Жанр: Драма
Козел отпущения
...едии, я протянул ему
руку, и он церемонно ее пожал, словно скрепляя договор. Интересно, подумал
я, что это — прощение моих собственных недавних просчетов или мне отпущены
и те грехи, в которых виноват был не я?
Поль повернулся и вошел в дом, а я остался стоять на месте, глядя на
силуэты черно-белых коров на фоне темных деревьев, чувствуя, как от высокой
травы крадется по ногам первый вечерний холодок. Так как я был один и мне
никто на мешал, я попробовал помолиться за Франсуазу, умершую из-за нашего
равнодушия и невнимания, ведь во время заупокойной службы в церкви или в
больничной часовне я должен играть роль ее мужа и моя молитва будет обманом.
Когда, нарушив тишину, раздался торжественный церковный благовест и я
присоединился к остальным, уже собравшимся в холле, я узнал, что мы не
пойдем в церковь через деревню, как это было в воскресенье, а отправимся
торжественно на машинах. Обе они уже стояли у входа, Гастон в шоферской
форме за рулем первой, Поль — за рулем второй. Трое женщин в глубоком
трауре и Мари-Ноэль сели в машины в определенной последовательности, о
которой, видимо, еще раньше договорились: сперва графиня, я и девочка в
, Бланш и Рене — в машину Поля.
Мы медленно проехали в ворота и пересекли мост, предваряя похоронный
кортеж, который пройдет этим путем в пятницу, через две минуты вылезли из
машин и так же медленно, тем же тихим шагом вошли в церковь и, как в прошлый
раз, заняли наши места в первом ряду.
Преклонив колена во время службы, я спрашивал себя, о чем пылко или
смиренно заклинают небо те, кто стоят со мной рядом, о чем они просят — о
вечном покое для души Франсуазы или о прощении для самих себя, и мне
подумалось, что обе эти молитвы настолько схожи, что сливаются в одну, ведь
конечной целью всех заупокойных молитв является избавление от тревог и
страданий. Черные вуали, накинутые на головы матери, дочери и невестки,
придавали сходство их фигурам, казалось, это три воплощения одного существа,
триптих одного облика. Горевали они или только делали вид, я не знал; лишь
глядя на Мари-Ноэль, чьи коротко стриженные волосы были ничем не покрыты, я
мог предположить, о чем скорбят закутанные фигуры: об утраченной невинности,
об ушедшей юности, обо всем, что было и прошло.
Когда служба закончилась, мы поехали в Виллар, чтобы зайти в больничную
часовню. Как ни странно, это оказалось не так мучительно и жутко, как я
ожидал. Подгримированная, неизменно далекая от нас Франсуаза больше не была
той, кого все мы так или иначе предали; я глядел на нее, как на мумию,
пролежавшую в саркофаге много десятков столетий и наконец обнаруженную в
Египте в каком-то захоронении. Я не спускал глаз с девочки, опасаясь слез и
испуга, но не увидел ни того, ни другого. Она с интересом смотрела на двух
монашенок, на свечи, на цветы, и я понял, что у нее, как, возможно, у всех
остальных, часовня не вызывала печали и сожаления, лишь любопытство да
удивленный интерес. Когда мы вышли, единственным, кто плакал, была Рене. Я
заметил, как она сунула руку в карман за платком и Мари-Ноэль, покраснев,
отвернулась, смутившись при виде слез взрослой женщины.
Было около половины девятого, когда мы, наконец, вернулись в замок
вместе с кюре, приглашенным к обеду. Графиня, которая еще ни разу при мне не
спускалась в столовую, заняла место напротив меня у другого торца стола, и
ее присутствие придало трапезе, несмотря на грустный повод, особый,
парадный, характер. Этот траурный обед мало чем отличался от новогоднего.
