Жанр: Драма
Козел отпущения
...мости
от настроения. А как насчет вас? Пойдем в лес и выкопаем могилу? Сжечь
машину мне нетрудно. Искать вас никто не станет. Вы просто исчезнете. Раньше
это случалось с людьми.
— Если вы так решили, — сказал я, — приступайте. Я в ваших руках.
Разве что вы предпочтете бросить меня в колодец.
Я не видел его, но чувствовал, что он улыбается.
— Вы и это раскопали? — спросил он. — Из вас бы вышел неплохой
сыщик. Я думал, пересуды окончились много лет назад. Вас, вероятно, это
возмутило.
— Я не был возмущен, — ответил я, — меня удивил ваш мотив.
— Мой мотив? — повторил он. — Конечно, он вас удивил. На вашу землю
с тысяча шестьдесят шестого года не ступала нога захватчика. То-то все вы,
англичане, так довольны собой, так перед всеми пыжитесь. Может быть, мы
порой бываем жестоки, но, слава Богу, лицемерами нас не назовешь.
Придуманного вами Дюваля вы тоже любите?
Я немного подумал. Пожалуй, — слишком сильное слово.
— Мне его жаль, — сказал я. — По всему, что я о нем слышал, он был
хороший человек.
— Не всякому слуху верь, — сказал он. — Дюваль был честолюбец и
карьерист. Как все ему подобные. Втерся в доверие к моему отцу... с видами
на будущее. Главным его козырем была Бланш, но я не дал ему пойти с этой
карты. Не очень-то это красиво, знаете, жить дома со всеми удобствами и
сотрудничать с врагом, лишь бы спасти свою шкуру.
У меня не было на это ответа. Вражда между ними была их вражда и война
— их война. Я знал только, что вражда и война привели к страданию и смерти.
— Что толку, — сказал я, — обсуждать Дюваля или ваших родных? У меня
о них свое представление. Что бы вы ни сказали, вы не измените его. Если вы
намерены убить меня, как я намеревался убить вас, не тяните. Я готов.
— Я не уверен, что хочу вас убивать, — сказал он. — В конце концов,
если мы провели их один раз, почему бы нам снова не разыграть комедию? Мне
ничего не стоит связаться с вами, назначить где-нибудь встречу и исчезнуть
на неделю или на месяц, оставив вас взамен. Как вы на это смотрите? Конечно,
я могу тем временем свести на нет все, что вы попытались предпринять. Что с
того? Это даже придаст пикантность вашему пребыванию в Сен-Жиле.
Ненависть сковала мне губы, а он, приняв мое молчание за согласие,
продолжал:
— Вы вряд ли встретились с моей Белой. Не хватило бы времени, да и
возможности, полагаю, не представилось. У нее в Вилларе небольшой
антикварный магазин, и я зову ее Бела потому, что она воображает, будто она
— потомок венгерских королей. Готовит — как ангел, и это не единственное
ее достоинство. Я езжу к ней время от времени, когда меня очень уж одолевает
скука. Естественно, если мы с вами придем к соглашению, она будет частью
сделки. Вы не пожалеете о встрече с ней, это я вам обещаю.
Я все еще не отвечал.
— Что до меня, — продолжал он, — если вам удастся обмануть Белу, как
и всех остальных, это только прибавит остроты моей следующей встрече с ней.
Я встал с кресла. Он тоже встал, направив на меня дуло пистолета.
— Давайте кончать. — проговорил я. — Мне вам сказать больше нечего.
— А мне есть что, — ответил он. — Вы не заметили, что не задали мне
ни одного вопроса. Разве вы не хотите знать, что я сделал за эту неделю?
Мне это было неинтересно. Он позвонил из Девиля. Я предполагал, что он
провел всю неделю там. Спрятаться в Девиле можно было не хуже, чем в любом
другом городке.
— Нет, — ответил я. — По правде говоря, мне это безразлично. Это
меня не касается.
— Еще как касается, — возразил он. — Имеет к вам самое прямое
отношение.
