с самого утра, и
единственное, что я мог увидеть в этих любимых мною местах, было блестящее
полотно шоссе, пересекаемое мерными взмахами .
Когда я подъехал к Ле-Ману, хандра, овладевшая мной за последние сутки,
еще более обострилась. Это было неизбежно, как всегда в последние дни
отпуска, но сейчас я сильнее, чем раньше, ощущал бег времени, и не потому,
что дни мои были слишком наполнены, а потому, что не успел ничего достичь.
Не спорю, заметки для моих будущих лекций в осенний семестр были достаточно
профессиональными, с точными датами и фактами, которые впоследствии я облеку
в слова, способные вызвать проблеск мысли в вялых умах невнимательных
студентов. Но истинный смысл истории ускользал от меня, потому что я никогда
не был близок к живым людям. Я предпочитал погрузиться в прошлое, наполовину
реальное, наполовину созданное воображеньем, и закрыть глаза на настоящее. В
Туре, Блуа, Орлеане — городах, которые знал лучше других, — я отдавался во
власть фантазии: видел другие стены, другие, прежние, улицы, сверкающие
фасады домов, на которых теперь крошилась кладка; они были для меня более
живыми, чем любое современное здание, на которое падал мой взгляд, в их тени
я чувствовал себя под защитой, а жесткий свет реальности обнажал мои
сомнения и страхи. Когда в Блуа я дотрагивался до темных от копоти стен
загородного замка, тысячи людей могли страдать и томиться в какой-нибудь
сотне шагов оттуда — я их не замечал. Ведь рядом со мной стоял Генрих III,
надушенный, весь в брильянтах: бархатной перчаткой он слегка касался моего
плеча, а на сгибе локтя у него, точно дитя, сидела болонка; я видел его
вероломное, хитрое, женоподобное и все же обольстительное лицо явственней,
чем глупую физиономию стоящего возле меня туриста, который рылся в кармане в
поисках конфеты, в то время как я ждал, что вот-вот прозвучат шаги,
раздастся крик и герцог де Гиз упадет замертво. В Орлеане я скакал рядом с
Девой или поддерживал стремя, когда она садилась на боевого коня, и слышал
лязг оружия, крики и низкий перезвон колоколов. Я мог даже стоять подле нее
на коленях в ожидании Божественных Голосов, но до меня доносились лишь их
отзвуки, сами Голоса слышать мне было не дано. Я выходил, спотыкаясь, из
храма, глядя, как эта девушка в облике юноши с чистыми глазами фанатика
уходит в свой — невидимый для нас мир, и тут же меня вышвыривало в
настоящее, где Дева была всего лишь статуя, я — средней руки историк, а
Франция — страна, ради спасения которой она умерла, — родина живущих ныне
мужчин и женщин, которых я и не пытался понять.
Утром, при выезде из Тура, мое недовольство лекциями, которые мне
предстояло читать в Лондоне, и сознание того, что не только во Франции, но и
в Англии я всегда был сторонним наблюдателем, никогда не делил с людьми их
горе и радости, нагнало на меня беспросветную хандру, ставшую еще тяжелее
из-за дождя, секущего стекла машины; поэтому, подъезжая к Ле-Ману, я, хоть
раньше не собирался делать там остановку и перекусывать, изменил свои планы,
надеясь, что изменится к лучшему и мое настроение.
Был рыночный день, и на площади Якобинцев, у самых ступеней, ведущих к
собору, стояли в ряд грузовики и повозки с зеленым брезентовым верхом, а все
остальное пространство было заставлено прилавками и ларьками. В этот день
был, видимо, особенно большой торг, так как повсюду толпились во множестве
сельские жители, а в воздухе носился тот особый, ни с чем не сравнимый запах
— смесь флоры и фауны, — который издает только земля, красно-коричневая,
унавоженная, влажная, и дымящиеся, набитые до отказа загоны, где тревожно
топчутся на месте друзья по неволе — коровы, телята и овцы. Трое мужчин
острыми вилами подгоняли вола к грузовику, стоявшему рядом с моей машиной.
Бедное животное мычало, мотало из стороны в сторону головой, обвязанной
веревкой, и пятилось от грузовика, переполненного его хрипящими и фыркающими
от страха собратьями. Я видел, как вспыхнули красные искры в его оторопелых
глазах, когда один из мужчин вонзил ему в бок вилы.