Как это ни нелепо, я ждал, что вот-вот войдет Гастон с индейкой или гусем на
блюде. Не хватало шоколадок в цветных обертках и пучка омелы, свисающего с
потолка. Голоса, вначале тихие, приглушенные, становились громче по мере
того, как обед подвигался к концу, и, когда подали десерт и все, вслед за
графиней, перешли в гостиную, взяв поднос с чашечками кофе, мне стало
казаться, что, стоит слугам уйти, мы наденем бумажные колпаки, начнем играть
в фанты или печь на огне каштаны. И только когда кюре отправился домой,
графиня в первый раз позволила себе расслабиться; взглянув на нее, я увидел,
что лицо ее вдруг посерело, на лбу выступили капли пота и покатились по
щекам, глаза, беспокойно перебегавшие с предмета на предмет, стали
безжизненными, отсутствующими. Поль вышел из гостиной вместе с кюре, а
Бланш, Рене и Мари-Ноэль рассматривали какую-то книжку и ничего не заметили.
— Сейчас я отведу вас наверх.
Она посмотрела на меня, словно не понимая, затем, когда я протянул ей
руку, дрожа оперлась на нее. Я громко сказал, чтобы все слышали:
— Думаю, будет куда удобней, если мы вместе посмотрим списки в вашей
комнате.
Графиня выпрямилась, крепче ухватилась за мой локоть и по пути к двери
сказала чистым твердым голосом:
— Доброй ночи, всем доброй ночи. Не беспокойтесь, у нас с Жаном есть
дела, которые мы предпочитаем обсудить наверху.
Все тут же поднялись, и Бланш, подойдя к нам, сказала:
— Вам не следовало спускаться, маман. Это для вас слишком большая
нагрузка.
В ее словах было достаточно яда, чтобы вызвать ответную реакцию, --
графиня тут же обернулась, перестав держаться за меня, и колко ответила:
— Когда мне понадобится твой совет, я тебе сообщу. Нам надо до
завтрашнего вечера надписать адреса на четырехстах конвертах. Неплохо было
бы начать это уже сейчас. Мари-Ноэль может тебе помочь.
Мы вышли из гостиной и поднялись вместе по лестнице на второй этаж.
Остановившись на секунду, чтобы отдышаться, графиня спросила:
— Почему я это сказала? Для чего эти приглашения?
— На похороны, — ответил я. — Похороны, которые будут в пятницу.
— Чьи похороны?
— Франсуазы, — ответил я. — Она сегодня умерла.
— Да, конечно, — отозвалась графиня. — Я на секунду забыла. Я думала
о том времени, когда мы составляли списки приглашенных на помолвку Бланш. Мы
отдали их печатать, и ни одно не было послано.
Она снова оперлась на мою руку, и мы одолели следующий марш. Когда шли
по коридору к ее комнате в башне, мне показалось, что тени вокруг нас
сгустились, а тишина стала еще глубже, точно мы возвращаемся в прошлое,
никогда не покидавшее этого места.
Шарлотта открыла нам дверь, и по ее лицу я сразу понял, что она чем-то
напугана. Метнув на меня подозрительный, встревоженный взгляд, она шепнула,
когда графиня прошла в комнату:
— Коробочки исчезли.
— Знаю, — сказал я. — Я их унес.
— Зачем? — спросила она. — Они мне понадобятся сегодня вечером.
— Нет, — сказал я.
Вслед за графиней я прошел мимо нее в спальню и сказал:
— Разденьтесь и ложитесь в постель, маман. Может быть, вы уснете,
может быть — нет. Так или иначе, это не имеет значения. Эту ночь я проведу
здесь, с вами.
Ее тень, распластавшись по всему потолку, чудовищная, похожая на
ведьму, сливалась с тяжелыми портьерами и пологом кровати, но когда она
обернулась ко мне, тень съежилась, спустилась на пол, и улыбка, с которой
графиня взглянула на меня, была улыбкой хозяйки дома, которая внизу, в
столовой, противопоставив трагедии свой ум и гордость, превратила траур в
торжество.