— Каким образом?
— Сядьте на минуту, — сказал он, — и я все вам объясню.
Он щелкнул зажигалкой, и в свете пламени я ее узнал. А затем увидел,
что и пиджак на нем тоже мой. Но не тот, который был на мне в Ле-Мане.
— Теперь поняли? — спросил он. — Я вел честную игру, как и вы. Если
вы заняли мое место, — хотя откуда мне было знать наверняка, все это было
авантюрой, — как мог я не занять ваше хотя бы из спортивного интереса? Я
отправился в Лондон. В вашу квартиру. И прилетел только сегодня.
Я изумленно глядел на него, вернее, не на него, а на его силуэт. Когда
за эту неделю я вспоминал о нем, он представлялся мне фантомом, кем-то, кого
больше не существует, призраком, тенью. И если бы я вздумал облечь призрак
плотью, я поместил бы его в Париж, на юг, в Италию или Испанию, куда угодно,
только не в мою собственную жизнь, не в мой собственный мир.
— Вы жили в моей квартире? — спросил я. — Вы пользовались моими
вещами?
Его двуличность, его вопиющая наглость, его посягательство на мои права
ошеломили меня. Я не верил своим ушам. Неужели не нашлось никого, кто бы ему
помешал?!
— Почему бы и нет? — сказал он. — Вы ведь так же поступили в
Сен-Жиле. Я оставил вам свою семью. Вы распорядились с ними так, как вы мне
рассказали. Иначе, чем распорядился бы я, но на этот риск я шел. Вряд ли вы
вправе обвинять меня в том, что я играл не по правилам.
Я пытался думать. Пытался представить себе место действия. Привратник в
вестибюле дома кивнет и пожелает доброго утра или доброго вечера. Женщина,
убиравшая у меня в квартире, никогда не приходит раньше половины
одиннадцатого, когда меня уже нет дома. Вечером, если я не ухожу ужинать к
друзьям, я готовлю себе сам. Большинство знакомых считает, что я еще не
вернулся из отпуска. Вряд ли мне станут звонить или писать. В полном
замешательстве я все же старался найти какое-нибудь доказательство того, что
он лжет.
— Откуда вы узнали, куда надо ехать? — спросил я. — Как вам это
удалось?
— Бедный мой дурачок, — ответил он, — в чемодане были ваша визитная
карточка, ваша записная книжка и чековая книжка, ваши ключи, ваш паспорт --
все, что могло мне понадобиться, было там. Я даже сумел изменить число
переезда через Ла-Манш - - на пароме оказалось свободное место. Подменить
вашу скромную, склонную к уединению особу оказалось проще простого. Я
получил огромное удовольствие. Ваша квартира — идеальный приют для
человека, жаждущего отдохнуть. После шума и суматохи Сен-Жиля я чувствовал
себя в раю. Я перерыл ваши ящики, перечитал ваши письма, расшифровал ваши
заметки для лекций, взял деньги по вашим чекам, — к счастью, вашу
довольно-таки неразборчивую подпись оказалось нетрудно подделать. Я провел
пять дней в полном и абсолютном безделье — то самое, что мне было нужно.
Наконец-то я осознал комизм и справедливость ситуации. Я играл
человеческой жизнью, он — нет. Я приложил силы, чтобы изменить отношения в
его семье, он всего лишь бездельничал и наслаждался досугом. Я совал нос в
его дела, он — только в мои бумаги и вещи. Затем я вспомнил, что известие о
кончине Франсуазы, в тот же день помещенное в газетах, застало его в Девиле.
Значит, он все же вернулся.
— Если вам так понравилась уединенная жизнь в Лондоне, — спросил я,
— почему вы возвратились во Францию?
Я чувствовал, что он не сводит с меня глаз. Ответил он не сразу, и
когда, наконец, заговорил, в голосе его было замешательство.