Я обогнул грузовик и прошел через площадь в брассерию. Нашел место в
дальнем углу возле двери в кухню, и, пока ел горячий, сытный, тонувший в
соусе из зелени омлет, створки двери распахивались то вперед, то назад от
нетерпеливого толчка официанта с тяжелым подносом в руках, где высились одна
на другой тарелки. Сперва это зрелище подстегивало мой аппетит, но затем,
когда я утолил голод, это стало вызывать тошноту — слишком много тарелок
картофеля, слишком много свиных отбивных. Когда я попросил принести кофе,
моя соседка по столу все еще отправляла в рот бобы; она плакалась сестре на
дороговизну жизни, не обращая внимания на бледненькую девочку на коленях у
мужа, которая просилась в toilette. Она болтала без умолку, и, чем дольше я
слушал — единственный доступный мне отдых в те редкие минуты, когда я
выбрасывал из головы историю, — тем сильнее грызла меня притихшая было
хандра. Я был чужак. Я не входил в их число. Годы учебы, годы работы,
легкость, с которой я говорил на их языке, преподавал их историю, разбирался
в их культуре, ни на йоту не приблизили меня к живым людям. Я был слишком
неуверен в себе, слишком сдержан и сам это ощущал. Познания мои были
книжными, а повседневный жизненный опыт — поверхностным, он давал мне те
крупицы, те жалкие обрывки сведений, что подбирает в чужой стране турист.
Семья, сидевшая за моим столиком, встала и ушла, шум стих, дым поредел,
и хозяин с женой сели перекусить позади прилавка. Я расплатился и вышел. Я
бродил бесцельно по улицам, и моя праздность, перебегающий с предмета на
предмет взгляд, сама одежда — серые брюки из шерстяной фланели, изрядно
выношенный за долгие годы твидовый пиджак — выдавали во мне англичанина,
затесавшегося в базарный день в толпу местных жителей в захолустном городке.
Все они — и крестьяне, торгующиеся среди связок подбитых гвоздями сапог,
фартуков в черно- белую крапинку, плетеных домашних туфель, кастрюль и
зонтов; и идущие под ручку хохочущие девушки, только что из парикмахерской,
кудрявые, как барашки; и старухи, которые то и дело останавливались,
подсчитывая что-то в уме, качали головой, глядя на цену, скажем, камчатных
скатертей, и брели дальше, ничего не купив; и юноши в бордовых костюмах, с
иссиня-серыми подбородками, с неизбежной сигаретой в углу рта, которые
пялили глаза на девушек, подталкивая друг друга локтем, — все они, когда
окончится этот день, вернутся в свои родные места — домой.
А я — неважно когда — зарегистрируюсь в очередном незнакомом отеле,
где меня примут за француза и останутся в этом заблуждении, пока я не
предъявлю паспорт; тут последуют поклон, улыбка, любезные слова, и
сожалеюще, слегка пожимая плечами, портье скажет: , --
подразумевая, что я, естественно, жажду окунуться в толпу моих энергичных
соотечественников с в руках, меняться с ними снимками, брать
взаймы книжки, одалживать им . И никогда эти служащие отеля, где
я провел ночь, не узнают, как не знают этого те, кого я сейчас обгоняю на
улице, что не нужны мне мои соотечественники, тягостно и собственное мое
общество, что, напротив, хотел бы я — недоступное для меня счастье --
чувствовать себя одним из них, вырасти и выучиться с ними вместе, быть
связанным с ними узами родства и крови, узами, которые для них понятны и
правомерны, чтобы, живя среди них, я мог делить с ними радость, постигать
глубину их горя и преломлять с ними хлеб — не подачку чужаку, а общий, их и
мой, хлеб.
Я продолжал идти вперед; снова стал моросить дождь, люди набились в
магазины или пытались укрыться в автомобилях. В провинции не разгуливают под
дождем, разве что идут по делу, как вон те мужчины в широкополых фетровых
шляпах, которые с серьезным видом спешат в Prefecture с портфелем под
мышкой, в то время как я нерешительно топчусь на углу площади Аристида
Бриана, прежде чем зайти в церковь Пресвятой Девы неподалеку от префектуры.