— Мы поменялись ролями, — сказала она. — Немало воды утекло с тех
пор, как один из нас лежал в постели, а другой охранял его сон. Однажды --
тебе было тогда двенадцать — у тебя поднялась температура. Я сидела у твоей
постели и смачивала тебе лицо. Ты это собираешься делать сегодня ночью?
Она засмеялась и, позвав Шарлотту, махнула рукой, чтобы я ушел. Я вышел
в коридор и спустился в гостиную; там уже гасили свет, готовясь разойтись по
своим комнатам. Мари-Ноэль направлялась к лестнице рука об руку с Бланш;
теперь, когда день окончился, ее личико было белым от усталости.
— Ты придешь сказать , папа? — спросила она.
— Да, — пообещал я и прошел в столовую за сигаретами.
Вернувшись в холл, обнаружил, что Рене не последовала за остальными,
но, стоя на ступенях, поджидает меня. Это напомнило мне первый вечер в
замке, когда, держась за ручку двери, ведущей на террасу, я внезапно услышал
за собой ее шаги и увидел, что она стоит тут, на лестнице, в пеньюаре,
распущенные волосы падают до плеч. Сейчас в ней больше не было ни страсти,
ни исступления, она казалась мягче и мудрее и как будто чего-то стыдилась,
словно понимала, что сегодняшняя трагедия была между нами конечной
преградой.
— Значит, вы хотите от нас отделаться? От Поля и меня? — спросила
она. — Задумали это, как только вернулись из Парижа?
Я покачал головой.
— Ничего я не задумывал, тем более — заранее, — ответил я. — Эта
мысль пришла мне в голову сегодня вечером, на террасе. Вот и все. Если вам
мое предложение не нравится, забудьте о нем.
С минуту Рене молчала. Казалось, она что-то решает. Затем медленно
проговорила:
— Вы изменились, Жан. Я не имею в виду — после того, что случилось
сегодня. Это было ужасным ударом для всех нас; я имею в виду — за последние
несколько дней. Вы — другой.
— В чем же я переменился? — спросил я.
Она пожала плечами.
— Я не хочу сказать, что вы переменились по отношению ко мне. Я
поняла, что все эти месяцы служила для вас игрушкой. Вам было скучно, было
нечем занять свой досуг. Я случайно оказалась под рукой. Вы изменились
внутренне, стали жестче, более замкнутым.
— Жестче? — переспросил я. — По-моему, наоборот. Мягче, слабее во
всех отношениях.
— О, нет. — Рене задумчиво смотрела на меня. — Не только я заметила
это. Поль на днях сказал то же самое. Тогда, когда вы обожгли себе руку. Вы
отгородились не только от меня, но и ото всех остальных. Вот почему нас так
удивило, что вы предложили нам поездить по свету. Судя по вашим поступкам за
последнюю неделю, создалось впечатление, что хотите вы лишь одного:
вырваться отсюда.
Я в замешательстве глядел на Рене.
— Создалось такое впечатление?
— Честно говоря — да.
— Но это не так, — сказал я. — Я только о вас и думаю, день и ночь о
всех вас. О замке, о фабрике, о маман, о Мари-Ноэль, о всей семье — вы не
выходите у меня из головы. Уехать отсюда! Да это последнее, чего бы я
захотел!
Рене недоверчиво смотрела на меня.
— Я вас не понимаю, — сказала она. — Вероятно, не понимала и раньше,
только обманывала сама себя. Глупо с моей стороны. Вы никогда не были в меня
влюблены, даже чуть-чуть, верно?
— Сейчас я не влюблен в вас, Рене, — сказал я. — Не знаю, как
раньше, но сомневаюсь.
— Видите? — сказала она. — Вы стали жестче. Вы изменились. Вы даже
не считаете нужным притворяться. — Рене помолчала, затем медленно, словно
против воли, добавила: — Поль этого не говорит, но я уверена, думает, и я
тоже начинаю так думать... Вы хладнокровно подписали этот новый контракт,
рассчитывая... рассчитывая, что может произойти то, что произошло сегодня?