— Вот тут я виноват перед вами, — сказал он, — хотя не больше, чем
вы передо мной, ведь то, как вы изменили контракт, могло ввести меня в очень
большие убытки. Дело в том... — Он остановился, подбирая слова. — ...Дело
в том, что пяти дней в Лондоне оказалось для меня достаточно. Я не мог
больше вести вашу скучную, добродетельную жизнь. Со временем кто-нибудь
приехал бы, пришли бы письма от друзей, мне позвонили бы из университета, и
хотя никогда раньше я не ставил под сомнение ни свою способность сыграть
чужую роль, ни владение английским — во время войны у меня было достаточно
практики и в том, и в другом, — мне не хватало, как я обнаружил, вашей
потрясающей самоуверенности. Поскольку я был намерен воспользоваться вашим
именем, самым простым было изменить ваш образ жизни. Это, сказать по правде,
я и осуществил.
Я ничего не понимал. Я не мог уследить за его мыслью. О чем он говорит?
— Что вы имеете в виду? — спросил я. — Как вы могли изменить мой
образ жизни?
Я слышал, как он вздохнул в темноте.
— Возможно, я нанесу вам удар, — сказал он, — так же, как для меня
было ударом узнать о переменах в Сен-Жиле. Первым делом я написал в
университет и отказался от места. Затем сказал домовладельцу, что намерен
уехать за границу и квартира мне больше не нужна, и, поскольку в Лондоне
свободных квартир так же мало, как в Париже, он был только рад, что я --
вернее, вы — съехал без промедления. Мебель вашу я велел продать с торгов.
И, наконец, узнав в банке, сколько денег у вас на счету, я получил по чеку
ровно такую сумму. Как вы помните, там была пара сотен фунтов. Не состояние,
но вполне достаточно, чтобы обеспечить меня месяца на два, пока что-нибудь
не подвернется.
Я пытался уразуметь то, о чем он говорил, заставить себя понять, что
это произошло в действительности, представить свое бывшее . Но видел я
лишь неясную тень в моей одежде, тень, которая сумела за несколько часов
лишить это всего, разрушила всю его жизнь.
— Как вы могли получить французскую валюту? — сказал я. — Это
невозможно. Кто поменял бы вам двести фунтов стерлингов на франки? Вам могли
выплатить только по туристскому чеку, а я уже истратил из него три четверти.
Он кинул окурок на пол и раздавил его каблуком.
— В этом была самая шутки, — сказал он. — У меня есть
приятель, который устраивает такие вещи, и он провернул для меня это дельце
за считанные часы. Я никогда не узнал бы о том, что он в Лондоне, если бы вы
не дали ему свой адрес — не представляю зачем, — но при сложившихся
обстоятельствах это было подарком свыше. Когда он позвонил в понедельник
утром, я страшно удивился и только тогда узнал, что вы в Сен-Жиле. Суть в
том, что, если я вас не убью, а вы не согласитесь на мой план водить всех за
нос и время от времени жить жизнью друг друга, что вас ждет? У вас просто
\textit{нет} будущего.
Наконец-то до меня дошел полный смысл его слов. Если я не захочу
ставить себя в дурацкое положение и писать университетскому начальству, что
произошла ошибка и по зрелом размышлении я решил не уходить, я останусь без
работы. У меня не было денег, не считая нескольких ценных бумаг. У меня не
было квартиры и, если я не поеду как можно быстрей в Лондон, не будет
мебели. Я просто не существую. То мое , которое раньше жило в Лондоне,
исчезло навсегда.
— Разумеется, — сказал он, — я не намеревался возвращаться домой. Я
собирался развлечься на ваши деньги где-нибудь в Европе. Мой приятель — маг
и волшебник, когда дело касается валюты. Он мог положить мои деньги в банк
любой страны — здесь, во Франции, в другом месте, — где бы я ни пожелал.
Для начала я имел в виду какое-нибудь уютное местечко на Сицилии или в
Греции. Взял бы с собой для компании Белу. Возможно, в дальнейшем она мне
надоела бы, но не сразу. У венгерок есть особое очарование. Как говорят
американцы, они . Но теперь, — он внезапно замолчал и
пожал плечами, — смерть бедняжки Франсуазы довольно сильно изменила мои
планы. В прошлом обедневший провинциальный граф, я, если повезет, могу стать
миллионером.