В соборе было пусто, я заметил лишь одну старуху с бусинами слез в широко
раскрытых неподвижных глазах; немного погодя в боковой придел, стуча
каблучками, вошла девушка и зажгла свечу перед белой до голубизны статуей. И
тут, словно темная пучина поглотила мой рассудок, я почувствовал: если не
напьюсь сегодня, я умру. Насколько важно то, что я потерпел фиаско? Не моему
окружению, моему мирку, не тем немногим друзьям, которые думают, будто знают
меня, не тем, кто дает мне работу, не студентам, которые слушают мои лекции,
не служащим в Британском музее, которые любезно говорят мне
или , и не тем благовоспитанным, благожелательным, но до чего
же скучным лондонским теням, среди которых жил и добывал свое пропитание --
законопослушный, тихий, педантичный и чопорный индивидуум тридцати восьми
лет. Нет, не им, а моей внутренней сущности, моему , которое настойчиво
требует освобождения. Как оно смотрит на мою жалкую жизнь?
Кто оно, то существо, и откуда оно взялось, какие желания, какие
стремления обуревают его, — этого я сказать не мог. Я так привык его
обуздывать, что не знал его повадок; возможно, у него холодное сердце,
язвительный смех, вспыльчивый характер и дерзкий язык. Не оно живет в
однокомнатной, заваленной книгами квартире, не оно просыпается каждое утро,
зная, что у него ничего нет — ни семьи, ни родных и близких, ни друзей, ни
интересов, которые поглощали бы его целиком, ничего, что могло бы служить
жизненном целью или якорем спасения, ничего, кроме увлечения французской
историей и французским языком, которое — по счастливой случайности --
позволяет мне как-то зарабатывать на хлеб.
Возможно, если бы я не держал его взаперти в моей грудной клетке, оно
бы хохотало, бесчинствовало, дралось и лгало. Возможно, оно бы страдало,
возможно, ненавидело бы, возможно, ни к кому не проявляло бы милосердия. Оно
могло бы красть, убивать... или отдавать все силы борьбе за благородное,
хотя и безнадежное дело, могло бы любить человечество и исповедовать веру,
утверждающую равно божественность Всевышнего и людей. Какова бы ни была его
природа, оно ожидало своего часа, укрывшись под бесцветным обличьем того
бледного человека, что сидел сейчас в церкви Пресвятой Девы, ожидая, когда
утихнет дождь, завершится день, подойдет к предопределенному концу отпуск,
наступит осень и его вновь еще на один год, еще на один промежуток времени
возьмет в плен повседневная рутина обычной, бедной событиями лондонской
жизни. Вопрос был в том, как отпереть дверь. Каким способом освободить того,
другого?
Я не видел ответа... Разве что выпить бутылку вина в кафе на углу перед
тем, как сесть в машину и двинуться на север, это затуманит сознание,
притупит чувства и принесет временное облегченье. Здесь, в пустой церкви,
была иная возможность — молитва. Молиться, но о чем? О том, чтобы собраться
с духом и выполнить пока еще нетвердое намерение поехать в монастырь
траппистов\footnote{Трапписты — католический монашеский орден, основанный в
1664 г.} в надежде, что там научат, как смириться с фиаско... Старуха тяжело
встала с места и, сунув четки в карман, направилась к выходу. Слез на ее
глазах больше не было, но оттого ли, что она нашла здесь утешение, или они
просто высохли, я сказать не мог. Я подумал о carte
Michelin\footnote{Дорожная карта \textit{(фр.)}.}, лежавшей в машине, и
отмеченном синим кружком монастыре траппистов. Зачем я его обвел? На что
надеялся? Отважусь ли я позвонить в дверь того дома, куда они помещают
приезжих? Возможно, у них есть ответ на мой вопрос и на вопрос того, кто
живет во мне... Я вышел из церкви следом за старухой. Дождь опять перестал.
Небо перечеркивали красные ленты, блестели мокрые мостовые. Ехали на
велосипедах люди — возвращались с работы. Темный дым из фабричных труб
промышленного района казался черным и мрачным на фоне умытого неба.
Оставив позади магазины и бульвары, я шел под хмурыми взглядами высоких
серых домов и фабричных стен по улицам, которые, казалось, никуда не вели,
заканчиваясь тупиком или образуя кольцо. Было ясно, что я сбился с пути. Я
понимал, что веду себя глупо: надо было найти свою машину и снять на ночь
номер в одном из отелей в центре города или покинуть Ле-Ман и поехать через
Мортань в монастырь траппистов. Но тут я увидел перед собой железнодорожный
вокзал и вспомнил, что собор, возле которого стоит моя машина, находится на
противоположном конце города.
Самым естественным было взять такси и вернуться, но прежде всего надо
было выпить чего-нибудь в станционном буфете и прийти к какому-то решению. Я
стал переходить улицу; чья-то машина резко вильнула, чтобы не наехать на
меня, затем остановилась. Водитель высунулся в окно и закричал
по-французски:
— Привет, Жан! Когда вы вернулись?