В ее тихом голосе звучала мольба, точно она испытывала и изумление, и
ужас при мысли, что человек, вскруживший ей некогда голову, способен на
такой поступок, мало того — как бы делает ее своей сообщницей.
— Если вы подозреваете, что я заключил этот контракт, полагая, что
Франсуаза умрет, то вы ошибаетесь, Рене, — сказал я.
Она облегченно вздохнула.
— Я рада, — сказала она. — Сегодня вечером, в больничной часовне, я
почувствовала внезапно, как ужасно то, что было между нами. Неделю назад я
не покинула бы Сен-Жиль, но теперь... — Она повернулась и стала подниматься
по лестнице, — ...теперь я знаю, что не могу больше здесь оставаться. Я
должна уехать отсюда — это для нас, для Поля и меня, единственная надежда
на будущее.
Я глядел, как она удаляется по коридору, и спрашивал себя:
действительно ли смерть Франсуазы заставила ее устыдиться или моя холодность
и равнодушие к ней как к женщине убили ее вожделение?
Я погасил свет и поднялся по лестнице в темноте. Мне подумалось, что
мое предложение им двоим, Полю и Рене, исходило не из моих уст — того
одинокого, замкнутого меня из прежней жизни — и не из уст Жана де Ге, чьей
тенью я стал; это было делом третьего, того, кто ни Жан, ни Джон, стал
сплавом нас обоих и, не имея телесного обличья — порождение не мысли, а
интуиции, — принес нам обоим свободу.
Мари-Ноэль просила зайти к ней перед сном, и, пройдя сквозь
двустворчатую дверь, я поднялся в башенку по винтовой лестнице и переступил
порог, думая, что девочка еще не разделась и молится у своего самодельного
аналоя. Но долгий день взял, наконец, свое. Мари-Ноэль была в постели. Она
спала. В ногах кровати стояли две зажженные свечи, между ними — утенок. В
руках девочки, сложенных на груди, спал целлулоидный младенец с проломленной
головой, а к изголовью была приколота бумажка, где я прочел следующие слова:
. Да, я ошибался, когда подумал, будто больничная часовня
не затронула ее воображения.
Я задул свечи и, оставив окно открытым, захлопнул ставни. Затем
спустился по башенной лесенке и прошел на противоположную сторону замка — в
другую, большую, башню. Здесь не горели свечи, светилась лишь одна лампа
возле постели, и лежавшая на подушках женщина, в отличие от девочки, не
спала. С бледного измученного лица на меня выжидательно смотрели ее запавшие
глаза.
— Я думала, ты никогда не придешь, — сказала графиня.
Я подтащил от печки кресло к самой кровати. Сел и протянул ей руку. Она
крепко ее сжала.
— Я отослала Шарлотту к ней в комнату, — сказала графиня. — Я
сказала ей: вы мне не нужны, сегодня обо мне позаботится господин граф. Ты
ведь хотел, чтобы я так сказала, верно?
— Да, маман, — ответил я.
Она сильней стиснула мне руку; я знал, что она будет держать ее всю
ночь как защиту против мрака и мне нельзя шевелиться, нельзя забрать ее,
иначе связь между нами ослабнет и смысл моего присутствия здесь будет
потерян.
— Я лежала и думала, — сказала маман. — Через несколько дней, когда
все останется позади, я переберусь в мою старую комнату внизу.
— Как вам угодно, — ответил я.
— Лежа здесь, я постепенно теряю память, — сказала графиня. — Не
знаю, где я — в настоящем или в прошлом.
Позолоченные часы на столике возле кровати громко тикали, маятник под
стеклянным колпаком неторопливо качался взад-вперед, и казалось, что минуты
идут очень медленно.
— Вчера ночью, — сказала графиня, — мне приснилось, что тебя нет в
замке. Ты снова воевал в рядах Сопротивления, и я читала во сне записку,
которую ты сумел мне передать в тот день, когда застрелили Мориса Дюваля. Я
перечитывала ее раз за разом, пока до жути не разболелась голова. Но тут ты
дал мне морфий, и сон исчез.