Он встал, все еще держа меня под прицелом.
— Забавная вещь, — сказал он, — и говорит о моей мягкотелости, но,
независимо от денег и нового будущего, когда я ехал сюда сегодня из Девиля,
я чувствовал себя взволнованным. Кругом было так красиво, такие краски! В
конце концов, это моя страна, мы с ней одно целое. Знает Бог, замок
разваливается на глазах, и земля вокруг запущена и неухожена, но это мне не
важно. Место, где вы родились, откладывает на вас свой отпечаток. Я не
забочусь о нем, проклинаю его, воюю против его влияния, в точности так же,
как проклинаю свою мать по той же самой причине. И при том, — он
рассмеялся, и я видел, как он махнул рукой, — и при том по пути сюда из
Девиля я чувствовал, что хочу ее видеть. Как ни странно, мне недоставало ее
все это время. Она — сущая ведьма, она груба и жестока, но она понимает
меня, а я — ее, и это больше того, чего достигли вы, пробыв здесь неделю.
— Неожиданно он потряс меня за плечо, дружески, даже нежно. — Ну, полно,
— сказал он, — я не хочу вас убивать. За многое я вам благодарен.
Он вытащил бумажник... мой.
— Этого вам хватит на некоторое время, — продолжал он. — Какой мне
резон вас обманывать... Если вы все же надумаете когда-нибудь снова
разыграть комедию и провести в Сен-Жиле хотя бы несколько дней, буду рад вам
услужить. Как насчет этого? А теперь, пожалуй, пора кончать маскарад и
браться за переодевание.
Я молчал. Я старался припомнить, что мне говорил кюре. Что-то о будущем
и о том, что каждый день нашей жизни — дар. Он уже вернулся в деревню и
сейчас ставит на место велосипед. В замке скоро ужин, и все удивляются, куда
я исчез. Возможно, Мари-Ноэль, встревоженная моим долгим отсутствием,
поджидает меня на террасе. Я принялся раздеваться.
Обмен платьем в темноте был для меня пыткой. С каждым предметом одежды,
который я снимал, от меня уходила частица моего нового . Раздевшись
догола под прицелом пистолета, я сказал:
— Убейте меня. Я не хочу жить.
— Глупости, — откликнулся он. — Никто не отказывается от жизни. К
тому же я не хочу вас убивать. Это потеряло смысл. — Говоря это, он
принялся скидывать с себя одежду и, видя, что мне трудно одеваться, спросил:
— Что с вашей рукой?
— Я обжег ее, — сказал я, — сунул в огонь.
— Огонь? — переспросил он. — В замке был пожар?
— Нет, — ответил я. — Всего лишь костер неподалеку.
— Какое легкомыслие, — сказал он. — Вы же могли навсегда искалечить
руку. Как же вы поведете машину?
— Ничего, — сказал я, — рана уже заживает.
— Передайте мне повязку. Не могу же я появиться без нее.
Моя бывшая одежда казалась мне тесной, словно материя села. Все было не
впору. Я редко носил костюм, который он выбрал из моего гардероба. Стоя
перед ним одетый, готовый в путь, я чувствовал себя так, словно на мне
платье, из которого я давно вырос, словно я втиснулся в свою школьную форму.
А он удовлетворенно вздохнул:
— Так-то лучше. Теперь я снова стал самим собой. — Он подошел к окну.
— Лучше выберемся с этой стороны, — сказал он. — Безопасней. Эта
сплетница Жюли, возможно, у себя в сторожке. Еще одна злобная ведьма. Вы,
вероятно, и ее полюбили.
Он вылез в окно, я — за ним. Воздух был напоен сладким запахом
заброшенного сада. Прыгая на землю, я задел плечом виноградную лозу.