Меня зовут Джон. Это меня подвело. Я подумал, что человека этого я,
вероятно, где-то встречал и должен бы помнить. Поэтому я ответил, тоже
по-французски, ломая голову, кто бы это мог быть:
— Я здесь проездом... Сегодня вечером еду дальше.
— Зряшная поездка, да? — спросил он. — А дома, небось, скажете, что
добились успеха?
Замечание было оскорбительным. Почему это он решил, что я зря провел
отпуск? И как, ради всего святого, он догадался о моем затаенном чувстве,
будто я потерпел фиаско?
И тут я понял, что человек этот мне незнаком. Я никогда в жизни не
сталкивался с ним. Я вежливо ему поклонился и попросил извинить меня.
— Прошу прощения, — сказал я, — боюсь, мы оба ошиблись.
К моему удивлению, он расхохотался, выразительно подмигнул и сказал:
— Ладно, ладно, я вас не видел. Но зачем заниматься здесь тем, что
куда лучше делать в Париже? Расскажете мне при следующей встрече в
воскресенье.
Он включил зажигание и, не переставая смеяться, поехал дальше.
Когда он исчез из виду, я повернулся и вошел в станционный буфет.
Скорей всего он выпил и был в веселом настроении; не мне его осуждать, я и
сам последую сейчас его примеру. Буфет был полон. Только что прибывшие
пассажиры сидели бок о бок с теми, кто ожидал посадки. Стоял сплошной гул. Я
с трудом пробрался к стойке.
Кто-то задел мой локоть в то время, как я пил, и сказал:
— Je vous demande pardon\footnote{Прошу прощения \textit{(фр.)}.}.
Я отодвинулся, чтобы ему было свободней, он обернулся, взглянул на
меня, и, глядя в ответ на него, я осознал с изумлением, страхом и странной
гадливостью, которые слились воедино, что его лицо и голос были мне
прекрасно знакомы.
Я смотрел на самого себя.
Мы оба молчали, продолжая пристально смотреть друг на друга. Я слышал,
что такое бывает: люди случайно встречаются и оказываются родственниками,
давно потерявшими друг друга, или близнецами, которых разлучили при
рождении; это может вызвать смех, а может преисполнить печали, как мысль о
Человеке в железной маске.
Но сейчас мне не было ни смешно, ни грустно — у меня засосало под
ложечкой. Наше сходство вызвало в памяти те случаи, когда я неожиданно
встречался в витрине магазина со своим отражением и оно казалось нелепой
карикатурой на то, каким в своем тщеславии я видел сам себя. Это задевало,
отрезвляло меня, обливало холодной водой мое эго, но у меня никогда при этом
не ползали, как сейчас, по спине мурашки, не возникало желания повернуться и
убежать.
Первым нарушил молчание мой двойник:
— Вы, случаем, не дьявол?
— Могу спросить вас о том же, — ответил я.
— Минутку...
Он взял меня за руку и подтолкнул ближе к стойке; хотя зеркало позади
нее запотело и местами его заслоняли бутылки и стаканы и надо было искать
себя среди множества других голов, на его поверхности ясно были видны наши
отражения, — мы стояли, неестественно вытянувшись, затаив дыхание, и со
страхом всматривались в стекло, словно от того, что оно скажет, зависит сама
наша жизнь. И в ответ видели не случайное внешнее сходство, которое тут же
исчезнет из-за разного цвета глаз или волос, различия черт, выражения лица,
роста или ширины плеч; нет, казалось, перед нами стоит один человек.
Он заговорил — и даже интонации его были моими:
— Я поставил себе за правило ничему не удивляться; нет причин делать
из него исключения. Что будете пить?
Мне было все равно, на меня нашел столбняк. Он заказал две порции
коньяка. Не сговариваясь мы подвинулись к дальнему концу стойки, где зеркало
было не таким мутным, а толпа пассажиров не такой густой.
Словно актеры, изучающие свой грим, мы переводили глаза то на зеркало,
то друг на друга. Он улыбнулся, я тоже; он нахмурился, я скопировал его,
вернее, самого себя; он поправил галстук, я поправил галстук, и мы оба
опрокинули в рот рюмки, чтобы посмотреть, как мы выглядим, когда пьем.
— Вы богатый человек? — спросил он.
— Нет, — сказал я. — А что?