В Вилларе у Белы стояли небольшие часы в кожаном футляре, светящиеся
стрелки четко выделялись на темном циферблате, а тикали они так быстро и
тихо, словно билось живое человеческое сердце.
— Если вам приснится что-нибудь сегодня, — сказал я, — бойтесь. Я
буду рядом.
Я наклонился вперед и обожженной рукой погасил свет. И сразу же со всех
сторон надвинулись темные тени и поглотили меня. Мною завладело отчаяние,
прячущееся в темноте, а графиня принялась говорить в полусне, который я не
мог с ней разделить, и только слушал ее бормотанье под тиканье часов. Иногда
она громко вскрикивала и проклинала кого-то, иногда принималась молиться,
один раз разразилась неудержимым смехом, но ни разу за то время, что ее
преследовали бессвязные видения, не попросила о помощи и ни разу не разжала
пальцев на моей руке. Когда, вскоре после пяти часов утра, графиня, наконец,
заснула и я, наклонившись над ней, всмотрелся в ее лицо, я не увидел больше
на нем маски, скрывающей месяцы и годы страданий. Прежде измученное,
настороженное, оно показалось мне умиротворенным, расслабившимся и, как ни
странно, красивым, даже не старым.
ГЛАВА 24
Я знал, что теперь маман будет спать и я могу ее оставить. Я встал с
кресла, вышел из комнаты, спустился через безмолвный дом в гостиную и,
открыв стеклянные двери, вышел на террасу. Потом пересек ров и прошел под
каштанами в парк, к каменной Охотнице, стоящей в центре расходящихся от нее
дорожек. Воздух был холодный и прозрачный, как всегда перед рассветом, и
небо, потерявшее глубокую ночную черноту, посерело, словно отступая перед
натиском дня; звезды побледнели, отодвинулись, на западе стайка Плеяд уже
садилась за темные деревья. Отсюда, от статуи на вершине холма, мне были
видны замок, и деревня за ним, и церковка, пронзающая шпилем небо, и кучка
домов у церкви — они казались одной крестьянской усадьбой, — и
поднимающиеся к востоку поля, и лес за ними; все вместе делало Сен-Жиль
единым целым, состоящим из замка, церкви и деревни.
Я сидел у подножия статуи и ждал рассвета, и по мере того, как небо
бледнело и вокруг становилось светлей, замок и деревня приобретали объем и
четкий контур, сама земля, казалось, тоже облекалась плотью, от нее исходил
влажный острый запах, ночная влага и утренняя роса будто слились воедино,
чтобы сделать почву плодородной. Деревья окутывал белый туман, теплый и
рыхлый; вскоре он исчезнет, обнажив золотисто-багряные кроны. И вот, словно
по волшебству, не успело взойти солнце над вершиной холма за деревней, как
деревня проснулась. Казалось, прошла одна минута, а из труб уже потянулись
дымки, залаяли собаки, замычали коровы. Я больше не был оторван от людей, --
оцепеневший от усталости сторонний наблюдатель, я был одним из них, стал
частицей Сен-Жиля. Я подумал о кюре, пробудившемся навстречу новому дню, --
его безмятежное лицо омрачится, стоит ему вспомнить о несчастье, постигшем
обитателей замка; он, наверное, тут же вознесет молитву обо всех, кто понес
эту тяжелую утрату, и вера его, как талисман, оградит их от зла и, не имея
границ, обнимет всех, кто его окружает. Я подумал о неизвестных мне жителях
Сен-Жиля, которые пришли вчера в церковь на панихиду из уважения к Франсуазе
и стояли там, опустив головы и потупив глаза. Среди них были и Эрнест,
водитель грузовика, и Жюли, и ее внучек Пьер. И внезапно я понял, что меня к
ним влекло не любопытство, не сентиментальность и не пристрастие к
колоритным фигурам, но нечто более глубокое, более сокровенное — желание,
чтобы они благоденствовали, столь жгучее, что, хотя проистекало оно из
любви, оно казалось сродни страданию. При всей своей силе желание это было
вполне бескорыстным — ведь я и не помышлял о близости с ними — и
относилось самым удивительным образом не только к жителям Сен-Жиля и тем,
кто как бы сделался частью меня самого, кто спал сейчас за стенами замка, но
и к неодушевленным предметам — контуру холма за деревней, песчаным дорогам,
которые спускались с него, ползучему винограду на стенах дома управляющего,
лесным деревьям.