— Прошу прощения, — сказал он, — но вам придется идти впереди до
того места, где я оставил машину.
Я, спотыкаясь, прошел через сад, перешел поле. Возле ограды смутно
вырисовывался силуэт старой белой лошади. Она заржала, увидев нас, и
скрылась.
— Бедный старина Жекоб, — сказал мой спутник, — он свое отслужил. У
него стерлись все зубы... он ест с трудом. Придется потратить на него пулю,
чтобы облегчить его мучения. Как видите, я тоже бываю порой сентиментален...
Нас обступил темный лес. Даже теперь я не мог быть ни в чем уверен,
даже теперь он мог убить меня, если это отвечало его планам, и покончить со
мной навсегда. Я шел сквозь мрак, с трудом передвигая ноги, по мху, через
подлесок, у моего не было больше ни настоящего, ни прошлого — ни
мыслей, ни чувств.
— Вот ваша машина, — внезапно сказал он.
Мой собственный , обляпанный грязью, стоял у обочины лесной
дороги. Как и одежда, которая была сейчас на мне, он, казалось, съежился,
возник из прожитого уже этапа моей жизни. Я похлопал рукой по капоту.
— Забирайтесь, — сказал он.
Я уселся на знакомое сиденье, включил фары и зажигание.
— Дайте задний ход, — сказал он, — выведите ее на дорогу.
Он сел рядом со мной, и мы тронулись с места. Свернули на лесную дорогу
и проехали по ней до вершины холма. Внизу светились окна Сен-Жиля. Часы
пробили восемь.
— Вам будет, возможно, не так легко, — медленно сказал я. — Они
стали другими. Я имею в виду вашу мать, и Бланш, и Поля, и Рене. Только
девочка осталась прежней. Девочка не изменилась.
Он засмеялся.
— А хоть бы и изменилась, — сказал он. — Она скоро сделалась бы
снова моей. В ее мире есть только один кумир — я.
Мы проехали вдоль липовой аллеи, пересекли по мосту ров. У ворот я
остановился.
— Дальше я машину не поведу, — сказал я. — Это опасно.
Он вышел и стал рядом — зверь в чаще, — втягивая носом воздух.
— Изумительно, — сказал он. — Так пахнет только здесь. Это --
Сен-Жиль.
Теперь наконец, когда все было решено, он разрядил пистолет и вместе с
патронами положил в карман.
— Желаю удачи, — сказал он, затем добавил с улыбкой: — Слушайте.
Он сунул два пальца в рот и свистнул. Раздался долгий, пронзительный
звук. И почти сразу ему ответил лаем Цезарь. Не яростным, не так, как стал
бы лаять на чужака; возбужденный, визгливый лай переходил в вой, вой — в
поскуливание. Свист все продолжался и продолжался, заглушая остальные звуки.
— Этому фокусу вы не научились? — спросил он. — Ясное дело, нет.
Откуда вам было его узнать!
Он улыбнулся, помахал рукой и прошел в ворота на подъездную дорожку.
Взглянув на террасу, я заметил на ступеньках в свете фонаря над дверями
чью-то поджидающую его фигуру. Это была Мари-Ноэль. Когда она увидела, как
он идет большими шагами по дорожке ко входу в замок, она с криком сбежала к
нему вниз. Он подхватил ее на руки, закружил, и они поднялись на террасу.
Оба вошли внутрь. Пес все еще скулил.
Я сел в машину и тронулся с места.
ГЛАВА 27
Делал я все, как автомат. Свернул на липовую аллею, затем направо, на
дорогу в Виллар. Путь был такой знакомый, даже в темноте, что я вел машину
механически. Ехал осторожно, так как обожженная рука все еще напоминала о
себе и я сознавал - - в той мере, в какой был на это способен, что не могу
рисковать — ошибка приведет и , и меня в канаву. Я сосредоточил все
внимание на руле и дороге, и усилие, которого это потребовало, вытеснило
мысли обо всем ином. Я не пытался представить себе жизнь, которая осталась
позади. Казалось, когда он переступил порог и вошел внутрь, опустился
железный заслон и отгородил от меня замок и его обитателей, и я должен
теперь прятаться, должен искать укрытия во мраке.