— Мы могли бы разыграть номер в цирке или сколотить миллион в кабаре.
Если ваш поезд еще не скоро, давайте выпьем еще.
Он повторил заказ. Никто не удивлялся нашему сходству.
— Все думают, что вы — мой близнец и приехали на станцию меня
встретить, — сказал он. — Возможно, так и есть. Откуда вы?
— Из Лондона, — сказал я.
— Что у вас там? Дела?
— Нет, я там живу. И работаю.
— Я спрашиваю: где вы родились? В какой части Франции?
Только тут я догадался, что он принял меня за соотечественника.
— Я — англичанин, — сказал я, — так вышло, что я серьезно изучал
ваш язык.
Он поднял брови.
— Примите мои поздравления, — сказал он, — я бы никогда не подумал,
что вы — иностранец. Что вы делаете в Ле-Мане?
Я объяснил, что у меня сейчас последние дни отпуска, и коротко описал
свое путешествие. Сказал, что я — историк и читаю в Англии лекции о его
стране и ее прошлом.
Казалось, это его позабавило.
— И таким способом зарабатываете на жизнь?
— Да.
— Невероятно, — сказал он, протягивая мне сигарету.
— Но здесь у вас есть немало историков, которые делают то же самое, --
запротестовал я. — По правде говоря, в вашей стране к образованию относятся
куда серьезней, чем в Англии. Во Франции есть сотни преподавателей, читающих
лекции по истории.
— Естественно, — сказал он, — но все они французы и говорят о своей
родине. Они не пересекают Ла-Манш, чтобы провести отпуск в Англии, а затем
вернуться и читать о ней лекции. Я не понимаю, чем вас так заинтересовала
наша страна. Вам хорошо платят?
— Не особенно.
— Вы женаты?
— Нет, у меня нет семьи. Я живу один.
— Счастливчик! — воскликнул он и поднял рюмку. — За вашу свободу, --
сказал он. — Да не будет ей конца!
— А вы? — спросил я.
— Я? — сказал он. — О, меня вполне можно назвать семейным человеком.
Весьма, весьма семейным, говоря по правде. Меня поймали давным-давно. И,
должен признаться, вырваться мне не удалось ни разу. Разве что во время
войны.
— Вы бизнесмен? — спросил я.
— Владею кое-каким имуществом. Живу в тридцати километрах отсюда. Вы
бывали в Сарте?
— Я лучше знаю страну к югу от Луары. Мне бы хотелось познакомиться с
Сартом, но я направляюсь на север. Придется отложить до другого раза.
— Жаль. Было бы забавно... — Он не кончил фразы и вперился в свою
рюмку. — У вас есть машина?
— Да, я оставил ее возле собора. Я заблудился, пока бродил по городу.
Вот почему я здесь.
— Останетесь ночевать в Ле-Мане?
— Еще не решил. Не собирался. По правде сказать... — Я
приостановился. От коньяка у меня в груди было тепло и приятно, да и какая
важность — откроюсь я перед ним или нет, ведь я говорю сам с собой. — По
правде сказать, я думал провести несколько дней в монастыре траппистов.
— Монастыре траппистов? — повторил он. — Вы имеете в виду монастырь
неподалеку от Мортаня?
— Да, — сказал я. — Километров восемьдесят отсюда, не больше.
— Боже милостивый, зачем?
Он попал в самую точку. За тем же, за чем туда стремятся все остальные,
— за милостью Божией. Во всяком случае, так я полагал.
— Я подумал, если я поживу там немного перед тем, как вернусь в
Англию, — сказал я, — это даст мне мужество жить дальше.
Он внимательно смотрел на меня, потягивая коньяк.
— Что вас тревожит? — спросил он. — Женщина?
— Нет, — сказал я.
— Деньги?
— Нет.
— Попали в передрягу?
— Нет.
— У вас рак?
— Нет.
Он пожал плечами.
— Может быть, вы алкоголик, — сказал он, — или гомосексуалист? Или
любите огорчения ради них самих? Плохи, должно быть, ваши дела, если вы
хотите ехать к траппистам.
Я снова взглянул в зеркало поверх его головы. Сейчас впервые я заметил
разницу между нами. Отличала нас не одежда — его темный дорожный костюм и
мой твидовый пиджак, — а непринужденность, с которой он держался, — ничего
общего с моей скованностью. Я никогда так не смотрел, не говорил, не
улыбался, как он.
— Дела мои в порядке, — сказал я, — просто я как личность потерпел в
жизни фиаско.