Чувство это становилось все глубже, казалось, оно пронизывает все мое
существо, точно так, как три дня назад боль от ожога отзывалась в каждой
клеточке моего тела, но сейчас то, что было в субботу бессмысленной
физической болью, перешло в охвативший всего меня душевный огонь.
Пока я сидел у подножия статуи, взошло солнце, растаял утренний туман.
Замок рельефно вырисовывался на фоне деревьев. Он еще спал. Но вдруг резко
распахнулись ставни в западной башне, громкий звук отчетливо донесся ко мне
через парк — и у высокого окна показалась фигура. Это была Бланш, и то, как
внезапно распахнулись ставни, заставило меня подумать, уж не бодрствовала ли
и она всю эту ночь и теперь, отчаявшись в том, что ей удастся заснуть,
отложила встречу со сном еще на двенадцать часов и, затопив свою холодную
комнату воздухом и светом, нехотя приветствовала новый день.
Я поднялся с места и пошел через парк к замку, но Бланш заметила меня,
только когда я пересек ров и стал под ее окном. Она хотела было захлопнуть
створки, но, прежде чем она успела это сделать, я крикнул:
— У меня болит рука! Ты не могла бы ее перевязать?
Бланш не ответила, но отошла в глубь комнаты, оставив окно открытым, из
чего я заключил, что, хотя я по-прежнему для нее не существую, она не
отказывается мне помочь. Подойдя к ее двери, я постучал и, не услышав
ответа, повернул ручку и вошел. Бланш стояла у стола с застывшим,
бесстрастным лицом, готовя свежую повязку. На ней был темно-коричневый
халат, зачесанные со лба волосы уже заколоты в узел. Постель была застлана.
Никакого беспорядка, все на месте, никаких брошенных как попало вещей --
ничто не говорило о бессонной ночи хозяйки этой холодной мрачной комнаты.
Только яркие цветы на аналое немного оживляли ее. Это были георгины того же
пламенного цвета, как те, что купила на рынке Бела, наполнив крошечную
гостиную своего домика жизнью и теплом.
Не глядя на меня, Бланш протянула руку, взяла мою и размотала повязку,
наложенную Белой в воскресенье. Она не могла не заметить, что повязка
отличается от той, которую сама она сделала мне в субботу, но не выразила
никакого удивления; она действовала, как автомат, молчаливо, равнодушно.
— Если ты дала зарок не говорить со мной, — сказал я, — ты нарушила
его вчера в больнице. Он потерял силу.
Бланш ничего не ответила и продолжала бинтовать мне руку.
— Пятнадцать лет назад, — продолжал я, — между нами встала смерть
одного человека. И только смерть другого вчера развязала твой язык. Не проще
ли будет для нас обоих, да и для всей семьи, если мы покончим с молчанием?
Лишенная покрова рука показалась мне вдруг беззащитной. Однако я мог ею
двигать, мог сжимать пальцы в кулак и не чувствовал боли. Бланш взяла новый
бинт и прикрыла ожог. Свежий, чистый, он приятно холодил кожу.
— Да, для тебя это будет проще, — сказала Бланш, не поднимая глаз, --
так же, как было проще дать Франсуазе умереть. Она больше не стоит на твоем
пути. Это облегчило твою жизнь.
— Я не хотел ее смерти, — сказал я.