Приезд в Виллар принес странное облегчение. Дороги таили в себе угрозу:
это были нервные нити, ведущие обратно в Сен-Жиль. Виллар внушал доверие, по
освещенным улицам прохаживались люди. Я повернул в нижнюю часть города и,
проехав мимо рыночной площади, остановился у городских ворот. Посмотрел на
противоположную сторону канала: высокое окно, выходящее на балкон, было
открыто, в комнате горел свет. Бела была дома. Когда я увидел свет в ее
окне, что-то во мне дрогнуло, что-то замершее с той минуты, как мы с Жаном
де Ге обменялись одеждой. Железный заслон был между мной и замком, а не
между мной и Белой. Она не подпадала под табу. Свет в ее комнате, ласковый,
радушный, говорил о реальности, о подлинных вещах. Для меня было теперь
очень важно отличать подлинное от ложного, а я уже больше не мог сказать,
что — что. Бела скажет мне это, Бела поймет.
Я вылез из машины и прошел по пешеходному мостику к балкону. Вошел в
комнату через застекленную дверь. В комнате было пусто, но я слышал шаги
Белы в кухоньке за коридором. Я ждал, и через минуту она была тут. Постояла
на пороге, глядя на меня, затем закрыла дверь и подошла поближе.
— Я тебя не ждала, — сказала она, — но это неважно. Если бы я знала,
что ты приедешь, я бы повременила с обедом.
— Я не голоден, — отозвался я, — я ничего не хочу.
— Ты плохо выглядишь, — добавила она. — Садись, я принесу тебе
чего-нибудь выпить.
Я сел в глубокое кресло. Я еще не решил, что ей сказать. Бела принесла
мне коньяк и смотрела, как я его пью. Коньяк немного согрел меня, но
оцепенение не прошло. Я чувствовал под рукой подлокотник кресла, в его
прочности была безопасность.
— Ты был в больничной часовне? — спросила Бела.
Я уставился на нее. Понадобилось время, чтобы понять, о чем она
говорит.
— Нет, — ответил я. — Нет, я был там утром. — Я приостановился. --
Спасибо за статуэтки. Мари-Ноэль была очень довольна. Она уверена, что они
— те самые, после починки. Ты была права, когда посоветовала так ей
сказать.
— Да, — отозвалась Бела, — я думала, это будет лучше.
Она с состраданием смотрела на меня. Вероятно, я казался ей
принужденным, странным. Должно быть, она думала, что я все еще не оправился
от потрясения, вызванного смертью Франсуазы. Пожалуй, будет лучше не
разубеждать ее. Однако я колебался. Мне нужна была ее помощь.
— Я приехал, — начал я, — потому что не знаю точно, когда мы снова
увидимся.
— Естественно, — сказала она. — Следующие несколько дней, даже
несколько недель, будут очень тяжелыми.
Следующие дни... следующие недели... Они не существовали. Сказать это
ей было нелегко.
— А как девочка? — спросила Бела. — С ней все в порядке?
— Она держалась молодцом, — сказал я. — Да, с ней все в порядке.
— А мать?
— Мать — тоже.
Бела все еще не спускала с меня глаз. Я увидел, что она рассматривает
мою одежду. Она не знала этого костюма. Он был из твида — в отличие от того
черного, который я надел после смерти Франсуазы. Рубашка, галстук, носки,
туфли — ничего этого Бела не видела раньше. Наступила неловкая пауза. Я
чувствовал, что должен оправдаться, дать ей какое-то объяснение.
— Я хочу поблагодарить тебя, — сказал я. — Всю эту неделю ты
проявляла удивительное понимание. Я очень тебе благодарен.
Бела не ответила. И внезапно в ее глазах мелькнула догадка — вспышка
интуиции, которая рождается у взрослого, слушающего признание ребенка. Через
секунду она опустилась на колени возле меня.