— Как и все остальные, — сказал он, — вы, я, все эти люди здесь, в
буфете. Все мы до одного потерпели фиаско. Секрет в том, чтобы осознать этот
факт как можно раньше и примириться с ним. Тогда это больше не имеет
значения.
— Имеет, и еще какое, — сказал я, — и я не примирился.
Он прикончил коньяк и взглянул на стенные часы.
— Вам вовсе не обязательно, — заметил он, — немедленно отправляться
в монастырь. Перед добрыми монахами вечность, что им стоит подождать вас
каких-то несколько часов. Давайте переберемся туда, где сможем пить с
большим удобством, а может быть, и пообедаем; будучи семейным человеком, я
не стремлюсь домой.
Только теперь я вспомнил о незнакомце в машине, который окликнул меня
на улице.
— Вас зовут Жан? — спросил я.
— Да, — сказал он. — Жан де Ге. А что?
— Кто-то принял меня за вас, тут, у вокзала. Какой-то субъект в машине
окликнул меня: — крикнул он, а когда я сказал, что он
ошибся, это, похоже, позабавило его: он подумал, что я, вернее, вы, не хочу,
чтобы меня узнали.
— Ничего удивительного. Что вы сделали?
— Ничего. Он со смехом отъехал и крикнул, что мы увидимся в
воскресенье.
— О, да. La chasse\footnote{Охота, травля \textit{(фр.)}.}...
Мои слова, видимо, направили его мысли в новое русло, так как выражение
его лица изменилось — хотел бы я узнать, что у него на уме, — голубые
глаза подернулись непроницаемой пеленой, и я спросил себя: я тоже так
выгляжу, когда какой-нибудь трудный вопрос всплывает из глубин моего
сознания?
Он кивнул носильщику, терпеливо ожидающему с двумя чемоданами в руках
за дверями буфета.
— Вы сказали, что оставили машину у собора? — спросил он.
— Да.
— Тогда, если у вас найдется в ней место для моих чемоданов, мы можем
вернуться туда и поехать куда- нибудь пообедать.
— Разумеется. Куда вам будет угодно.
Он расплатился с носильщиком, подозвал такси, и мы отъехали от вокзала.
Это было похоже на странный сон. Как часто во сне я, тень, смотрел на самого
себя, участвующего в призрачных событиях этого сна. Сейчас все это
происходило наяву, а я ощущал себя таким же бестелесным, таким же
безвольным...
— И он ничего не заподозрил?
— Кто?
Я вздрогнул; его голос, как голос пробудившейся совести, напугал меня:
мы оба молчали с тех пор, как сели в такси.
— Человек, который окликнул вас возле вокзала.
— Нет, абсолютно ничего. Я теперь вспоминаю, что он знал о вашей
поездке, — он сказал, что она, видимо, была безуспешной. Это вам о
чем-нибудь говорит?
— Еще как...
Я не стал развивать тему. Это меня не касалось. Я лишь взглянул на него
украдкой — он так же украдкой смотрел на меня. Наши глаза встретились, но
мы не улыбнулись друг другу, что было бы естественно для людей, связанных
узами сходства, и я вновь почувствовал холодный озноб, точно меня
подстерегала опасность. Я отвернулся от него и стал глядеть в окно. В то
время как такси завернуло за угол и остановилось у собора, раздался низкий,
торжественный благовест, ко всенощной. Этот неожиданный зов всегда глубоко
меня трогал, задевал в моем сердце какие-то неведомые струны. Сегодня в
громком, неудержимом звоне колоколов было предостережение. Мы вышли из
такси. Медный гул стал тише, перешел в глухой рокот, рокот — во вздохи,
вздохи укоризны. В двери собора вошло несколько человек. Я отпер багажник.
Мой спутник ждал, с интересом рассматривая машину.
— , — сказал он. — Какого выпуска?
— Он у меня два года. Прошел около пятнадцати тысяч километров.
— Вы им довольны?
— Очень. Но я мало на нем езжу. Только на уик-энды.
Пока я укладывал его чемоданы, он жадно расспрашивал меня о машине.
Словно мальчишка, увидевший новую марку, он трогал переключатель скоростей,
похлопывал по сиденьям, чтобы проверить пружины, касался пальцами рычага
передач и указателя скорости и, наконец, в полном восторге от машины
спросил, нельзя ли ему ее повести.
— Разумеется, можно, — сказал я, — вы знаете город лучше меня.
Действуйте.
Он
...Закладка в соц.сетях