— Ты солгал насчет группы крови, — сказала Бланш. — Ты лгал насчет
контракта. Ты все время лжешь, всегда лгал, все эти годы. Я не желаю
говорить с тобой ни сейчас, ни в будущем. Нам нечего сказать друг другу.
Она кончила накладывать повязку. Отпустила мою руку. Этот жест поставил
последнюю точку, подвел черту.
— Ты неправа, — сказал я. — Мне много надо тебе сказать. Если ты
считаешь меня главой семьи, ты обязана меня выслушать, пусть даже ты не
согласна со мной.
Она подняла на секунду глаза, затем отошла к комоду и положила в ящик
перевязочный материал.
— Возможно, получив наследство, ты решил, что ты всемогущ, — сказала
Бланш, — но деньги еще не дают тебе права на уважение. Я не считаю тебя
главой семьи так же, как все остальные. За всю свою жизнь ты не сделал
ничего, чтобы оправдать это званье.
Я посмотрел вокруг — на строгую холодную комнату, на мрачные
изображения бичуемого и распятого Христа, которые взирали на нее с голых
безликих стен, когда она лежала на своей узкой, высокой кровати, и сказал
ей:
— Потому-то ты повесила здесь эти картины? Чтобы они напоминали тебе о
том, что ты не должна меня прощать?
Бланш обернулась и посмотрела на меня: в глазах горечь, губы крепко
сжаты.
— Не издевайся над моим Богом, — сказала она. — Ты погубил все
остальное в моей жизни. Его оставь мне.
— А ты повесила бы эти картины в доме управляющего? — спросил я. --
Включила бы их в свое приданое, принесенное Морису Дювалю?
Наконец-то мне удалось сломить ее выдержку. Страдание многих лет
вырвалось наружу, мелькнуло в глазах внезапным пламенем, искривило губы.
— Как ты смеешь говорить о нем?! — вскричала Бланш. — Как смеешь
произносить его имя?! Ты думаешь, я могу хоть на миг забыть то, что ты
сделал с ним?!
— Нет, — сказал я. — Ты не забываешь этого. И я тоже. Ты не можешь
простить меня... Возможно, я сам не могу себя простить. Но почему же, в этом
случае, мы оба были так взволнованны вчера утром, когда узнали, что
Мари-Ноэль спускалась в колодец?
И тут произошло то, чего я давно ждал и чего боялся: на глазах Бланш
показались слезы и потекли по щекам; они не были вызваны болью или внезапной
утратой — детская невинность высвободила многолетнюю муку. Бланш подошла к
окну и стала там, глядя наружу, ее беззащитная спина выдавала чувства,
которые она пыталась скрыть. Сколько дней и часов провела она здесь, в
добровольном заточении, спросил я себя, сколько горьких мыслей о загубленной
жизни пробуждалось в ее душе, когда она сидела здесь, лежала в постели,
читала или молилась, и захлестывало ее, как волна? Но вот Бланш обернулась,
глаза ее уже высохли, она снова владела собой, хотя и стала более уязвима,
так как проявила при мне свое горе.
— Ну что, ты доволен? — сказала она. — Ведь тебя даже в детстве
забавляли мои слезы.
— Возможно, — сказал я, — но теперь — нет.
— В таком случае, — спросила Бланш, — чего ты ждешь? Почему ты все
еще здесь?
Я не мог просить прощения за чужой поступок. Козел отпущения всегда
виноват.
— На прошлой неделе я рассматривал альбом с фотографиями, — сказал я.
— Я нашел там наши детские снимки. И более поздние тоже. Групповые
карточки, снятые в verrerie. В этих группах был и Морис.
— Да? — сказала Бланш. — Что с того?
— Ничего, — ответил я. — Просто я пожалел о том, что случилось
пятнадцать лет назад.
Утратив на миг привычную невозмутимость — она никак не ожидала
услышать эти слова из уст брата, — Бланш подняла на меня глаза и, видя, что
говорю я искренне, без
...Закладка в соц.сетях