— Значит, он вернулся? — сказала она. — Тот, другой?
Я посмотрел на нее. Она положила руки мне на плечи.
— Мне следовало это знать, — сказала она. — Он увидел некролог в
газете. Это заставило его приехать обратно.
Ее слова принесли мне колоссальное облегчение, скованность и
принужденность тут же покинули меня. Так бывает, когда из раны перестает,
течь кровь, когда уходит боль, пропадает страх. Я поставил рюмку с коньяком,
как маленький, положил голову ей на плечо и закрыл глаза — нелепей не
придумать.
— Почему — ты? — спросил я. — Почему ты и никто другой? Не мать, не
дочка?
Я чувствовал ее ласковые ладони у себя на голове, они утешали,
успокаивали меня. Это была капитуляция, это был мир.
— Вероятно, не так легко было всех провести? — спросила Бела. --
Сперва и я ничего не подозревала... ни по виду, ни по манере говорить ничего
нельзя было сказать. Узнала я потом.
— Как? Что я не так сделал? — спросил я.
Бела рассмеялась. Ни насмешки — а ведь было над чем, — ни обидной
снисходительности, ни злорадства: в ее смехе была теплота, в нем было
понимание.
— Вопрос не в том, что и как ты сделал, а в том, какой ты сам. Только
совсем глупая женщина не отличит одного мужчину от другого в постели.
Ответ прозвучал резко, но мне было все равно, лишь бы Бела не отходила
от меня.
— У тебя есть нечто, — сказала она, — чем он не обладает. Вот почему
я догадалась.
— Что это такое, то, что у меня есть? — спросил я.
— Можешь назвать это tendresse\footnote{Нежность \textit{Фр.)}.}, --
сказала Бела, — я не знаю другого слова.
Затем неожиданно спросила, как меня зовут.
— Джон, — ответил я. — Даже имя у нас общее. Рассказать тебе, как
все это случилось?
— Если хочешь, — ответила она. — О многом я догадываюсь. С прошлым
покончено для вас обоих. Сейчас надо думать о будущем.
— Да, — сказал я, — но не о моем — об их будущем.
И когда я это произнес, во мне внезапно вспыхнула твердая уверенность,
что так оно именно и есть, я не погрешил против истины. Мое старое из
Ле-Мана было мертво. Тень Жана де Ге тоже исчезла. На их месте возникло
нечто новое, не имеющее субстанции, не облеченное еще в плоть и кровь,
рожденное чувством, которое пребудет вечно, — пламя внутри телесной
оболочки.
— Я люблю их, — сказал я. — Я навечно стал их частицей. Я хочу,
чтобы ты это поняла. Я никогда больше их не увижу, но благодаря им я живу.
— Я понимаю, — сказала Бела. — Это в равной мере относится к ним.
Они тоже живут благодаря тебе.
— Если бы я мог тебе поверить, — сказал я, — остальное не имело бы
значения. Тогда все в порядке. Но к ним вернулся он. Все будет по-прежнему.
Все начнется сначала: равнодушие, уныние, страдания, боль. Если это их ждет
впереди, мне лучше пойти и повеситься на ближайшем дереве. Даже сейчас...
Я посмотрел через ее плечо на мрак за окном, и мне вдруг почудилось,
что железный заслон стал прозрачным, что я стою рядом с \textit{ним} в
замке, вижу, как \textit{он} улыбается, вижу, как смотрят на него маман, и
Мари-Ноэль, и Бланш, и Поль, и Рене, и Жюли тоже, и ее сын Андре.
— Я желаю им счастья, — сказал я, — но не так, как видит это он. Я
хочу, чтобы вырвался наружу тот огонек, тот родник, что скрывается у них в
груди; он заперт, но он там есть, Бела, я это знаю, я видел его, и он ждет,
чтобы его освободили.
Я замолчал. Наверно, я говорил глупости. Я не мог выразить свою мысль.
— Он — дьявол, — сказ
Закладка в соц.сетях
